Рождественская ночь.

«В рождественскую ночь людям требуется больше тепла, чем обычно».

впадают в пучину эмоций, подстраиваются под них, не сопротивляются. Не желают с ними бороться. Лишь поглотить каплю, хотя бы одну каплю вдохновения; захватить нужное, подмять под себя, достичь цели написать его — порыв, что тревожит глубоко, крепко обвивает каждую альвеолу, доводя до спазма и удушья. Бесконечно душный, слишком важный, удовлетворяющий все потребности разом. Порыв их души, который надо достичь. Пока мир не окрасился в серые тона тщедушной бессмысленности. Капля воды ударяется о металлическую поверхность раковины — скатывается вниз, по канализационным трубам, пропадает из виду. Лиза провожает ее опустошенным взглядом, бьет непонятный ритм указательным пальцем о край, не знает, куда деться. Лиза сильная: она способна выдержать любой удар на себе, пережевать и выплевать насмешку в лицо обидчика, проигнорировать проблему — любой сложности. Лиза устала. Она устала на постоянке проверять почту в телефоне, устала смотреть на белый кусок мольберта, каждый раз занося кисточку и не зная, какой след ею оставить, какой цвет выбрать: от насыщенного индиго до скучнейшего маренго. Жизнь потеряла краски, когда ее муза перестала давать тщедушную надежду на вдохновение, заплетающее свои узлы и петельки в ее сердце; когда эмоции, вызванные робкими касаниями кожи к коже, отдавались в душу равнодушием, а разговоры по ночам перестали иметь место в их жизни. Лиза прямолинейна до жути, смотрит на мир сквозь призму реализма и идёт лишь вперёд, не смотря на прошлое. Мишель — это буйный поток всепоглощающей энергии, энергетический вампир, не дающий в дальнейшем ничего. Она захватит тебя в свои объятия, покажет весь мир, заставит почувствовать, что ты можешь все, а потом уйдет, оставив после себя горький привкус поцелуя на губах. Попытка сохранить отношения приводит к провалу, а мысль о том, что их не должно было быть, укрепляется где-то в коре головного мозга, захватывая каждую борозду, не отстраняется. Но Лиза не хочет избавляться от привычного устоя жизни. Она хочет вновь ощущать спокойствие по утрам, теплые ладони на своих щеках, улавливать рецепторами аромат утреннего кофе — нежного, но крепкого, под стать Мишель. Встречать ее лучезарную улыбку, ощущать влагу в уголках глаз каждый раз — лишь бы она вновь утерла их, лишь бы прошептала успокаивающиеся слова, содержащие смысл не важный, но столь нужный в этот момент. Тарелка падает на пол, разбивается на части, осколки царапают кожу ног острыми краями. Словно ее сердце расходится по швам, не желая собираться по кусочкам, так и тарелка трескается, являясь далее не пригодной к использованию. Тишину оглушает громкий всхлип, сопровождающийся сползанием на пол.

***

Мишель не любит оправдываться: всегда говорит то, что думает, даже не пытаясь обдумать слова, дабы не обидеть или задеть. Ненавидит медлительность течения жизни, старается ухватить от нее все. Мишель не знает, куда деть дрожащие руки: тремор застигает ее в раздевалке, а паническая атака доводит до спазмов в горле, темных пятен перед глазами и колкого страха за собственную жизнь. Она смотрит в сторону, ищет телефон, надеется, что тот не потерялся: ночь в Рождество — штука непредсказуемая, а люди бывают странными и упертыми до скрипа в зубах. Не раз теряя свои вещи в раздевалке, Мишель так и не приучила себя их прятать в более скрытом месте от других. Вот и сейчас, в который раз проклиная себя, она сворачивается на полу клубочком, прижимает колени к груди, пытаясь унять холодный и склизкий комок тщедушной тревоги. Рождество — время, когда чудеса случаются. Когда волшебное чувство ожидания чего-то достигает своего апогея, доводя до зависимости к «счастью». Счастье — штука неуловимая, ужасная на вкус своей приторностью, ассоциируемая с мандаринами на столе и едва уловимым ароматом хвои. Жизнь скачет вперед, теряясь за горизонтом: так и годы молодости проходят мимо. Забытые в алкоголе, таблетках и упрямом чувстве «успеть везде», они оставляют тебя ни с чем, пока соленые слезы скатываются по холодным веснушчатым щекам, а тихий шепот, сопровождающийся мантрой, пытается успокоить нервы.

***

Губы мажут по коже, оставляют влажные следы на внутренней стороне бедра. мишель закидывает ногу Лизы себе на плечо — смотрит в ее сторону, подмечает приоткрытые губы и едва заметный прищур глаз в полумраке. Музыка оглушительно орет на фоне, еще немного, думает Лиза, и соседи придут недовольные, вызовут кого-нибудь, лишь бы остановить безумную смесь на немецком, звучащую из колонок Мишель. — Не нравится? — Спрашивает она и приближается, поглаживая ладонью холодную щеку лизы. — Нравится. — Выдыхает Лиза, притягивая к себе девушку, вовлекая в медленный, почти последний поцелуй. Вкладывает в него все то, что у нее осталось к мишель: всю ту горечь, которую она испытывала, просыпаясь в кровати одна; желание покрепче обнять в одинокие ночи, когда та улетала. поговорить и поделиться переживаниями, когда она не брала трубку или не отвечала на сообщения. Мишель это чувствует, покрепче стискивает Лизу в объятиях, прижимает к себе, не желая отпускать. Не желая бросать тоску, которой жила в отъездах. она легонько кусает нижнюю губу девушки, спускается ниже, оставляя следы на шее, представляя, как та будет смотреть на них в зеркале и вспоминать ее. Вспоминать еще долго. Долго-долго, не забывая до тех пор, пока сама Мишель не забудет. Делиться надо всем, а страданиями — в первую очередь. — Думает Мишель, невесело улыбаясь. Лиза тихонько всхлипывает, царапает плечи Гаджиевой, когда та начинает действовать активнее, но не сопротивляется. Лишь потом, когда они попрощаются уже навсегда, она долго будет смотреть на свои опухшие губы, а позже, лежа на кровати, пытаться забыть о ее руках на коже. О ее дыхании возле ушей: такое волнительное, торопящие события, но сладкое, оставляющее после себя желание покрепче впиться в губы, и не отпускать; желательно никогда. О ее улыбке, брошенной перед тем, как Лиза закрыла дверь: жестокая, насмехающаяся, словно говорящая: «ты пожалеешь». О ее слезах в уголках глаз, боли, что там отражалась, и «Лиза, ты такая дура-дура-дура, ты же понимаешь, что так нельзя». Нет, Мишель, — можно. Можно и даже нужно. Терпеть больше сил нет, а ждать, пока кто-то из них изменится — веры не осталось. Человека нельзя изменить, человека нельзя переубедить, если он верит в это, давно решил не менять устои жизни, пока не умрет. А умирать никто из них не планировал в ближайшие минимум лет сорок. Глупо лишать себя возможности увидеть будущее — это они понимали в молчаливом согласии друг с другом.

***

мишель смотрит в звездное небо, наблюдает за тем, как метель гоняет снег по воздуху, желая нагнуть все вокруг просто потому, что так захотелось. Смотрит и соглашается с ней, понимая ту, как себя. Мишель выдыхает пар в холодную неизвестность, направляется к автомобилю, холодной дрожью открывает дверь. Садится за руль и смотрит в пустоту перед собой. Мишель проводит свое Рождество в одиночестве, наедине с вином и бесконечной звездной вселенной. слушая вой ветра и прячась от холода в пледе. Пока не наступает утро.