Story of My Life

— Можете одеваться, — мягко проговорила врач, отъезжая на стуле на колесиках. Тодороки слезла с холодного кресла. На негнущихся ногах, она подошла к кушетке и стала надевать трусики, а затем джинсы. У неё дрожали пальцы и она не сразу смогла застегнуть пуговицу джинс. — Вы уже сообщили кому-нибудь об этом? — спросила врач также мягко, стягивая резиновые перчатки и сбрасывая их в урну. Ответа не последовало. За полчаса приёма Тодороки и десяти слов не сказала, только угукала и качала головой. Она была в полнейшем смятении, мысли путались. Как только она выяснила причину постоянной усталости, набухшей груди и плохого самочувствия, она снова закрылась в себе, перестала разговаривать и отвечать на СМС. — Тодороки-сан, вы знаете какие существуют варианты? — врач предприняла ещё одну попытку разговорить Шото, но та лишь опустилась на колени и уставилась на шнурки в своих руках. Казалось, что она забыла напрочь как их завязывать. — Мне не интересны никакие варианты, — наконец заговорила Шото. — Я хочу поскорее с этим разобраться. — Но срок всего шесть недель, у вас есть еще время. — Всё не унималась врач. — А что думает ваш партнёр? Он ничего не думает, поскольку Тодороки ему не говорила. Никому не говорила. И не скажет, потому что избавиться от него скоро. Когда она, сидя на полу ванной комнаты, увидела яркие две полоски, её сердце остановилось на несколько мгновений, а душа упала. И Шото упала бы вместе с ней, не окажись она уже на полу до этого. Голову тут же заполнили бессмысленные вопросы "Почему именно я?" и "За что мне это?". Её захлестнул стыд за собственную легкомысленность и беспечность. Накрыла волна отчаяния за то, что наплевала на семейные традиции и обрекла родных на позор. — Нет, мой партнёр ничего не знает, — холодно ответила Шото, усаживаясь на край стула. — Запишите меня на прерывание на ближайшую дату. Она отчаянно избегала пересечься взглядом с врачом, поэтому старалась прятать глаза за длинными волосами. Она понимала, что врач на её стороне и не станет осуждать за выбор, но Тодороки подсознательно почувствовала укол вины. Будто на ней выжжено клеймо, помимо уродливого шрама на треть лица. — Стоит рассказать кому-нибудь, — Шото почувствовала тёплую руку на своём плече. — Без поддержки, совсем одна вы не справитесь. — Не вам решать справлюсь я или нет, — зло проговорила Тодороки, дергая плечом. — Вас это не касается. Ваша задача записать, а не ставить меня на путь истинный. Врач, вздохнув, убрала руку и потянулась к бланкам у себя на рабочем столе. Взяв ручку, она спросила: — Вы точно уверены в своём решении? — послышалось как ручка чиркает что-то на бумаге. Быстро и методично. — Вам нужно время для раздумий? Звук голоса гинеколога и нескончаемый шквал вопросов раздражали Шото. Будто она на допросе с пристрастием. А перед ней не врач, к которому Тодороки пришла добровольно, а судья, который сразу подписывает ей смертный приговор. Комната почти оборудована также: кресло для тотального осмотра, противно яркая лампа, что способна ослепить и мёртвая тишина. — Я абсолютно уверена, — решительно ответила Тодороки. — По закону я должна спросить трижды и услышать активное "Да", прежде чем выписать направление, — она подняла взгляд на Шото. — Тодороки-сан, вы абсолютно уверены, что хотите сделать аборт? — Да, уверена. *** Бакуго весь день не получал от Шото сообщений. А те, что сам написал, даже не были просмотрены. Лишь написано вверху “Была недавно”. Он сходил с ума от беспокойства за неё. Где она может быть? Всё ли с ней хорошо? Обычно она присылала ему видео с котами, дурацкие селфи, а иногда даже нюдсы, после которых Бакуго час приходилось оттягивать край футболки или толстовки. А на этот раз тишина. Они