Story of My Life

Бакуго разбудила противная непрекращающаяся мелодия мобильного телефона. Он застонал в подушку и, не разлепив веки, одной рукой попытался по звуку найти его. Больше всего ему хотелось оторвать голову тому, кому хватило смелости, хотя скорее глупости, позвонить ему посреди ночи. В работе полицейского сон - единственная радость, которая случается не часто. Открыв один глаз, он увидел, что на экране высветилось “Деку”, и Кацуки застонал во второй раз. — Бля, Деку, — "любезно" поприветствовал он хриплым голосом, — надеюсь, это что-то стоящее, иначе я тебе все кости переломаю снова… — Мы нашли её, — перебил его Мидория. Бакуго открыл глаза и резко приподнялся на логтях. Это был оправданный звонок. — Буду через час, — только и ответил Кацуки и отключился. Бакуго выпутался из одеяла и поднялся с постели. Только голые стопы коснулись холодного пола, он проснулся окончательно. Кацуки не стал включать свет, поскольку отлично ориентировался в своей квартире. Подойдя к шкафу, он снял с вешалки свой рабочий чёрный костюм и стал его надевать, не застёгивая верхние две пуговицы. Под пиджак спрятал кобуру с “Глоком”. Пальцами расчесал светлые волосы, взял со столика в коридоре ключи от машины, кошелёк и вышел из дома. Он не мог припомнить, когда с таким энтузиазмом спешил на работу в четыре часа утра. Новость, что эта сучка наконец попалась, радовала похлеще предстоящих выходных или оплачиваемого отпуска. Это стоило того, чтобы проснуться в такую рань и гнать на полной скорости в участок. *** В полицейском участке было две допросных, что располагались в самом конце коридора друг напротив друга и были абсолютно одинаковыми: маленькие и тесные, с низкими потолками. Нахождение в подобной обстановке, добавляло тревоги и ужаса допрашиваемых. В некоторых местах на стенах облупилась темно-серая краска и осыпалась штукатурка. Над небольшим прямоугольным столом в центре комнаты висела лампа. Он смотрел на неё через одностороннее зеркало. Она сидела развалившись на стуле, закинув ноги в тяжелых берцах на стол; руки согнуты в локтях на спинке стула; голова запрокинута. На столе рядом небрежно брошена джинсовка. Она что-то тихо напевала. У неё отлично выходило показывать, что она ничуть не боится. Что ей находиться здесь даже в кайф. — Где вы её нашли? — спросил Бакуго. — В баре парка Икэбукуро, — ответил Деку. — Не слишком она была удивлена, когда увидела нас, даже не сопротивлялась. Он протянул Бакуго толстую коричневую папку, на титульной странице которой было написано “Дело Тодороки Шото. Возраст 23 года. Прозвище “Халфи”. В углу скрепкой прикреплена фотография. За последний год она была арестована семнадцать раз, а список её преступлений пестрил обвинениями в вождении в нетрезвом виде, мошенничестве, нападении, азартными играми. В обезьяннике настолько часто сидела, что ей не помешало уже выписать абонемент, как постоянному посетителю. После последнего её задержания в подозрении распространении наркотиков, сучка смылась с улиц города и залегла на дно. Потребовалось три месяца и пара нервных срывов, чтобы выловить её. Но теперь эта девка никуда не денется, Бакуго просто так не отпустит. — Что у неё было при себе? — Бакуго не отрывал взгляд от папки. — Ключи от машины, телефон, пачка сигарет с зажигалкой внутри, пара презервативов и наличка в три с половиной тысячи йен. — А машину обыскивали? — У нас нет на это оснований, сам же знаешь, — затараторил Деку. — К тому же она даже не арестована. Нам нечего ей предъявить, и, думаю, она об этом догадывается. Кацуки поднял голову, посмотрел на Шото сквозь зеркало и обратился к ней: — Где же ты прячешь товар? — Это сейчас не имеет никакого значения, Каччан. Она здесь не для этого. — Деку сложил руки на груди. — Ты пойдёшь к ней или я? — Она тебя до слёз доведёт. Я пойду. Голос по ту сторону зеркала стал громче: — I got a nasty reputation, Nor I feel the hesitation Better think twice, 'Cause being evil has a price. Тодороки опустила голову и уставилась в своё отражение. Её бледные губы расплылись в ехидной ухмылке. — Эй, извращуги, — обратилась Шото к своему отражению, — я знаю, что вы там пялитесь на меня. Испытываете, ставите на