странное и тёплое

             Вечерний лес мог бы быть тихим и безмятежным, если бы не гулкие басы, пропитывающие холодную землю насквозь. Уэнсдей точно знала, куда она идёт и зачем, но приближающийся с каждым шагом ветхий домик создавал скорее впечатление разворачивающейся внутри бурной вечеринки, чем одинокого пристанища измученного художника. Впрочем, семенящий впереди Вещь явно был в восторге от музыки, которая становилась только громче. Уэнсдей крепче сжала листок в пальцах, закатив глаза, когда Вещь ускорился, стоило песни дойти до очередного припева.              Она оттолкнула своего помощника носком ботинка и первой протиснулась внутрь. Приглушённый свет студии и едкий запах краски, так и претендующие на подобие уюта и основы основ творческого беспорядка, никак не соотносились с разрывающимся стареньким проигрывателем, который упорно крутил поцарапанный компакт-диск. Казалось, что висящие рядом альбомные листы вот-вот сорвутся со стен от такой музыкальной тряски. Если Ксавье хотел психануть и выразить протест (ну... какой-нибудь), то выбрал самый бесполезный и глупый способ — этот рок-концерт наверняка слышно даже в кабинете директора Уимс, что неизбежно повлечёт за собой выговор, но и только.              Сам виновник увлечённо и агрессивно разбрызгивал краску на холст, весь перепачканный и взъерошенный, он с таким упорством и точностью взмахивал кисточкой, будто наносил ножевые. Уэнсдей невольно засмотрелась, чувствуя, что застала какой-то чересчур интимный момент. Было в этом что-то завораживающее: то, как Ксавье сдувал со лба выбившуюся из пучка прядь, как хмурился, как одними губами повторял слова песни и, явно не в силах удержаться, качал головой и двигался в такт. Нескладно и не очень умело — его острые плечи и бёдра были как на ржавых шарнирах, но вполне искренни.              Уэнсдей склонила голову к плечу, перебарывая желание убежать. Что-то омерзительно странное и тёплое расползалось за грудной клеткой, оплетая скользкими щупальцами и заставляя так неприкрыто и жадно смотреть. Вещь возмущённо потыкался в её лодыжку, намекая, что она мешает пройти (как будто ему действительно нужно было так много места) и пополз вглубь студии, настолько беспардонно и пританцовывающее, насколько только может себе позволить ожившая конечность. Проводив его осуждающим взглядом, Уэнсдей подняла глаза и замерла.              Ксавье разглядывал её ещё более неприкрыто и жадно.              Не желая признавать поражение, Аддамс выпалила, комкая несчастный лист в кулаке:              — Нужна твоя помощь.              С тлеющим интересом Ксавье бросил кисть в банку с мутной водой и небрежно отставил её куда-то позади себя. Ближе подошёл так расслаблено и спокойно, с оттенками ленивой снисходительности хозяина своей территории. Уэнсдей не отступила только из-за врождённого упрямства. По шальным глазам увидела готовящуюся вырваться наружу колкость и предупредила:              — Не злорадствуй.              Но куда уж там. Ксавье только разогревался.              — Пришла за уроками рисования?              Он усмехнулся, довольный собой. Небрежным всполохом внимания проводил прошмыгнувшего мимо него Вещь с той долей заинтересованности, какую уделяют разыгравшемуся щенку, что привели в твой дом в качестве гостя, а ты, в общем-то, не очень и любишь собак. Позволяя «питомцу» Аддамсов обследовать свою студию, Торп с готовностью забрал протянутый листок.              Пока разворачивал бумагу, вполголоса допел строчку припева и щёлкнул кнопкой паузы на проигрывателе, оглушая тишиной. Музыка оборвалась так внезапно, что Уэнсдей вздрогнула. На периферии сознания крутилось что-то про глубокую уверенность, «рождена быть моей» и «создан быть твоим». Пришлось сглотнуть вязкую слюну, отвлекая себя от поиска тайных смыслов.              