странное и тёплое

             Уэнсдей устало закатила глаза на беспрерывное чириканье Энид над левым ухом. Четырёхугольный двор и так был наполнен гудящей болтовнёй студентов и периодическим воем Мехов, а от взволнованной трели соседки на виски давило совсем уж нещадно. Последнее, что Аддамс успела разобрать, — это что-то про Аякса и его опоздание.              Когда Энид взвизгнула, наконец-то заметив своего парня, Уэнсдей поморщилась, чуть отклонившись в сторону. Лениво скользнула вниманием по Аяксу и нахмурилась: он был весь какой-то нервный, преувеличенно торопливый, даже для человека, который задержался по неизвестным причинам и пришёл позже оговоренного времени, постоянно подтягивал ниже свою шапку, словно пытался затолкать змей как можно дальше от чужих глаз. Интересно.              Поймав Энид в свои объятия, Петрополус оставил быстрый поцелуй на её губах и с каким-то испуганным видом огляделся по сторонам, как будто за ним следили. Он прижал Энид к себе покрепче, зарываясь пальцами в её розовую укороченную шубку, и вздрогнул так ощутимо, стоило только Уэнсдей спросить напрямую:              — Что случилось?              — Где? С кем? Ничего.              Такие очаровательные — на возможный субъективный взгляд Энид, конечно же (Аддамс предпочитала не задавать себе вопрос, почему она периодически мыслит категориями подруги) — попытки изобразить ангельскую невинность и неосведомлённость раздражали. Словно волчица была его главной защитой от любой напасти, Аякс вжался сильнее, прячась. Энид пискнула.              Уэнсдей наклонила голову к плечу, теперь уже окончательно убеждённая, что горгона или натворил что-то сам, или был связан с тем, кто что-то натворил. И кстати о творчестве...              — Где Ксавье?              Торпа всё это время не было во дворе и хотя Уэнсдей не знала, присутствовал ли он на занятиях с самого начала дня, его привычка находиться либо в своей студии в компании себя, либо в компании Аякса, а следовательно — где угодно, но вместе, как змеи во время спаривания, означала, что в какой-то момент что-то определённо пошло не так. Ну, или всё на самом деле было в порядке, а все странности равны случайностям, но Аддамс в такие совпадения не верила.              А таращившийся на неё Петрополус и его подозрительное блеяние, едва ли схожее с членораздельной речью, был ещё одним подтверждением:              — А-а, Ксавье... у Ксавье всё в порядке, да-да, у него всё хорошо! Он, знаешь, он здоров как бык и твёрд как камень... не то чтобы он в буквальном смысле был камнем, конечно же нет, это было бы странно, согласись? Такие глупости, он и вдруг камень, хах...              — Аякс, — прервала его Уэнсдей, чувствуя, что у неё начинает только сильнее болеть голова от всех этих оправданий и попыток перевести тему. И, зацепившись за нервный смешок парня, она с нажимом повторила, применяя давления столько же, сколько и Энид, когда выпускала когти, — Что случилось?              Горгона виновато опустил голову, пряча взгляд. И его попытка отмолчаться вывели из себя уже Синклер. Она возмущённо рявкнула, сгорая от нетерпения и любопытства, и стукнула его по груди кулаком:              — Аякс!              — Ну, там... мы... ну, в общем... да это случайно всё вышло!              — Я сейчас достану нож из сапога, — предупредила Уэнсдей, хрустнув пальцами.              — Короче, — сдался парень, длинно выдохнув и для успокоения проведя ладонью по боку Энид, ероша розовый искусственный мех её одежды. — Я вчера вечером зашёл к Ксавье за... ну, неважно зачем.              