место и всё такое. Но это дохлый номер, со мной такое не сработает, так что заходите уже. Или яиц на это не хватает? — Может, Шинсо к ней пошлём? — предложил Мидория. — Он быстро её разговорит. — Нет. Я сам с ней разберусь, — раздраженно бросил Кацуки, обошёл Деку и направился к двери допросной. — Полегче с ней, — попросил его Мидория. — Помни, нам нужно узнать, где он и всё. Попробуй сбить её с толку и разговорить как-нибудь. — Я знаю, как делать своё дело. — Не сомневаюсь, но если не справишься, пришлю Шинсо. — Не недооценивай меня, ДерьмоДеку, — Кацуки повернул ручку двери, замок щелкнул. Как только Бакуго зашёл в комнату, Тодороки затихла, опустила ноги со стола и придвинула стул ближе к столу. Остались всё же у сучки манеры. — Я детектив Бакуго Кацуки, — монотонно проговорил он, закрывая за собой дверь. Тодороки убрала длинные двухцветные дреды от лица, открывая вид на множественный пирсинг ушей, брови и губ. Поддалась вперёд и облокотилась о стол локтями. Бакуго обратил внимание, что её руки были полностью покрыты цветными татуировками, кисти рук были в шрамах и ссадинах, костяшки сбиты, на ногтях чёрный лак. — Ух ты, — наигранно изумилась Шото, подпирая подбородок ладонью. — Батя в здании. А где тот паренёк с зелёными глазищами? Или у вас ролевая игра “Плохой и хороший коп”? — Она прикусила пирсингованную губу. — И начнет игру плохиш. Тодороки с силой пнула стул, что стоял напротив, как бы приглашая Кацуки сесть. Тот остановил его на ходу, но не спешил садиться, только небрежно бросил папку на стол. Та с грохотом шлёпнулась на поверхность. — Присаживайся, детектив, я не кусаюсь, — она задумчиво отвела взгляд и добавила: — Ну разве что не сильно. — Хорош трепаться, Тодороки, ты прекрасно знаешь, почему ты здесь, — Кацуки опустился на стул. — В душе не ебу…ой, — она театрально удивилась и прикрыла рот ладонью, — то есть, не имею ни малейшего понятия, Бакуго-сан. Но одно знаю точно - меня не арестовали, так как не было наручников и права не зачитывали, значит меня ничего тут не держит. — Насмотрелась сериалов и начиталась книжек Майка Омера, что теперь считаешь себя прошаренной? — Книжки, вообще-то, у него огонь, но вот вторая часть меня чуток взбесила. Прикинь, он ввёл персонажа, а потом бесцеремонно его слил, а он мне, между прочим, нравился, — она тараторила без остановки. — Понятное дело, он нужен был, чтобы типа запутать читателя запахом древесины и… — Бля, заглохни ради всего святого! — рявкнул Бакуго. — Если надеешься заговорить мне зубы, то напрасно. В голову мне не залезешь. — Почему это? — Тодороки придвинулась ближе и снова прикусила губу. — Я много куда могу залезть. Например, в твои фантазии или в сны. Бакуго допрашивал многих похотливых девиц, и каждая из них безбожно флиртовала с ним или так и норовила раздеться, вывалить на стол свои “прелести”. Но это разноцветное шрамированное чучело нечто совсем иное. Она на него смотрела таким испытывающим взглядом, словно пыталась проникнуть ему под кожу и покопаться в кишках. Бакуго больше не сказал ни слова. Он вытащил из папки стопку фотографий из “прошлой жизни” Тодороки. Выложил первое фото перед ней. На нём была совсем маленькая девочка с девственно чистым личиком с румянцем на щечках, взъерошенными разноцветными волосами, что перемешались между собой, и широчайшей улыбкой до ушей. Судя по её выражению лица и позе, и по тому как она прижимала к себе зелёного плюшевого зайца, она была счастлива, по-детски безусловно счастлива. — Что это за херня? — возмутилась Шото и подняла взгляд на Кацуки. Но вместо ответа Бакуго выложил перед ней второе фото. На нём маленькая Шото стояла в нелепом синем школьном сарафане и изо всех сил старалась спрятаться за свою первую учительницу. Она отвернулась от камеры: прятала свой отвратительных шрам на левой стороне лица. Тодороки защемило в груди, ведь она помнила этот день. День, когда от неё избавились, отослав на другой конец страны. С этой фотографии её детство и закончилось. Она стала ненужной. Оставленной. Бракованной. — Что, собираешься устроить мне прогулку по чертогам разума? — голос Шото едва слышно дрогнул. Бакуго всё ещё молчал и выложил третье фото, на котором