Ксавье усмехнулся, смотря исподлобья, на её манер, но едва ли угрожающе. С нарочитой высокопарностью произнёс, пребывая в удивительно весёлом расположении духа и идя на поводу у желания дразниться и провоцировать:                    — Линии у тебя нетвёрдые...              Аддамс удар выдержала с похвальной стойкостью и бесстрастностью. Только брови чуть приподняла, демонстрируя, что шутку не оценила, даже если это и не она была вовсе. Перешла к делу, желая расправиться с этим разговором поскорее и вернуться в свою комнату, пока странное и тёплое в грудной клетке не разрослось до тех масштабов, когда она уже не смогла бы его контролировать.              — Эти ворота были в видении. Узнаёшь?              Ксавье поджал губы, ничего не ответив. Сложил листок пополам и развернулся, безмолвно предлагая последовать за ним. Уэнсдей с осторожностью, присущей наблюдателю за возможным серийным убийцей, двинулась следом на полшага, мельком изучая исписанные краской холсты по всему периметру помещения. Растворитель бил в ноздри нещадно, от давящей на плечи чужой энергии кружилась голова. Контроль над ситуацией едва пошатывался, но напрягать это начинало уже сейчас.              Ксавье же лишь небрежно уселся на щербатый табурет за столом, что освещала одна из немногочисленных ламп. Расставил ноги пошире для удобства и опоры, повёл плечами и принялся листать один из своих альбомов, вытянув его из стопки на углу верстака. Пока шуршал страницами, снова замычал песню вполголоса, словно не насладился ею до конца, чуть покачивая головой, отчего пучок на его затылке забавно подпрыгнул. Уэнсдей отогнала мысль о голосе, не уступающем сиренам (потому что слова «ты будешь жить в моём сердце, пока я не умру», пусть и с сомнительным попаданием в ноты, определённо имели на неё какое-то воздействие), и подошла ближе.              Казалось, Ксавье вовсе не боялся поворачиваться к ней спиной. Казалось, он намеренно оставлял себя беззащитным, демонстрируя то ли невозможный уровень губительно наивного доверия, то ли тупость, возведённую в абсолют взбрыкнувшимся самодовольством от того, что сама Уэнсдей Аддамс обратилась к нему за помощью. Как бы то ни было, странное и тёплое внутри шевельнулось с новой силой. И всем милостивым оккультным силам в то же мгновение была послана благодарность за то, что Ксавье — Уэнсдей очень на это надеялась — в самом деле не понимал, что с ней сейчас происходит.              Почти исчезнувшая пропасть в росте её полностью устраивала. Можно было бы без проблем заглянуть через плечо Торпа, наблюдая за перелистыванием рисунков в поисках нужного. Уэнсдей поддалась импульсу, ступив ближе.              Замерла на мгновение, почувствовав только, как внушительный кусок самообладания откусывается и проглатывается целиком и без пережёвывания глупым и навязчивым желанием сделать что-то... необъяснимое. Одна её рука сама собой потянулась и упёрлась в стол, рядом с локтём парня. Он остановился от уже раздражённого тормошения альбома, явно потеряв набросок разыскиваемых ворот, и покосился на миниатюрную ладонь совсем рядом с собой.              Уэнсдей, не дав им обоим опомниться, нависла сильнее, грудью прижалась к ссутуленной спине, в чужое пространство вломилась так, как никогда никому не позволяла и на половину в своё. Вторую руку согнула и пристроила на макушке, ещё сильнее сбив и без того слабый пучок. На предплечье положила подбородок, устраиваясь, и перенесла вес, наваливаясь совсем уж бесстыдно и недостойно своей так кропотливо возводимой репутации.              Ксавье под ней — мягкая глина, податливый материал — опешил и прогнулся в соответствии, позволяя. Застыл, словно и не дышал никогда. В лопатки неожиданно быстро колотилось чужое сердце. Собственное было на грани фатальной остановки или побега из клетки рёбер на запредельной скорости. В темечко давило так, что аж до ломоты в шее, Уэнсдей не собиралась его жалеть, улёгшись в своё удобство и удовольствие. Ксавье поборол желание повернуть голову и посмотреть, на полной ли стопе она сейчас стоит или поднялась на носочки, чтобы дотянуться.              