Аддамс прикусила язык, остановив порыв перебить и узнать детали. Переглянулась со своей соседкой и мысленно сделала пометку, что это, вероятно, были какие-то конкретные «мальчишечьи дела», особенно если учесть, что Энид обычно возвращалась поздно ночью и подозрительно счастливая. Не то чтобы это действительно волновало её тёмную душу, простая наблюдательность — не более.              — Вот, и именно в этот момент эти, — Аякс сердито хлопнул себя по голове. Из-под шапки раздалось недовольное змеиное шипение и он натянул её почти до самых бровей, — Выбрались наружу и... ну...              Едва ли Уэнсдей нужно было продолжение истории. Но горгона закончил на одном дыхании, ссутулившись и уткнувшись носом в светлую макушку Энид:              — Короче, Ксавье посмотрел на змей и теперь он немного... ограничен в движениях.              Волчица вырвалась из его объятий и негодующе ахнула, эмоционально всплеснув руками:              — Ты обратил Ксавье в камень?!              — Кричи громче, Энид, — холодно посоветовала Аддамс, упорно игнорируя, как шевельнулось за рёбрами нехорошее чувство, так похожее на беспокойство. — Ещё не все тебя услышали.              Теперь стало понятно, почему Аякс был такой странный, даже для себя самого, почему долговязая фигура Торпа за весь день ни разу не мелькнула перед глазами и почему её удивление от всей этой ситуации не всколыхнулось даже на йоту. Мальчишки иногда были такими... мальчишками. Уэнсдей была более чем уверена, что директор Уимс о происшествии не знала, иначе горгона не трясся бы как овечий хвостик, страшась рассказать даже своей девушке и её зловещей соседке, как по собственной глупости превратил друга в статую на всю ночь и, предположительно, на весь следующий день.              — Где сейчас Ксавье? — голос Аддамс оставался ровным, несмотря на зарождающуюся глубоко внутри лёгкую дрожь.              — В своей постели. Я поймал его, когда он... кхм, — кажется, Петрополус искренне переживал и корил себя за случившееся. Он неловко почесал затылок и другой рукой бессознательно потянулся к Энид, ища успокоения, — Он уже несколько часов такой, надеюсь, с ним всё будет в порядке...              — Вряд ли ему что-то угрожает, пока он лежит без движения, — хмыкнула Уэнсдей и нервно дёрнула плечом, не успев остановить себя от этого жеста.              — Чары горгон проходят со временем, и если ты обратил его вчера вечером, то он скоро должен... М-м-м, оттаять? — подхватила Энид, мягко проводя по груди парня и задирая голову, чтобы заглянуть ему в глаза.              Аякс длинно выдохнул и кивнул, снова притягивая волчицу ближе к себе. За мгновение до того, как они оба начали бы публично проявлять свои чувства, Уэнсдей припечатала, не сразу осознав смысл сказанного:              — Я схожу к нему.              И даже сделала шаг в сторону общежития для мальчиков, желая сбежать подальше не то от влюблённых подростков, не от себя самой и своего скоропалительного решения. Петрополус окликнул её, предлагая:              — Тебе дать ключи от его комнаты или..?              — Нет необходимости.              Аддамс отмахнулась и ускорила шаг. Жалела, что не услышала прыгающую походку Энид и торопливое шарканье Аякса за спиной. И совершенно необъяснимо радовалась тому же. Странное и тёплое, успевшее успокоиться за последние дни, подало признаки жизни, растекаясь за грудной клеткой.              Энид проводила подругу долгим взглядом, довольно хмыкнув. Повернула голову к тискающему её горгоне и натянула ему на глаза его же шапку, прошипев:              — Ты такой придурок!              Парень страдальчески буркнул, мотнув головой и поправив синюю плотную ткань:              — С наступлением холодов змеи становятся отвратительно капризными!              И тут же охотно ответил на поцелуй, в который его, цокнув языком, утянула Синклер.              