подросток Шото держала в руке серебряную медаль за победу в спортивном фестивале. Но на лице не было ни одной эмоции. В глазах пугающая пустота, отстраненность. Казалось, что она смотрела сквозь объектив камеры, сквозь радостно бушующую толпу, куда-то вдаль. Тодороки наклонилась вперёд и взяла в руку это фото. Её накрыла знакомая чувство одиночества, опустошенности, горечь поражения. Проиграть в самом финале, буквально опустить руки. Отвратительное чувство собственного бессилия и никчёмности. В комнате повисла тишина. Бакуго выложил четвёртое фото, что было сделано через 1,5 года после третьего. На нём Шото в оранжевом комбинезоне, держала в одной руке табличку отделения полиции с номером «110604». У неё были длинные прямые двухцветные волосы, безэмоциональное лицо, пустой взгляд. Ни одного пирсинга или татуировки. Сама невинность и пример хорошей девочки, которая попала в плохую компанию. Ничего общего с недоразумением, что сидело напротив. — Что же случилось с тобой “Там и Тогда”, что привело тебя в “Здесь и Сейчас”? — наконец подал голос Бакуго. Он говорил мягко и спокойно. — Папочка в детстве недолюбил. Хотел, чтобы родился мальчик, но, к сожалению, появилась я, — саркастически проговорила она и закатила глаза. — Мамочка загремела в психушку за то, что изуродовала моё лицо. У брата тоже крыша поехала, сестра всю жизнь видит мир сквозь стекла розовых очков, а ещё один брат стыдится нашей семьи и презирает старика. Пока Тодороки говорила, она через каждое предложение нервно посмеивалась, будто это всё пустяк и никоим образом её не беспокоит, но Бакуго видел как печально блестели её глаза. Как от каждого сказанного ею слова, напрягались плечи и сжимались кулаки. Как она хотела ещё больше вжаться стул. Хоть её лицо не может похвастаться эмоциональным разнообразием, зато язык тела рассказывал больше. — К чему это представление с воспоминаниями? — Тодороки двумя руками отодвинула фото от себя. — К чему это всё? К чему молчание, что порождает паранойю? Если есть обвинения, тогда арестуй меня! — она медленно поднялась с места. — Ах, да, только ни черта у вас на меня нет. — Ты права, я ничего не могу тебе предъявить. — Бакуго тоже встал со стула и приблизился к Тодороки. — Пока что не могу, но я точно знаю, что именно ты продаешь ЛСД, МДМА, ДМТ и прочую дрянь на улицах. Ты достаточно умна, чтобы прятать и не употреблять самой. — Я слышу нотки восхищения в голосе, детектив Бакуго? — Шото улыбнулась и опустила взгляд на губы Кацуки. От одного бестолкового пирсингованного лица этой девчонки Кацуки тянуло блевать. Её хотелось подорвать на месте, и мокрого места не оставить. Но то, что она долгое время обводила вокруг пальца полицию, при этом никак себя не выдавала даже в каком-то роде вызывало почтение у Кацуки. Когда бы Шото не задержали, при ней никогда ничего не находили. На её имя не зарегистрировано ни одного банковского счёта, даже кредиток нет. Но Кацуки нутром чувствовал, что она причастна. Можно подумать, что она чиста и невинна, но он знал, что внутри живёт демон, что способен расправиться с обидчиком голыми руками. Отсюда и были шрамы и ссадины на руках. И Бог знает, где ещё. — Тодороки, ты мне нахрен не сдалась. — Моё сердце разбилось вдребезги, — надула губы Шото. — Мне нужен Даби. — Решил переключиться на мальчиков, так как в девочках разочаровался? — громко рассмеялась Шото. — Ладно, если серьёзно, я понятия не имею, где он. А даже, если бы знала, то ни за что не сказала бы. — Почему? — Бакуго приблизился к Тодороки, а та сделала шаг назад, к стене. — Потому что он всё, что есть в твоей жалкой жизни? — И это мне заявляет человек, который в пять утра торчит на работе и тратит на пустую моё время? — Тодороки медленно отступала назад. — Кто ещё из нас жалок? — Моя работа каждый день сажает за решётку таких как ты, — он всё настигал. — Субтильных людей, которые настолько себя ненавидят, что готовы утащить за собой на дно других, лишь бы там внизу им не было одиноко. — Не понимаю о чём ты, — Шото сдвинула брови на переносице. Она уперлась спиной в стену: дальше отступать некуда, а Бакуго всё наступал. Медленно, добавляя накала и нарастая тревожности. Он словно