Осторожно позвал споткнувшимся от волнения голосом, больше всего на свете боясь спугнуть:              — Уэнсдей, всё... кхм, всё в порядке?              Она не ответила. Вдохнула поглубже и дозированно выпустила воздух через приоткрытые губы, слушая свои ощущения. Запоздалое убеждение, что весь этот фарс был сделан только ради попытки вызвать ещё одно видение, а так близко и плотно — чтобы уж наверняка, ожидаемо не сработало. Для такой слабости не было оправдания. За такое впору было вгонять булавки под ногти — и себе, и ему.              Ксавье же, решив не терять ни времени, ни возможности, пролистал ещё пару страниц альбома, наконец-то находя нужный рисунок. Постучал по вензелям чернил указательным и шумно сглотнул. Стараясь сохранять спокойствие, проговорил, всё равно нервно облизывая губы, не имея ни единого шанса остаться в равновесии, когда происходило такое:              — Вот.              Аддамс за спиной пошевелилась. Переступила с ноги на ногу, ещё раз вздохнула и с холодным равнодушием уточнила, словно это не она сейчас прижималась к нему, облокотившись на голову, как на самую удобную в мире подушку:              — Когда ты их нарисовал?              — Пару дней назад.              Звуки в её горле, рокочущие прямо над его затылком, разматывали нервы на ожидаемую мелкую дрожь. Ровный голос сохранять получалось титаническими усилиями. Ксавье, шумно втянул воздух сквозь сжатые до скрипа зубы, когда тонкие пальцы едва коснулись его виска, обжигая холодом.              Уэнсдей небрежно играла с прядями его волос, задевая кожу. Впитывая реакцию, невесомо обвела контур ушной раковины, словно проверяла границы дозволенного. Правда, непонятно чьи: Ксавье выдал ей карт-бланш на всего себя ещё в первый день, а собственная совесть услужливо спрятала клыки и втянула когти, отложив грызню на потом или никогда.              Покосившиеся ворота смотрели чёрными опасными кляксами с белого бумажного пространства. Более точные и правдоподобные, в отличие от тех, что рисовала Уэнсдей. Нетерпеливо побарабанив пальцами по столу, она убрала руку, чуть отстраняясь. Сменила позу за мгновение до протестующего и разочарованного стона Торпа: устроила оба локтя на его плечах, крест-накрест накрыв ладонями острые лопатки, а подбородок вернула на макушку, находя ещё более комфортное положение. Ксавье ссутулился сильнее, подстраиваясь под её тело, и продолжил, впитывая каждую кроху внимания, которым с ним сейчас так щедро делились:              — Мне снова стали сниться эти сны. Как раньше.              — В них был монстр?              — Нет, но я чувствовал его. Он как будто притаился в тени, скрываясь в моей голове...              Слушая о чудовище, Уэнсдей слушала себя. Никакой тревоги или страха, никакого напряжения, всё было по-прежнему... странным и тёплым, теперь уже не только за грудной клеткой, но и везде, повсюду. Тепло шло от Ксавье, оглушало так заманчиво, что хотелось забрать его побольше. И тот факт, что он столь охотно его отдавал, несомненно подкупал, заставляя уступать низменному порыву и игнорировать привычный холодный расчёт.              Уэнсдей снова переступила с ноги на ногу, невольно притираясь ещё ближе. Тактильный контакт внезапно не вызывал отторжения и казалось, что всё её существо охотно приветствовало подобную глупость. Где-то рядом была последняя капля и пропасть. За четыре удара сердца до того, как у неё загудели бы зубы от желания вцепиться в чужое горло — всё такое же беззащитное и ранимо открытое — и укусить покрепче, Уэнсдей спросила, потрудившись напомнить себе, что она здесь за информацией, а не за ещё большим разрушением своей репутации:              — Ты знаешь, где это?              