***

             Оказавшись перед дверью комнаты Торпа, Уэнсдей занесла руку, замерев в последний момент. Прислушалась, ловя малейшие звуки в коридоре. Убедившись, что кроме неё здесь никого нет, постучала костяшками по дереву, слабо надеясь, что сейчас раздастся возня и появится их пострадавший.              Тишина в ответ была едва ли хорошим знаком. Аддамс глубоко вдохнула, дозированно выдохнула и принялась за замок, ковыряясь в нём шпилькой. После соответствующего механического щелчка она выпрямила спину, повела плечами, одёрнув школьную форму, и легко толкнула дверь, пробираясь внутрь.              Бегло осмотрелась, оценивая обстановку, и закусила внутреннюю сторону щеки, когда загривок обдало колючими мурашками от знакомого запаха краски и бумаги. Странное и тёплое, по ощущениям, в секунду раскалилось до того дискомфорта, который было сложно вытерпеть.              И всё стало в разы хуже, когда Уэнсдей вниманием наконец-то зацепилась за неподвижно лежащего Ксавье.              Аякс, да будет проклят этот змеёныш, почему-то не посчитал нужным упомянуть, что пришёл к Торпу, когда тот, очевидно, выходил из душа.              Аддамс в растерянности отшатнулась, ударившись лопатками в закрытую дверь и тяжело сглотнула. Уши предательски вспыхнули смущённым жаром и осталось только поблагодарить почивших предков, что единственным свидетелем этой слабости была она сама.              Ксавье действительно лежал каменным изваянием на своей застеленной кровати, неестественные серость и твёрдость его тела пугающе интриговали, а рельеф мышц прослеживался особенно отчётливо. В большинстве своём из-за того, что из одежды на нём было одно только полотенце на бёдрах.              Уэнсдей постояла немного, не двигаясь и про себя считая непривычно громкие удары сердца, словно боялась, что каменный Ксавье может причинить ей больше вреда, чем он же из плоти и крови. Особенно если её догадки подтвердятся и он действительно окажется монстром...              Её миссия здесь была выполнена, она проверила, в порядке ли парень (и, проклятье, он был чертовски в порядке, насколько это вообще возможно для статуи), она могла вернуться к Энид и Аяксу, чтобы, допустим, обсудить, как они будут объяснять отсутствие Торпа на занятиях и заодно укоротить длину змей горгоны садовыми ножницами в отместку за то, что он не делится важными деталями инцидента.              Уэнсдей оттолкнулась и шагнула вперёд. Потом ещё раз. И ещё. С осторожностью хищника приблизилась к кровати, цепко оглаживая взглядом всю фигуру Ксавье. Любопытство и желание узнать больше о жертвах горгон, последствиях обращения и тактильных ощущениях при контакте с таким камнем вмиг стали сильнее инстинкта бежать прочь от выбивающей из равновесия неловкой ситуации.                    Матрас едва прогнулся под её весом, а прикрытого тканью юбки бедра коснулся заметный холод от вытянутых и чуть расставленных в стороны ног статуи. Уэнсдей наклонила голову к плечу, рассматривая лежащего перед ней Торпа со всем неприкрытым интересом.              Застывшие на его лице эмоции были смесью удивления, непонимания и зарождающегося страха. Ранимо испуганный излом бровей, широко распахнутые глаза, чуть приоткрытые губы... Уэнсдей наклонилась ближе, разглядывая белые прожилки в камне. Руки Торпа были непривычно неподвижны, наполовину вскинуты вверх, но вены на предплечьях выступали ещё сильнее, взрезая серую твёрдость кожи.                    Дальше грудь, просвечивающие рёбра и впалый живот, как будто он втянул порцию воздуха, чтобы что-то сказать. Всё такое худое, угловатое. Мышцы теперь — словно ещё чуть-чуть и о них можно порезаться. Неоправданно высокий рост Ксавье и жилистое телосложение вместе отчего-то виделись довольно привлекательными. По объективной оценке как среднестатистического мальчика-подростка, конечно же. Он определённо был далёк от того самого Давида, но вся эта его нескладность оказалась... интересной.              Аддамс сползла вниманием ещё ниже, задев кромку обёрнутого вокруг тела парня полотенца и... нет. Отвела взгляд, поджала губы, проклиная жар, ползущий от ушей к щекам и дальше — на шею. Но через мгновение снова пошла на поводу у любопытства — видимо, того самого, которое погубило лисицу — и чуть отклонилась назад, чтобы можно было заглянуть под... нет!              