встречались уже два года. С последнего класса старшей школы, но парой в традиционном смысле они стали далеко не сразу. Пришлось пройти все пять стадий: от отрицания до принятия прямиком к смирению. Но оглядываясь назад, Кацуки считал, что это того стоило. Стоило, чтобы сейчас быть с ней. Кацуки услышал слабый стук в дверь. Сначала он подумал, что ему послышалось или это кто-то стучиться в соседнюю дверь, но прислушавшись, он понял, что стучались всё же к нему. Он подорвался с дивана и рванул к двери. Когда в глазок он увидел Тодороки, он с облегчением вздохнул и повернул ключ в замке. — Двумордая, где тебя носило весь день? — нахмурившись спросил Кацуки. — Нам надо поговорить, — вместо приветствия проговорила Шото. Её лицо наполовину было прикрыто волосами, но парень всё же сумел разглядеть его бледность. У Бакуго от холодности её тона даже мурашки по спине пробежали. Он не стал ничего спрашивать, а просто отошёл в сторону и пропустил девушку внутрь. Шото сняла кроссовки и прошла в гостиную маленькой студии Кацуки. Она остановилась посреди комнаты с прижатым к животу рюкзаком, стоя спиной к Бакуго. Она переминалась с ноги на ногу. Было очевидно, что её что-то беспокоило, и это что-то было важным. Иначе она бы не пришла. За двадцать лет жизни у него было не так много ситуаций, в которых он не понимал, как реагировать и что делать, и прямо сейчас происходила одна из таких. — Шо, что случилось? — как можно ласковее спросил он, и от этих слов у неё напряглись плечи. Она развернулась всем телом и подняла глаза на парня, и тогда тот увидел они красные, опухшие от слёз. Он никогда не видел её такой. Кацуки сделал шаг вперёд, намереваясь обнять девушку, но та выставила руку, останавливая. Он растерянно замер на месте. — Я беременна, — на одном дыхании призналась она. Бакуго подавился воздухом. Он всё ждал, что она засмеётся и скажет, что пошутила. Закричит, что он сказочный дурак, раз повёлся на такой старый прикол. Он внушал себе, что на доли секунды оглох и поэтому не уловил смысла сказанного. — Срок шесть недель, — добавила она, открывая рюкзак. — Я сделала тест сегодня утром, а когда тот оказался положительным, сразу записалась к гинекологу. Она протянула ему какой-то лист, что тот не сразу сообразил взять. Он бегло просмотрел эту бумагу. Это были результаты гинекологического осмотра, а в самом низу большими буквами “Заключение: Беременность шесть недель”. Его глаза расширились. — И что мы будем делать? — озадаченно спросил Кацуки. Кацуки уставился в чёрные буквы на белом листе. Он всё ещё не мог поверить, что этот разговор происходит на самом деле. — Не мы, а я, — поправила его Шото. — И я уже записалась на аборт. — Что? — он резко поднял голову, от этого движения треснуло в шее. — Ты меня перед фактом ставишь?! Ты хоть подумала, что я на это отвечу? — А ты когда трахал меня сзади и кончил, перед этим сняв хренов презерватив, думал о чём-то кроме своего удовольствия? Кацуки впервые слышит, как Шото сорвалась на крик. И кричала она на него. В разноцветных глазах блестела ярость, тонкие бледные губы исказились в гневе. Он с трудом мог узнать в девушке, которая стояла перед ним, его Шото, с которой у него было всё впервые: первое отрицание влюбленности, первое признание, первое свидание, первый поцелуй, первый секс. — Что ты несёшь? — громко возмутился он. — Я бы никогда так с тобой не поступил. Мне всегда были важны твои безопасность и комфорт. — Ого, да ты просто святой, а я выходит Дева Мария, — Шото раскинула руки в стороны. — И это непорочное зачатие. — Не понимаю, как так произошло, — надломлено проговорил Кацуки. — Я всегда… — А это сейчас уже не важно, — раздраженно перебила того на полуслове Шото. — Важно то, что я теперь