Ксавье вдруг зашевелился сам, то ли не выдержав напряжения в затёкших мышцах, то ли по какой-то другой причине, которая была недоступна Аддамс. Едва ли он разрушил такой момент, чтобы поскорее попрощаться с ней и вернуться к прослушиванию относительно ранних Bon Jovi. Но намёк был более чем ясен — Уэнсдей отступила сразу же, одёрнула задравшуюся одежду и на всякий случай сердито нахмурилась. Торп с нажимом провёл по задней стороне шеи, откинув голову, и произнёс на выдохе:              — Это старый особняк Гейтсов. Я пробегаю мимо него по утрам.                    Помолчал немного, разворачиваясь и чуть откидываясь спиной на грань стола. Поймал на себе непривычно тёмный, чернее обычного, взгляд Уэнсдей и вопросительно вздёрнул подбородок:              — А что?              Подобная выдержка была достойна как минимум словесной похвалы. И хоть в его затенённых полумраком студии и бушующими чувствами радужках так и плескались напыщенная горделивость за себя и ошибочное предположение, что выстроенные ею границы только что рассыпались в прах, Уэнсдей не могла не заметить, как его на самом деле ломало и перекручивало от подобной близости. Она была довольна собой в той же степени, в какой и зла.              Так быстро и упрямо на горло своим принципам она ещё не наступала.              Но вид Ксавье, до трясущихся поджилок жаждущего быть ближе к ней и отчаянно пытающегося это скрыть, был так соблазнителен, что отказаться от него сейчас казалось настоящим и самым страшным преступлением. Уэнсдей сглотнула, смотря на него сверху вниз. Ей оставался один шаг, чтобы вплотную, один миг подкашивающихся коленок, чтобы рухнуть на него и смыть их обоих этой рассвирепевшей бурей, подобной молнии в бутылке. Странное и тёплое внутри бесновалось совсем уж неистово, выворачивалось и отбрыкивалось от любых попыток схватить за узду и взять под контроль, никто никому не принадлежал в этот момент и эфемерное чувство свободного падения ещё никогда не ощущалось столь сладко.              Со свободной от мыслей головой Аддамс вздрогнула, услышав настойчивый щелчок. Потом ещё один. И ещё. Глаза Ксавье напротив были отражением собственных, воздух вокруг, будто разряженный и наэлектризованный одновременно, гудел и сбивал, мешая думать не то что о своём поведении, но хотя бы просто. Дыхания, тяжёлые и плотные, дрожали в унисон, а ведь это при том, что между их телами всё ещё оставалось хоть сколько-нибудь приличное расстояние! Уэнсдей тяжело моргнула. Радовалась тому, что ей хватило ума сдержать себя от прыжка в эту трясину и не утянуть Ксавье за собой. И совершенно необъяснимо жалела о том же.              Осоловело перевела взгляд на Вещь, что забрался на один из столов и сейчас настойчиво привлекал внимание. Внезапно накрыло то ли наитием, то ли ещё чем-то свыше, по зову покровительствующих духов, не иначе, но предчувствие неладного заскреблось и набрало силы в считанные секунды. Где-то сбоку Ксавье напрягся, нервно стукнув ногой об пол, и до побелевших костяшек вцепился в собственные колени.              Вещь услужливо двумя пальцами ухватился за плотную ткань, которой был покрыт холст, и дёрнул вниз. Завеса тяжело рухнула, обнажая портрет старшей из детей Аддамс и, видимо, душу художника заодно.              Ксавье неловко закашлялся, теряясь. Уэнсдей подошла ближе к холсту, не веря в то, что видела.              Она видела себя, играющей на виолончели. В грубых чёрно-белых мазках краски, в вывернутых наизнанку чувствах создателя, в ощущении нереальности происходящего, но всё же — в чудовищной степени себя.              Какие-то глупые и совершенно неважные в этот момент оправдания Ксавье слышались как сквозь плотную вату.              Странное и тёплое внутри вдруг обернулось жаром, что затопил до самых ресниц.