Нет-нет-нет! Нет, нет и ещё раз нет. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Это выше её гордости.              Уэнсдей ненадолго зажмурилась, кусая щёку до боли, до крови. Хотелось выдавить себе глаза за такую слабость и вольность. И попросить у дяди Фестера адреса специалистов по лоботомии, чтобы больше даже мыслей не было о...              Собственные желания пересилили адекватность ровно в тот момент, когда Уэнсдей обнаружила свою ладонь на животе Торпа. Заканчивая начатое, через плечо осмотрела его ноги — длинные, сильные, Ксавье не зря занимается бегом — и вернулась к лицу, с деланно-холодным равнодушием избегая область паха.              Пальцы сами собой огладили шершавую поверхность, обводя практически незаметный пресс. Прохлада камня била по нервным окончаниям, а осознание, что это на самом деле живой человек — из плоти и крови — сотрясали нутро неизвестным предвкушением. Странное и тёплое, с которым Уэнсдей до сих пор отказывалась мириться, закручивалось спиралью, растягивая внутренности и разрывая суставы, как на дыбе.              Ксавье сейчас — застывшее мгновение обычной рутины — был как муха в янтаре, разве что с поправкой на внешний вид: серый камень едва ли мог соревноваться в красоте со смолой, хотя... Уэнсдей моргнула, прогоняя мысли и неуместные сравнения. Ей и так уже было не отмыться от этого позора, по крайней мере, перед самой собой.              И, раз уж ей всё равно гореть в пламени своего же осуждения, она решила насладиться этим унижением до конца. Пробежала пальцами по чужому телу, пересчитывая рёбра, повторила узор вен на руках, задумчиво поджимая губы, и — осмелев в конец — вторую руку потянула к лицу. Сначала кольцом обхватила горло и сжала, без зазрения совести проверяя его прочность и твёрдость. Большим пальцем огладила линию челюсти и царапнула подбородок, всматриваясь и пытаясь найти следы каменной крошки под ногтём. Пересилила желание отломить от Ксавье какую-нибудь часть и узнать, что будет, когда окаменение спадёт. Едва ли он обрадуется, обнаружив, что у него не хватает, допустим, пальцев, но перспектива испытать прочность камня казалась такой заманчивой...              Уэнсдей подалась ниже, заглядывая в его лицо. Указательным легко провела по прямому носу вверх-вниз, задела морщинку меж бровей. Прежде чем опуститься к губам, постучала пару раз по склере глаза, но столкнулась всё с той же неприступной каменной твёрдостью. Ладонь на груди удачно расположилась там, где должно было биться сердце, но в её кожу стучала только холодная пустота.              Действительно ли Ксавье просто «оттаял» бы в скором времени? Или каменная оболочка пошла бы трещинами, являя его как вылупляющегося из яйца несмышлённого птенца, испуганного и пронзительно пищащего? Аддамс не знала наверняка. Её режим исследования отказывался подчиняться здравому смыслу и даже слабые попытки напомнить себе, что парень перед ней — возможное чудовище, нисколько не отрезвляли.              Однако подозрительное тепло под центром ладони вполне смогло. Уэнсдей замерла, думая, что ей показалось. Но действительно — камень стал теплее. Нагревался, точно мрамор на солнце, ласково и постепенно. От пропустившего удар собственного сердца не спасли даже сердито сведённые к переносице брови. Шершавая серость постепенно пропадала, светлела до привычного бледного оттенка кожи, становилась мягче, эластичнее.              Окаменение стремительно проходило, сердце Ксавье уже начало качать кровь — Уэнсдей практически чувствовала, как загудели чужие сосуды и как чужая грудь задрожала от первых робких попыток вдохнуть. Опомнившись, убрала руки и соскользнула с кровати, но выпрямиться не успела. Так и осталась: нагнувшись к лицу парня и пристально заглядывая ему в глаза.              Ксавье вынырнул в реальность быстрее, чем ожидала Аддамс. Она с похвальной стойкостью выдержала его стеклянный в первые секунды взгляд. И вздрогнула, когда он громко чертыхнулся, вдруг осознав и себя, и всё происходящее:              — Ч-чёрт, Уэнсдей!              — С возвращением, — небрежно бросила она, выпрямляя до ломоты спину.              Торп поднялся на локтях, тяжело сглатывая. Осоловело осмотрелся, хмурясь. Сначала как будто даже не заметил, что рядом с его кроватью кто-то стоит, забывая, а потом — когда посмотрел на свои бёдра — покраснел так густо, что Уэнсдей пришлось сжать до скрипа челюсти, чтобы торжествующая улыбка наслаждения от чужого смущения и неловкости не вырвалась наружу.              