позор семьи Тодороки. Бакуго заметил, что после этих слов у неё на глазах навернулись слёзы. — Шото, никакой ты не позор семьи, — он сделал шаг вперёд. — Не подходи ко мне! — она отшатнулась. — Родители меня отправили в столицу учиться, а не трахаться по туалетам универа. В их глазах я гулящая, бестолковая девка, что не смогла ужержаться, чтобы не раздвинуть ноги. В итоге испортила жизнь не только себе, но и такому хорошему парню, как ты. — Ничего ты не испортила. Будто в этом процессе участвовала только ты одна. Я ведь виноват не меньше. Но Тодороки, казалось, вовсе не слышала, что говорит ей Бакуго. Она отвернула голову от него и смотрела в пустоту, а по щекам катились слёзы. — Стоило мне только довериться кому-то, начать жить, — она горько усмехнулась и закусила губу. — Как сразу судьба ставит меня на место и даёт пощечину. Будто я не заслуживаю быть счастливой хоть какое-то время. Каждое произнесенное Шото слово наносило смертельные раны на сердце Кацуки. Ему было мучительно больно слушать всё это от любимого человека. В груди противно кололо чувство вины за то, что когда-то ворвался в размеренную жизнь Шото. — Шо, какое решение ты не примешь, — твёрдо заявил Кацуки. — Я в любом случае поддержу тебя. — Он подошёл ближе и вытер её слезы обеими руками. На этот раз девушка не отпиралась. — Я люблю тебя, и мы со всем справимся. — Сдалась мне твоя паршивая любовь! — выкрикнула Шото и с силой оттолкнула парня от себя. — Зря я сюда пришла. Нет. Зря я вообще с тобой связалась, тогда ничего бы не случилось. — Она вытерла слёзы и посмотрела ему прямо в глаза. — Всё, что было между нами - ошибка. И она ушла, оставляя Кацуки в тишине. Жгучая боль разрывала грудь. Будто Шото самолично голыми руками вырвала сердце и втоптала его в пол тяжёлой подошвой своего кроссовка со словами “Оно тебе больше не нужно”. Он хотел было сорваться с места и побежать за ней, остановить её, прикоснуться к ней, но он так и остался стоять посреди комнаты с листком бумаги в руках. *** В клинике странно пахло моющими средствами, от чего неприятно зудело в носу и першило в горле. Но Бакуго было на это всё равно, он лихорадочно оглядывался по сторонам в поисках кабинета номер 713. Схватившись за ручку двери нужного кабинета, он посмотрел время в телефоне: всё началось пятнадцать минут назад. Надеялся, что не сильно опоздал. Открыв дверь, перед ним возникла высокая белая плотная ширма, из-за которой сразу же вышла врач в розовом хирургическом костюме. Половину её лица скрывала маска, но по глазам было видно, что она недовольна. — Кто вы и что вы тут делаете? — позади неё был слышен писк какого-то аппарата. — Я парень Шото, — слова встали комом поперек горла. С трудом сглотнув вязкую слюну, он продолжил: — И отец ребёнка. Пожалуйста, можно я побуду рядом. Не хочу, чтобы она была совсем одна. Врач повернула голову, чтобы посмотреть на то, что было за ширмой и, недолго подумав, кивнула Кацуки. Тот медленно обошёл белое ограждение и увидел Шото, лежащей на высоком гинекологическом кресле. Из-под белых простыней были видны лишь её стопы в носках: всё было надежно прикрыто со всех сторон. Подойдя ближе, его сердце болезненно сжалось: взгляд привлекла тоненькая трубка поперек её лица, а в руке - капельница. Лицо было болезненно бледным в свете больничной лампы. Глаза закрыты, а грудь мерно поднималась и опускалась в такт дыханию. Ему стало неимоверно её жаль. Шото, его маленький, сильный и в тоже время нежный человек, была абсолютно беззащитной. — Что это с ней? Она под наркозом? — неуверенно шепотом спросил он и взял её за руку. — Это называется седация, — разъяснила врач, натягивая резиновые печатки. — Она как бы спит и ничего не чувствует. — Она посмотрела на