Дорога домой: Хроники освобождения

Винокурня «Рассвет» встретила их теплым осенним вечером. Листья на виноградниках золотились, воздух был пропитан запахом созревшего винограда и древесным дымом. Это был дом — не только для Дилюка, но и для Кэйи, который провел здесь лучшие годы своей жизни. Кэйю разместили в отдельной комнате, с окнами на юг, где солнце светило с утра до вечера. Барбара и Далия остались на несколько дней, чтобы наблюдать за его состоянием, но постепенно, видя, что опасность миновала, вернулись в Мондштадт. Дилюк взял на себя заботу о брате. Он приносил ему еду, менял повязки, сидел рядом, когда Кэйе было особенно тяжело. Он делал это молча, без лишних слов, но Кэйа чувствовал каждое движение, каждое прикосновение. — Почему ты это делаешь? — спросил однажды Кэйа, когда слабость отступила достаточно, чтобы задавать опасные вопросы. — Потому что я помню, — ответил Дилюк, и в его голосе не было прежней колкости. — Я помню мальчика, который пришел к нам в поместье. Напуганного, молчаливого, но с таким взглядом, что сразу было ясно — этот не сдастся. Я помню, как мы дрались на деревянных мечах, и ты всегда хитрил, потому что был слабее. Я помню, как отец называл нас обоими своими сыновьями. Он помолчал, а потом добавил тише: — Я помню, что ты мой брат. Был. Есть. И, наверное, всегда будешь. Кэйа закрыл глаза. Он не плакал — он не позволял себе плакать уже много лет, но что-то внутри него сломалось, или, может быть, наоборот, срослось. — Я не знаю, кем я был, — сказал он. — Я не знаю, кем я стал. Но я знаю, кем хочу быть. И это… это здесь. Дилюк посмотрел на него, и в его глазах, обычно холодных и отстраненных, горел теплый, живой огонь. — Тогда оставайся, — сказал он просто. — Здесь. С нами. Со мной. Кэйа кивнул. И в этом кивке было больше, чем можно выразить словами.

***

Пока Кэйа восстанавливался на виноградниках «Рассвет», Джинн готовила ответный удар. Бумаги, изъятые у Фатуи, стали главным оружием — они содержали неопровержимые доказательства того, что операция по похищению капитана Ордо Фавониус была санкционирована лично Вторым Предвестником, Дотторе. Джинн созвала совет. В большом зале Ордо Фавониус собрались все ключевые фигуры — рыцари, советники, представители гильдий. Дилюк, оставив Кэйю на попечение Эльзера, приехал в Мондштадт, чтобы поддержать Джинн. — Сегодня, — начала Джинн, и голос ее звучал на весь зал, не терпя возражений, — я объявляю о расторжении мирного договора между Мондштадтом и Фатуи. Причина — нарушение суверенитета нашего города, похищение, а также шпионская деятельность на нашей территории. Зал взорвался гулом. Рыцари переглядывались, шептались, некоторые вскакивали с мест, но Джинн подняла руку, и тишина восстановилась. — У нас есть доказательства, — продолжила она, указывая на стопку документов, изъятых у Фатуи. — Отчеты, приказы, подписи. Мы предъявили их представителям Снежной. Ответа не последовало. Она помолчала, давая словам осесть. — С сегодняшнего дня вся деятельность Фатуи на территории Мондштадта запрещена. Их дипломатические представительства закрываются. Их корпорации и подконтрольные организации лишаются права вести дела в нашем городе. Въезд для граждан Снежной, связанных с Фатуи, временно приостановлен до выяснения обстоятельств. Тишина, наступившая после этих слов, была тяжелой, как нависшая перед грозой туча. — Это война? — спросил кто-то из зала. — Это защита, — ответила Джинн. — Мы не нападаем первыми, но мы больше не позволим нарушать наши границы. Если Фатуи захотят диалога — мы готовы говорить. Но только на равных. И только после того, как они признают свою вину и понесут наказание. Дилюк, стоявший у стены, медленно кивнул. — Я поддерживаю это решение, — сказал он. — И я прослежу, чтобы оно было исполнено. На следующий день гонцы разнесли весть по всем уголкам Тейвата. Реакция была разной. В Ли Юэ и Инадзуме отнеслись с пониманием — у каждого из этих государств был свой счет к Фатуи. В Сумеру и Фонтейне поддержали Мондштадт, но призвали к сдержанности. А в Снежной… в Снежной воцарилось молчание. Но Мондштадт не дрогнул. Город Свободы показал, что свобода — это не вседозволенность, а ответственность. И что за своих он стоит горой.

***

Прошло две недели. Кэйа уже мог ходить, хотя и опираясь на трость. Он часто сидел на веранде виноградника, глядя на золотые лозы, и слушал, как ветер играет с листьями. Его Крио Глаз Бога, возвращенный Дилюком, висел на поясе, и ледяная искра внутри него горела ровным, спокойным светом. Однажды, когда солнце клонилось к закату, Дилюк принес два бокала вина. — За что пьем? — спросил Кэйа, принимая свой. — За дом, — сказал Дилюк. — За то место, где тебя ждут. Кэйа посмотрел на него, и на его губах заиграла та самая знакомая усмешка — чуть насмешливая, чуть грустная, но настоящая. — Ты становишься сентиментальным, брат. — А ты становишься невыносимым, — парировал Дилюк, но в его глазах плясали веселые искры. Они чокнулись, и звук бокалов разнесся над виноградниками, словно приветствие миру. — Знаешь, — сказал Кэйа, отпив глоток, — я, кажется, начинаю понимать, что такое дом. — И что же это? — Это не место, — ответил Кэйа, глядя на закат. — Это люди. Которые приходят за тобой на край света. Которые ждут. Которые… прощают. Дилюк промолчал, но его рука легла на плечо Кэйи — легонько, почти невесомо, но этого прикосновения было достаточно, чтобы оба поняли: все, что было, осталось позади. Впереди — новая жизнь. Вдали, в Мондштадте, колокола Собора Барбатоса отбивали вечернюю молитву. Ветер нес их звон над полями и лесами, над реками и горами, над всем Тейватом. И в этом ветре, если прислушаться, можно было различить тихую, печальную, но такую светлую мелодию — песню о том, что даже в самые темные времена надежда не умирает. Что друзья не бросают друг друга. Что дом — это там, где тебя ждут. А Кэйю наконец-то ждали.