Свет в конце тоннеля

Во рту была самая настоящая пустыня, и Гермиона, старательно маскируя рвущийся из горла натужный кашель, с трудом попыталась сглотнуть остатки слюны. Но это действие вместо долгожданного облегчения принесло лишь ощущение мелкого песка прямиком на слизистых, который оцарапал язык и упал в желудок подобно тяжеленному булыжнику. Она прекрасно понимала, против чего бунтовал ее из последних сил напрягшийся организм, но знала, что у нее не было другого выбора. Либо это, либо… О втором варианте она боялась и думать. Даже оставшись наедине со своими мыслями в тишине ночи, Гермиона молча смотрела в окно спальни, которая все чаще стала напоминать ей темницу, и фантазировала, что все происходящее всего лишь сон. Вот сейчас, буквально через несколько минут, она проснется и увидит перед собой лицо мамы, которая оставит на ее лбу мягкий поцелуй и, ласково потрепав по щекам, позовет завтракать в столовую. Там Гермиона вдохнет аромат свежесваренного какао, попытается в шутку подсмотреть, какую статью в газете читает отец, и непременно рассмеется, когда тот с улыбкой спрячет чтиво под мышкой, сказав, что она еще слишком мала для подобного. Но все мечты растворятся во тьме комнаты, где-то под богато украшенным лепниной потолком, и станут лишь дымом, потому что, как только Гермиона повернет голову влево, она обязательно увидит сидящего в кресле его. Оживший синоним страха, боли и потерь. Ее новоиспеченного супруга. Тома Реддла. — Спи, Гермиона, завтра тяжелый день. Его голос всегда пробирался прямиком под кожу, изощренно расцарапывая вены острыми когтями, и насыщал кровь чистейшим адреналином, заставляя сердце буквально заходиться от слишком быстрого ритма. Одна и та же фраза. Изо дня в день. Гермиона постоянно задавалась вопросами, с какой целью Том в принципе об этом говорил и на самом ли деле он заботился о том, чтобы она выспалась. И все больше склонялась к тому, что он просто наслаждался ее беспомощностью. Нет, скорее всего, и в бодрствующем состоянии она маловероятно смогла бы причинить ему какой-то действительно непоправимый вред, но во сне даже малейший имеющийся у Гермионы шанс терялся на кончиках пальцев ее мужа. Где-то между безграничной властью и темной, всепоглощающей магией. Как и в день свадьбы. Этот момент, казалось, был навсегда высечен в памяти Гермионы, и даже когда она отчаянно пыталась спрятать воспоминания как можно дальше в свой разум, наивно полагая, что что-то теплое и хорошее, что еще в ней оставалось, способно вытеснить их, все было тщетно. Она раз за разом возвращалась в этот по-настоящему мрачный и отвратительный темный период в своей жизни и с содроганием сердца прокручивала каждое слово и действие, что ей довелось прочувствовать. Как старую киноленту, изображение на которой нещадно рябило, но все еще хранило в себе людские судьбы. Гермиона смотрела на себя словно со стороны и никак не могла до конца поверить, что все это произошло на самом деле. На ней было темно-красное, почти бордовое платье в пол, с оголенными плечами и диадема Кандиды Когтевран, которую ее тогда еще будущий муж преподнес в качестве свадебного подарка. Гермиона помнила, как с силой сжала челюсть, в красках представляя себе, как пронзает злополучное украшение клыком василиска, и лишь улыбалась, старательно делая вид, что ей приятно. — Клянусь хранить тебе верность всю оставшуюся жизнь и оберегать до тех пор, пока с моих губ не сорвется последний выдох. Она видела, как двигался его рот. Слышала, как с него срывались слова, но будто не понимала их смысла. Все внимание Гермионы было приковано к глазам мужа, который только что поклялся разделить ее жизнь на до и после. Пообещал, что она больше никогда не станет прежней и все, что ей оставалось, — это забыть навсегда о том, что было до и с головой окунуться в темное, отвратительно холодное после, которое смотрело в ее глаза и вынуждало тонуть в своих собственных. И Гермиона приняла правила его игры, позволяя мужу надеть на ее палец излишне вычурное на ее вкус кольцо из белого золота с огромным иссиня-черным бриллиантом. Камень выглядел слишком громоздко и ощущался на ладони подобно невидимым кандалам, а Гермиона подумала, что, возможно, ей повезет и этот булыжник утащит ее на дно во время купания в озере на территории поместья. Интересно, умирать от нехватки дыхания больно? Скорее всего. Но это вряд ли сравнится с долгой жизнью рядом с ожившим ночным кошмаром, который, обладая поистине ангельской внешностью, был способен убивать все живое в радиусе километра от себя одним лишь только взглядом. Иногда ей даже казалось, что ее муж потихоньку питался и ее собственными жизненными силами, потому что рядом с ним Гермиона почти всегда ощущала себя ожившим трупом. Прикосновение губ Тома холодное, как сама смерть, а язык, что по-хозяйски вторгся в рот Гермионы в самом конце клятвы, напротив, слишком горячий, и это сбивало с толку. Она зацепилась за предплечья мужа, потому что ноги предательски не слушались, и слабо застонала, когда Том слегка прикусил ее нижнюю губу. Боль смешалась со странным, почти неразличимым удовольствием, и Гермиона тщательно пыталась это скрыть. Ей