парня, слегка прищурившись, должно быть улыбаясь. — Ей не будет больно, обещаю. Кацуки обеспокоенно следил за тем, как врач берет в руки какую-то штуку, похожую на пластиковый пистолет; как опускается на стул и устраивается между разведённых ног Тодороки. Он перевёл взгляд на спящую Шото и опустил руку ей на голову. Ему захотелось абстрагироваться от всей этой ситуации; переместиться, хотя бы мыслями, в другое место. Туда, где спокойно, мирно и безопасно. Захотелось закричать изо всех сил, остановить это всё и забрать Шото, но он точно знал, что она этого не хотела. Медленно поглаживая её двухцветные волосы, он прислонился носом к виску, вдохнул слабый запах миндального шампуня и погрузился в воспоминания. Того, как он впервые увидел Тодороки в старшей школе. Первое, что пришло ему тогда в голову "Эта девица что, на каких-то таблетках?". Холодная, отрешённая девушка с эмоциональным диапазоном, как у бревна, раздражала Кацуки одним лишь своим присутствием. Она не стремилась завести друзей или стать душой компании. Казалось, что она вовсе не хотела, чтобы её замечали. На переменах она оставалась в классе, надевала наушники и обедала в одиночестве. И не было похоже, что это обременяло её. И только на втором году старшей школы Кацуки понял, что именно его раздражало в Шото тогда – она умела наслаждаться одиночеством, не боялась оставаться со своими мыслями наедине. Одиночество не было для неё тюремным заключением или наказанием. Тодороки не нужны были люди рядом, чтобы почувствовать собственную значимость или заполнить пустоту. Она сама по себе была особенной. Однажды из окна школы, Бакуго завороженно наблюдал как она скользила по льду в зимних сапогах. Как она с розовыми от мороза щеками и широкой улыбкой, разбегалась и скользила по зимней глади. И как звонко и весело она рассмеялась, когда упала на задницу, после неудачного скольжения, наивно предполагая, что этого никто не видел. Смеялась ли она над собственной неуклюжестью или над тем, как не успев опомниться, сидела на замерзшей земле, Кацуки не понимал, но он определенно хотел услышать этот смех ещё раз. После этого прекрасного зрелища, Бакуго не мог отделаться от мысли, что девушка, которая сидит позади него и та веселушка, что радуется замершим за ночь лужам, один и тот же человек. Выходит не такое уж она и бревно, и всё у неё в порядке с выражением эмоций. Он встал тогда, широким шагом направился к её парте и уселся рядом на соседний стул, наплевав на личные границы и приличие. Тодороки не сразу заметила нарушителя спокойствия, продолжила читать книгу и одновременно слушать музыку. Парень не мог стерпеть тотального игнорирования своей персоны, поэтому сам обратил на себя внимание: вытащил наушник из её уха и прислонил к себе. Он чуть не оглох от того, как Эми Ли слезно просила спасти её от пустоты и вернуть к жизни. — Ничего себе! — изумился Бакуго. — Не знал, что ты такую музыку слушаешь? — А какую по-твоему я должна слушать? — Шото нажала на паузу и вытащила второй наушник. — Что-то вроде “NSYNC” или типа того. — Но “NSYNC” были популярны двадцать лет назад, меня тогда даже в планах не было. — Да, бля, — Бакуго цокнул и закатил глаза. — Я же сказал “типа того”. — Ну что ж, — Тодороки вставила наушники обратно. — Извини, что мои музыкальные вкусы тебя разочаровали. — А вот и нет, — Бакуго усмехнулся. — Совсем наоборот. И вот из этого, на первый взгляд пустого диалога, и началась их история. Неприступная, тихая Шото впервые доверилась кому-то настолько, что показала потаенные уголки своей души. И именно Кацуки - вспыльчивому и грубому парню, который на первое свидание пригласил Тодороки на каток. Они не афишировали свои отношения в стенах школы; оба считали их безумно ценными. В