Story of My Life

Холодный зимний ветер сурово завывал за окнами кафе. Мороз пробирал до костей, но внутри было тепло, и Шото никак не могла согреть руки. Они были красными от мороза, ногти виделись посиневшими. Тодороки обхватила ладонями большую белую кружку. Пар от кофе тонкой струйкой поднимался к её задумчивому лицу.  — С тобой так спокойно сидеть в тишине, Киришима, — начала она, и её пальцы дрожали от холода. — Ты мне никогда не врал. — А он? — Эйджиро не стал ходить вокруг да около. Его прямой взгляд, обычно такой открытый и дружелюбный, сейчас был твёрдым. — Кто? — Не прикидывайся дурочкой, Шо-чан, плохая из тебя актриса. — Уголок его рта дёрнулся в нечто среднем между улыбкой и гримасой боли. Он ждал, пока до неё дойдёт, но видя лишь нарастающую панику в разноцветных глазах, выдохнул: — Кацуки. Имя прозвучало как выстрел. Шото вздрогнула так, что кофе плеснул через край, оставив на белизне кружки коричневую полосу. Она нервно сглотнула, плечи выпрямились. Тело будто приготовилось к удару. Или к бегству. Цветные брови сошлись, прорезав между ними глубокую морщину. Её рот приоткрылся, но звуки застряли где-то в груди. Она привычно по-птичьи склонила голову набок, пряча взгляд под чёлкой. — Хм, Кацуки… ага. — Голос сорвался, и она тут же прочистила горло. — У Бакуго есть свои проблемы, переживания. Впрочем, как у всех нас. — Она сделала едва уловимое движение плечом: жалкую попытку замаскировать своё безразличие. — Он не из тех, кто живёт с душой нараспашку. Его нелегко узнать поближе…  — Ты его любишь, да? — Эйджиро перебил её бесцеремонно, но в его голосе не было злорадства. Была усталость и какая-то своя, затаённая боль. — Что? Ты ничего не понимаешь, — она прошептала эти слова в кружку, уставившись в кофе, будто надеясь найти там правильный ответ. — И чего же я могу не понимать? — он усмехнулся, и эта усмешка была кривой. Он съёжился, будто от внезапного укола в груди.  — Брось ты это всё. Я может быть ни черта не смыслю в отношениях, да и свои когда-то… похерил. Но я вижу, как ты на него смотришь, когда думаешь, что никто не видит. Как замираешь, когда он входит в комнату. Как твоё это каменное лицо даёт трещину, когда он рядом. Этого не скроешь, Шото. Даже за твоим покерфейсом. Шото выглядела совершенно потерянной. Её цветные глаза метались по столу, по стенам, по лицу Киришимы, ни на чём не останавливаясь. Казалось, слышно, как с бешеной скоростью вращаются шестерёнки в её голове. Она искала лазейку, отступ, любую отмазку, которая звучала бы хоть сколько-нибудь правдоподобно для человека, который, кажется, видел её насквозь. — Возможно… возможно, я что-то и чувствую к Бакуго. Но… это не то. Это похоже цунами, — выдохнула она. — Просто накрывает в один момент, а потом болит. Это не любовь. Это… как бензин и пламя. Вспыхивает ярко, но как итог: всё сгорело дотла. — Она выдала нервный, сухой смешок и тут же прикусила нижнюю губу, чтобы остановить себя. Взгляд снова утонул в кофе. Когда она заговорила снова, её голос стал тише, приглушённее, как исповедь самой себе: — Он обожает хвалиться тем, сколько боли может вынести. Он её будто в один момент перестаёт чувствовать, поэтому вредит другим. Ломает изнутри. И это невыносимо. — И это должно меня в чём-то убедить? — Эйджиро заморгал, откинувшись на спинку дивана, а затем резко подался вперёд, сократив расстояние между ними. Его красные глаза сверлили её. — В том, что ты его боишься? Или в том, что боишься за него? — Подобных ему… — голос Шото окреп, в нём зазвучали стальные нотки, унаследованные от отца, — подобных ему нужно вычёркивать из жизни, пока не стало слишком поздно. Без них… без них живётся проще. Спокойнее. Безопаснее. — Большей чуши я в жизни не слышал, — выпалил Киришима. Гнев подкатил к горлу. — Знаешь, невыносимую боль могут нанести только те, кто пустил корни прямо тут. — Он ткнул себя пальцем в грудь, в область сердца. — Кто забирается под кожу, в душу, в самые потаённые уголки, а потом рвёт всё на части. От такой боли действительно хочется выть волком и лезть на стены. И да, может, сейчас это прозвучит, как статус из долбанного Вконтакте, но я рискну. — Он понизил голос до шёпота, не отводя неморгающего взгляда от широко раскрытых глаз Тодороки. — Лучше любить и потерять. Лучше пусть твоё сердце будет разбито, растоптано, разорвано в клочья, и ты будешь потом собирать его по кусочкам всю жизнь. Но ты будешь помнить. Ты будешь жить с этим. Это будет твоя боль и твоя любовь. Это в тысячу раз лучше, чем прятаться в своей ледяной крепости, боясь сделать шаг навстречу, и в итоге не любить вовсе.