загнал добычу в ловушку, из которой нет выхода. — Всё ты понимаешь. Не прикидывайся дурой, когда это особенно невыгодно. — Кацуки сделал паузу, а затем прислонил ладонь к стене слева от её головы и добавил: — Будь Даби на твоём месте, он, не задумываясь, сдал бы тебя с потрохами. От Бакуго веяло силой и неподдельной уверенностью. Несмотря на то, что он был в костюме, было заметно, он в отличной физической форме. Здесь, в этой маленькой допросной, он главный, и это ощущалось покалываниями на коже. Её обдавало его горячим дыханием. Он смотрел ей в упор, в алых глазах плескалась решимость. Решимость чего? Выбить из неё правду? Она могла лишь предполагать и начать бояться, но так не поступит. Если чему и научила жизнь на улице, то страх сочится из всех пор и всегда, неминуемо привлекает хищника. Бакуго сам признал её ум, значит нужно как-то выпутываться. — Неужели надеешься обдурить меня таким образом? — Тодороки специально понизила голос, сделав его томным. — Покажешь фотки из детства и я расплывусь лужицей по полу? — Она чуть поддалась вперёд. — Или ты надеешься, что я поступлю как крыса и сдам его первой, пока он не сдал меня? Только я не живу по принципам банды, я сама по себе, как кошка. Она старалась не разрывать зрительный контакт, следила за движением каждой его мимической мышцы, мило улыбалась, даже пыталась не дышать — всё ради того, чтобы отвлечь его внимание на себя и незаметно проскользнуть рукой под пиджак, прямо к "Глоку" в кобуре. Шото помнила, как Кацуки открывал дверь правой рукой и, как той же рукой, доставал фото из папки, следовательно, он правша. Пистолет будет слева. Но Кацуки оказался быстрее проворной Шото и перехватил её руку прежде, чем она успела дотронуться до оружия. Он мёртвой хваткой удерживал за запястье, а другой – вцепился ей в горло. Не успела Тодороки вскрикнуть, как пальцы сомкнулись на шее. — Неужели надеешься обдурить меня таким образом? — Бакуго вернул Тодороки её же слова; стопой ударил по берцам, вынуждая сомнуть ноги. — Если будешь так расставлять ноги, люди могут подумать, что ты давалка. Его хватка на шее Тодороки была не сильной, но этого хватило, чтобы страх за собственную жизнь возобладал. Каждый вдох давался с трудом, а сердце стучало в голове, но она не подавала виду, что от страха у неё трясётся нижняя губа. — Ублюдок, пусти, — выдавила Шото сквозь сжатые зубы, свободной рукой обхватила его пальцы, намереваясь ослабить хватку. — Так значит ты выполняешь свою работу? — Брось, никто не будет сочувствовать девчонке, на которой от побоев и живого места нет, — прошептал Бакуго у самого уха. — Взгляни на свои руки. Сколько человек уложила, чтобы прожить этот день? Всё, чего я хочу от тебя узнать – где твой братец. — Я не могу… — Убиты тридцать человек! И их убил твой брат, — терял терпение Бакуго. — Не уж-то тебе всё равно? Тридцать жизней забрал твой брат во имя чего-то. Тридцать заблудших душ, как твоя! — Он перешёл на крик. — Полудурошная, я пытаюсь воззвать к твоей человечности! Ты же не настолько конченная мразь? Его пальцы постепенно смыкались, перекрывая доступ кислорода, от чего у Тодороки начинала кружиться голова, а правую руку сводило в судороге. Силы, чтобы сопротивляться, стали постепенно угасать. Выбора нет. Придётся уступить и дать ему то, что он хочет. Придётся сдаться. Не ради них, а ради себя. Она обессилено прикрыла веки и кивнула, насколько это было возможно в её положении. В то же мгновение хватка ослабла, Бакуго убрал руку и отступил на шаг. Тодороки с опущенной головой рухнула на колени, рефлекторно схватившись за горло. — Бакуго, всё остановись! — в комнату с криком ворвался Деку. — Это и так уже всё, — нараспев ответил ему Бакуго; он наслаждался видом ослабевшей Шото у его ног. — Она… Не дав ему договорить, Шото рывком поднялась с колен и с силой замахнулась локтем. Удар пришёлся ему в челюсть. — Сука! — яростно вскрикнул Кацуки, прекрывая рот ладонью. Когда он убрал руку, на пальцах была кровь, а во рту ощущался металлический вкус: она разбила ему губу. — Это, чтоб всю ближайшую неделю, каждый хренов раз смотря на своё симпатичное ебало, ты вспоминал меня, — прохрипела Шото с ехидной улыбкой на лице.