претила сама мысль, что его действия могут быть приятными, и она с трудом сглотнула подкатившую к горлу горечь вперемешку с тошнотой. — О нашей первой брачной ночи ты попросишь сама, — прошептал Том ей на ухо, обдав горячим дыханием кожу на шее, и она моментально покрылась мурашками. — Я не насильник, любимая. Гермиона определенно считала иначе, потому что мечтала сбежать с собственной свадьбы и вернуть все на круги своя, но лишь молча кивнула в ответ, прекрасно понимая, что выхода не было. Либо она соглашается прямо сейчас на все его условия, либо Гарри и Рон, сидящие в подвале поместья, умрут. Выгодная сделка, за которую ей всего лишь пришлось поплатиться своей жизнью и будущим. — Мой Лорд, Орден наступает с юга, — Яксли ткнул волшебной палочкой в разложенную на столе карту и склонил голову в импровизированном поклоне, когда Том жестом приказал ему замолчать. В очередной раз поерзав на стуле, Гермиона крепко сжала ладони в кулаки. Зачем он заставлял ее проходить через все это? Неужели ему было мало того, что он почти окончательно сломил ее дух, заставив сыграть свадьбу? По какой причине Том вынуждал свою жену присутствовать на собрании Пожирателей, регулярно делая акцент на том, что это ее прямая обязанность? Гермиона сходила с ума в такие моменты, не понимая, каким образом ей нужно продолжать держать себя в руках, слушая про потери друзей. Про их смерти. Неудачи. Про их неминуемый крах. Это было слишком. — Все вон. Щелчок длинных пальцев, и вот просторная столовая уже пуста, и Гермиона почувствовала, как ей моментально стало гораздо легче. Но лишь на секунду, потому что Том незамедлительно оказался рядом с ней, кладя уже привычно ледяные руки на плечи. — Я знаю, что тебе неприятно, моя любовь, — он наклонился к лицу Гермионы и едва уловимо провел носом по щеке. — Но я желаю, чтобы ты всегда была рядом со мной. — Но зачем? — она, не выдержав, встала со своего места и повернулась к мужу лицом. — Неужели ты не видишь, что мучаешь меня? Тебе хочется еще больше моей боли? Том усмехнулся и медленно опустил ладонь на ее шею, начав неторопливо сжимать пальцы. Секунда, вторая, третья, и вот Гермиона почувствовала, как кислорода стало значительно не хватать. Она попыталась убрать его руку, но Том был непоколебим. Он продолжал сминать ее кожу, а второй рукой внезапно толкнул Гермиону вперед, вынуждая сесть прямо на стол. — Потому что я не хочу, чтобы кто-то другой находился рядом с тобой без меня, — Том встал между ее бедер и резким движением руки раздвинул их еще шире, задрав платье чуть выше. — Потому что ты принадлежишь только мне. — Я грязнокровка, — выплюнула Гермиона, чувствуя, как внутри все затряслось от такой непривычной и какой-то пошлой близости. Том никогда не вел себя подобным образом, и это было для нее в новинку. — Как я вообще могу тебя интересовать? — Потому что это проклятие моей пустоголовой мамаши, — зло усмехнулся Том, скользя кончиками пальцев по оголенному бедру Гермионы. — Она Амортенцией заставила моего отца любить себя и из-за этого полностью переписала мою судьбу, — он встал еще ближе, подтянув ее к своему паху за ягодицы. — Теперь я могу полюбить лишь грязнокровку, и по какой-то совершенно невероятной причине моя кровь выбрала именно тебя. От удивления и шока, пронзивших ее с головы до пят, Гермиона даже не нашла в себе силы сопротивляться, когда Том, обхватив ее за шею, втянул в глубокий поцелуй. Он жадно прикусывал ее губы, тут же зализывая ранки, и настойчиво скользил языком по небу. Его прикосновения с каждой секундой становились все более откровенными и настойчивыми, и Гермиона лишь шумно выдохнула, ощутив его пальцы на кромке своего белья. Она внезапно подалась навстречу его ладони и застонала, когда Том провел костяшками пальцев по ее промежности. Мерлин, это движение послало тысячи мелких разрядов электрического тока по ее коже, и Гермиона выгнулась в спине от удовольствия. Слишком жарко. — Я не могу позволить другим мужчинам быть рядом с тобой без моего присутствия, — прошептал Том в сгиб ее шеи, сдвинув вбок ее белье. — Потому что мне хочется убить каждого, кто смотрит на тебя. — Лёгкое, почти неуловимое движение по клитору, и Гермиона сдавленно застонала. — Потому что ты принадлежишь мне. — Мой лорд. Тяжело дыша, Гермиона резко спрыгнула со стола и отошла на несколько шагов, судорожно поправляя платье. Мерлин, она даже не слышала, что кто-то стучал, и вошедший в столовую Яксли показался ей почти что громом посреди ясного неба. Да что вообще, черт возьми, с ней происходит? — Вернись в свою комнату, любимая, — Том подошел к ней и, взяв за подбородок, поцеловал, глядя прямо в глаза. — Мы не договорили. Гермиона молча кивнула и, прошмыгнув мимо Яксли, быстрым шагом направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Щеки пылали, а в голове вертелись примерно тысячи мыслей, но на губах Гермионы, помимо воли, играла счастливая улыбка. Кажется, впервые за столь долгое время. Потому что прямо сейчас ей удалось увидеть тот самый пресловутый свет в конце тоннеля. Осталось только понять, каким образом она могла бы обратить его в свою сторону и осветить путь не только себе. Но и всему Ордену.