Прочистив горло, Ксавье спросил, но из-за затапливающего по самую макушку стыда это больше проходило на невнятное бурчание:              — Что ты... что ты вообще здесь делаешь?              — Аякс проболтался о вашей маленькой... проблеме, — ответ получился в должной степени беспечным и незаинтересованным, пусть и с нажимом на последнем слове. Но, проклятье, каких же усилий стоило Уэнсдей не стрельнуть глазами вниз, когда Торп вытянул из-под головы подушку и положил её поверх полотенца, прикрываясь и неотрывно следя за ней, — Решила убедиться, что всё действительно так.              — М-м, да, это здорово, спасибо, — кивнул он, поджав губы.              Ожидание какой-нибудь глупой фразы, наподобие «приятно знать, что ты волнуешься за меня», не оправдалось — кажется, в такой компрометирующей позе у Ксавье даже шутить не получалось. Аддамс была в восторге.              Продолжая разглядывать его, мысленно соотнося, как быстро он приходит в норму и гоня прочь импульс сравнить тактильные ощущения теперь, она наклонила голову к плечу, но не сказала больше ни слова. Тишина начинала давить на темечко, а в ушах был только гул собственной крови от зашедшегося тарантеллой сердца, что осознать в полной мере удалось только сейчас, и звук тяжёлого дыхания парня.              Он поёрзал ещё немного, попытавшись сесть, но едва слышно всхлипнул, когда внимание Уэнсдей на мгновение метнулось к его рукам, которые легли поверх подушки, прижимая. Покусав губы, всё же выдавил из себя скомканное и нервное:              — Мне надо переодеться...              — Хорошо.              Его глаза врезались в её лицо с таким нескрываемым ошеломлением, вся буря промелькнувших эмоций казалась такой кристально чистой, что странное и тёплое забурлило от практически животного ликования. Смакуя его неуклюжие попытки вернуться в равновесие, Уэнсдей невольно сравнивала его с детёнышем лося на замёрзшем озере, растерянным и не понимающим, как снова оказаться на привычной земле. Она видела такого однажды во время охоты с отцом. Бедное копытное потом расшибло себе лоб о лёд.              — Ты не хочешь отвернуться? — предложил Торп, растягивая гласные.              И как бы сильно ни хотелось дать отрицательный ответ, чтобы посмотреть, как его плоть расплавится и стечёт с костей от стыда, Уэнсдей любезно изобразила удивление, вскинув брови, и для верности даже разомкнула губы. Повернулась спиной к парню и на мгновение притормозила, сгорая от интригующих вариантов развития событий: будь он действительно монстром, как бы отреагировало его тело, как бы он повёл себя, когда столь удачный момент подвернулся буквально сам собой. Он без мнимой защиты в виде кусков сшитой между собой ткани, она — опрометчиво стоящая к нему затылком; если правильно рассчитать следующий ход, то он бы вполне мог выбить из неё половину мгновения замешательства и может быть — если бы показал когти — даже испуга, а потом...              Но всё, что услышала Уэнсдей, было лишь шуршание одежды, неразборчивое бормотание и чересчур громко хлопнувшая дверь ванной комнаты. Она обернулась через плечо и хмыкнула, когда поняла, что осталась одна. Какое разочарование. Подушка лежала на самом краю постели, рядом со скомканным полотенцем. Щекам стало жарко.              Думая, чем бы себя занять (почему-то идея покинуть территорию парня в голову упорно не приходила), Уэнсдей шагнула к столу. Чуть скривила губы при виде самого что ни на есть творческого беспорядка. По сравнению с остальной комнатой, которая хоть сколько-нибудь вписывалась в рамки чистого и убранного помещения (с учётом того, что здесь жил мальчик-подросток, конечно же), рабочее место Ксавье было настоящей обителью первородного хаоса. Как будто он решил уместить весь бардак из своей студии в жалкие полтора метра полированного дерева. Отвратительно.              Аддамс по-хозяйски стянула с дальнего угла стола альбом в твёрдом переплёте и положила его поверх разбросанных канцелярских принадлежностей и смятых отдельных листов. Небрежно поддела двумя пальцами, открывая, и принялась листать.              