школе не позволяли себе никаких вольностей: не держались за руки, не целовались, даже не обнимались. Но окружающие заметили, как Кацуки постепенно стал более спокойным и чутким, что он больше не был инициатором ссор и школьных разборок. А Шото в свою очередь стала более общительной и открытой, и даже начала улыбаться. *** Кацуки стоял на балконе и смотрел на дом напротив. Для трёх часов ночи было слишком много включенного света в окнах. Ему стало любопытно, почему его соседи не спят. Он тяжело вздохнул, опустил лоб на сложенные предплечья и за эти дни в сотый раз спросил у себя “В какой момент это произошло?”. Шото сказала, что срок шесть недель, а на дворе было начало июня, значит зачатие произошло в…апреле. Может, она права, и есть в этом какая-то кара за беспечность. Если так, то Кацуки усвоил этот урок навсегда. Бакуго не злился на Тодороки за то, что сделала аборт или за то, что просто поставила его перед фактом. Он понимал, почему она так решила, и от этого было чуть легче. У них у обоих не самые лучшие примеры семейных отношений и родительства. К тому же они оба студенты, и ни психологически, ни финансово не готовы к ребёнку. Как они могут дать чаду жизнь, когда сами не знают, что делать со своей. А фразы про "зайку и лужайку" или вариант спихнуть ребёнка их родителям не для них. Парень вздрогнул, когда за спиной скрипнула половица. Он резко выпрямился и утёр рукавом толстовки дорожки слёз. — Кацуки, ты чего не спишь? — спросила Шото хриплым сонным голосом. Она появилась перед ним по шею завернутая в тёплый плед и встала рядом. — Да так, бессонница видимо, — Бакуго шмыгнул носом и опустил голову, пряча глаза за волосами. — А ты чего проснулась? Что-то болит? — Нет, ничего не болит, только слегка тянет. Я проснулась, а тебя… Она остановилась и повернулась лицом к Кацуки. Безмолвие между ними казалось вечностью. Собиралась ли она с мыслями или просто разглядывала заплаканные глаза парня, чтобы поглумиться, он уже не знал чего ожидать. — Прости меня, — резко выпалила она. — Сама себя ненавижу за то, что наговорила столько ужасных слов. Я ведь так не думаю. На это Кацуки только фыркнул и поднял голову в ночное небо. — Вся эта лютая ненависть к тебе придавала мне сил, чтобы пережить это всё. Я искренне хотела тебя ненавидеть, но потом до меня дошло, что это бессмысленно. Ведь ты ни в чём не виноват. А если искать в случившемся какой-то смысл, то можно чокнуться. — Шото… — Прошу, дай договорить. — Шото повернулась всем телом к нему. — Я намеренно оттолкнула тебя, чтобы тебе было так же больно, как и мне. Хотела тебя сломать, — её голос надломился. — Вела себя как законченная сука, а ты всё равно пришёл. Он резко повернулся и заключил Шото в объятия. Удерживал так сильно, как только мог. Секунда – и Тодороки расслабилась в его руках, обвила его торс руками, стискивая толстовку на спине, и заплакала. — То, что произошло, останется с нами, в какой дальний угол мы бы не прятали. Но с этим можно жить, и мы будем. — Бакуго поцеловал её в макушку. — Я люблю тебя, Половинчатая, и буду любить, пока у меня есть на это силы. Они простояли так некоторое время, вцепившись в друг друга. Слушали своё спокойное дыхание и шепотом повторяли заветное “люблю”. Они могли бы простоять так вечно, но Тодороки отстаранилась, чтобы посмотреть Бакуго в глаза, и заговорила: — Кацуки, давай вместе приготовим горячий шоколад с маршмэллоу? — предложила Шото с улыбкой на лице. Эта первая за эту неделю улыбка. — Вместе это как? — улыбнулся в ответ Бакуго. — Я буду готовить, а ты путаться под ногами? — Ну да, — серьёзно ответила она. — И я не путаюсь под ногами, а контролирую процесс. С этими словами, Шото схватила парня за руку и потащила в сторону кухни.