В хаотичности тем для рисования Торп себе не изменял: казалось, он переносил на бумагу всё, что видел. Школьный двор, участок леса за его сараем, цветы с одного из уроков мисс Торнхилл, Уэнсдей, ворон на верхушке фонтана во дворе, снова Уэнсдей, расплавленная статуя Крэкстоуна, где лицо подозрительно напоминало череп, змеи, наброски-наброски-наброски. Всё это было нарисовано углём, манило своей чернотой и профессиональной небрежностью штрихов.              Аддамс остановилась на одном развороте и наклонила голову, разглядывая. На всей шероховатой бумажной поверхности расположилась ящерица — с присущей этим существам гибкостью, она притягательно изгибалась, демонстрируя, естественно, чёрный со светлыми пятнами окрас. Плавность линий как будто гипнотизировала и Уэнсдей осторожно провела пальцем по рисунку, смазывая.              Саламандра неожиданно шевельнулась, обретая форму и объём, и выползла за пределы бумаги. Уэнсдей дёрнула рукой и сама чуть не отшатнулась, в последний момент остановив себя от ещё одной потери контроля. Над ухом раздалось вкрадчивое:              — Давай только не как в прошлый раз, хорошо?              Она обернулась. Ксавье стоял позади неё, вскинув раскрытую ладонь и растопырив пальцы. Саламандра, повинуясь его силам, описала круг на пространстве листа и замерла, уведя голову вниз и вбок и пристально разглядывая людей перед собой.              Аддамс очень хотелось повторить свой подвиг с тем ожившим пауком, просто чтобы парень не зазнавался и чтобы помнил, что такими фокусами её не удивить.              Боковым зрением оглядев его фигуру, чертыхнулась про себя. Они, все они, определённо издевались над ней. Когда Торп сбежал от неё в ванную одеваться, она полагала, что выйдет он уже закутанный до самого подбородка в обычную одежду в лучшем случае, а то и вовсе — при полном параде, в школьной форме. Но сейчас этот дурак стоял, нагло вломившись в её личное пространство (не то чтобы Уэнсдей не делала то же самое меньше десяти минут назад, но всё же), в одних спортивных штанах, а его футболка была небрежно перекинута через левое предплечье.                    Аддамс не пугали обнажённые тела. Обнажённые тела мальчиков-подростков, что были так безоглядно и необъяснимо влюблены в неё, — уж тем более. Просто... это, всё это, провоцировало странное и тёплое внутри неё на ещё более бесконтрольную ерунду и глупости, чем в обычные дни. Как она вообще могла не заметить возвращение Ксавье?              — Ты слишком близко, — огрызнулась и сделала шаг в сторону, с опозданием понимая, что там стена, тупик, угол, в который она, если продолжит в том же духе, сама себя и загонит.              Но парень только беззлобно фыркнул, очевидно, успокоив каждую из волн стыда, которая ещё совсем недавно грозилась захлестнуть его до самой нелепой смерти в мире. Вспомнив о своём ужасном чувстве юмора, он бросил, не скрывая довольной улыбки:              — Тебя это не особенно волновало, когда ты меня трогала.              Уэнсдей застыла, точно сама превратилась в статую. Мозг лихорадочно обрабатывал каждый из возможных вариантов, генерируя до десятка мыслей в секунду: Ксавье имел в виду тот её эмоциональный порыв в его студии несколько дней назад? Или сейчас? Жертвы горгон могли чувствовать всё, что происходит с ними и вокруг них даже в каменном анабиозе? Он знал, чем она занималась, пока его тело было обездвижено, или просто предполагал? Каковы шансы, что её репутация сейчас безвозвратно растоптана собственными же низменными порывами, у которых она так опрометчиво пошла на поводу?              Им определённо стоило избегать друг друга до конца времён после всего этого.              Понимая, что пауза затянулась, она выпалила первое, за что зацепился язык в потоке неозвученных оправданий:              — Я тебя не трогала.              Торп только тихо рассмеялся, тряхнув головой:              — Ну, да. Конечно.              Желание ударить, сломать рёбра, выцарапать эти тлеющие загадочным весельем глаза росло прямо пропорционально количеству издевательских ноток в его интонации. Аддамс сцепила покрепче зубы, чтобы не начать спорить. Она не была уверена, какой Ксавье устраивал её больше: каменный или... вот этот, который снова принялся дурачиться и вести себя как идиот, дёргая её нервы, стоило только проклятию горгоны закончиться. Как мало ему нужно было, чтобы забыть прошлые обиды, всего лишь... прикосновение.              Отвлекаясь, Уэнсдей протянула раскрытую ладонь к безмолвно наблюдающей ящерице. Нахмурилась, когда оживший рисунок в первое мгновение зашуганно отпрыгнул от неё, скручиваясь в защитный клубочек. Терпеливо пошевелила кончиками пальцев, приглашая. Саламандра медленно и осторожно заползла, притираясь к её холодной коже.              Охотно перебралась на вторую подставленную ладонь, забавно и юрко крутясь. В порыве своей активности пачкала чёрным пальцы, оставляя следы, будто Уэнсдей не особо аккуратно перебирала золу в крематории.              — Тебе стоит найти Аякса и успокоить его, — отвлекаясь от небрежной игры с ящерицей, бросила она. Презрительно фыркнула, вспомнив поведение горгоны, — Он так переживал из-за этого нелепого случая, что затискал Энид, как собаку-терапевта.              Ксавье прыснул в кулак, отрываясь от созерцания саламандры в руках девушки и, видимо, всё ещё не считая нужным одеться до конца:              — Что?              — Ты слышал. Это отвратительно. Не вздумай рассказать ей об этом.              Он согласно кивнул, возвращаясь к беззастенчивому разглядыванию её профиля. Странное и тёплое, которое уже не отвлекало так сильно, как было поначалу, поднималось от такого внимания приятными мягкими волнами, согревая. Уэнсдей не нравилось это чувство в той же степени, в какой она им и наслаждалась.              Растеряв всякий страх и решив урвать самый большой кусок от взбунтовавшейся наглости, что застилала даже малейшие проявления инстинкта самосохранения, Торп приблизился на полшага и наклонился, заглядывая ей в лицо. В свою защиту пришлось ощериться и предупреждающе поджать губы, сердито хмурясь. Ладони сами собой чуть было не сжались в кулаки, раздавливая притихшую ящерицу.              — Не знаю, что ты здесь делала, но... — начал он негромко, чуть щурясь. Его дыхание задело пряди у виска и опалило ухо, отчего вдоль позвоночника стремительно пронеслась колючая дрожь, — Спасибо. Было приятно первым делом увидеть тебя после... м-м, пробуждения.              Никакой угрозы, скрытой или явной, никаких намёков на заигрывание, Ксавье говорил с ней честно и прямо. Эту искренность не испортило даже возможное двойное дно его слов — в конце концов, Уэнсдей до сих пор не была уверена, знал ли парень о её маленьком исследовании его каменной версии. От близости начинала кружиться голова. Переносить это казалось в разы проще, когда он был оцепенелой статуей. Аддамс отвела взгляд, тяжело моргнув.              Опустила руки к открытому альбому, позволяя ящерице соскользнуть обратно на бумагу. Саламандра напоследок вильнула всем телом и замерла в своей изначальной позе, принимая вид недвижимой иллюстрации, одной из многих и ничуть не выделяющейся.              — Оставь свою сентиментальность при себе, — отрезала Уэнсдей, растирая остатки угля между пальцами.              И почувствовала себя удивительно безоружной и беззащитной, когда Ксавье только трескуче и ласково рассмеялся, принимая все её колючки не более чем за безобидное ворчание. Проклятье, он даже проигнорировал её возмущённый и устрашающий взгляд, обнаглев в край! Аддамс выпрямилась и приказала:              — Приведи себя в порядок.              Решительно двинулась к нему, наступая. Удовлетворённо хмыкнула, когда парень послушно оттеснился к столу, давая ей пройти. Легко толкнула его плечом, заканчивая:              — И найди Аякса. Если он заобнимает Энид до смерти, вы оба окажетесь в винтовом прессе.              Торп с трудом подавил смешок, но не улыбку, и послушно отчеканил:              — Есть, мэм.              И поражённо ахнул, когда Уэнсдей, не удостаивая более взглядом, небрежно провела по его голой груди, вытирая пальцы. Оставив длинные полосы чёрных разводов, она вылетела из комнаты прочь, до побеления костяшек сжимая кулаки. Грохот закрывшейся входной двери на долю секунды оглушил.              Ксавье опустил взгляд, смотря на испачканную кожу. Место её прикосновения покалывало и горело. От загривка и ниже собирались мурашки, окатывая жаром. Странное и тёплое, периодически появлявшееся и каждый раз набиравшее силу в присутствии Аддамс, довольно урчало, шевелясь приятным клубком за рёбрами. Глупые и счастливые чувства потянули уголки губ в стороны сами по себе.              Вау.