Story of My Life

В комнате раздаётся мерное гудение кондиционера и их прерывистое дыхание. А ещё запах. Куда ж без него? Терпкий, солоновато-сладкий, въевшийся в простыни, в подушки, в волосы, в каждую складку разбросанной одежды. Они лежат в постели, как два мешка с песком. Простыня сбилась в тяжёлый ком у самых ног, влажная от пота и всего остального, что накапало, набрызгало за последний час (или два? или три? Шото уже не уверена, ведь часов нигде нет). Одна подушка улетела в сторону стены, приземлившись на бюстгальтер. Вторая наполовину сползла на пол, но ни одного человека не волнует её судьба. Они умещаются на оставшейся. Романтика, ёпт. Жарко даже с открытым окном. За ним нагло светит полная луна, будто подглядывает и одобряет. Вуеристка долбанная. Но ни один не шевелится. Оба в том состоянии, когда тело превращается в разлитую лужу. И кто же за салфетками встанет? Кто поплетётся в ванную за полотенцем? Правильно, никто. Каков же был крышесносным оргазм. Первый. Второй. Третий. Тот самый, после которого становится кристаллически поебать на всё: на мокрое пятно под задницей, на то, что утром вставать на тренировку, на то, что кто-нибудь обязательно заподозрит неладное по тёмным кругам под глазами и засосам на шее. На всё, вся и всех. Даже на мысль о том, что между ног предательски липко и надо бы встать и вытереться сейчас же, а не размазывать по бёдрам. Тишина. Шото складывает руки за головой и смотрит в потолок. Там трещина. Длинная, извилистая, похожая на молнию или на карту реки. Она её уже сто раз разглядывала в такие же бессонные, счастливо-уставшие ночи. Интересно, течёт ли сверху? Или это просто старая штукатурка, которую никто никогда не заделает? Бакуго, в отличие от неё, таращится на кондиционер. Тот висит под самым потолком, тускло поблёскивая белым пластиком в лунном свете. Мерзкий, пожужживающий, натужно выдувающий ледяной воздух. Холодно заднице, а лицо всё равно горячее. Кацуки щурится, что-то обдумывает. Наверное, что пора избавиться от этой шайтан-машины. Избавиться через окно – а нет, простите, выкинуть с двадцатого этажа к хуям собачьим. Потому что спать под этот звук ещё можно (он изверг, он спит под что угодно, даже под вой сирены), а вот кончить под него – вообще подвиг. Запишите по-брацки и выдайте ему уже медаль! Скрип кровати каждый раз заглушал это хреново гудение, но стоило им замереть, – и вот оно, возвращается, ебучее, зудящее, как комар над ухом. Молчание затягивается. Это обычное их молчание. Будничное. Просто два человека, у которых нет сил даже на «отъебись». А потом Кацуки вдруг выдаёт хриплым, прокуренным голосом, хотя не курит. Ну, разве что иногда у Плосколицего стащит, но это не считается. Но другого у него голоса, видимо, отродясь не было. — Какого хера у тебя пизда бритая? До Шото долго доходит. Три секунды. Пять. Она тупо хлопает глазами, разглядывая трещину на потолке. А потом медленно, очень медленно поворачивает голову, так поворачиваются герои хорроров, когда сзади что-то скребётся. Упирается взглядом в его профиль, в эти острые скулы, в вечно нахмуренные брови. Он невозмутим. Спокоен. Расслаблен, насколько Бакуго вообще способен на расслабленность. Лежит, закинув руки за голову, смотрит в белый бок кондиционера и ждёт ответа, как будто только что спросил, сколько лет этому кондиционеру. — Чё? — выдыхает Шото языком, выученным за месяцы близкого знакомства с этим человеком. И это «чё» значит целую палитру: «Повтори, я, кажется, ослышалась», «Ты сейчас серьёзно?» и «У тебя крыша потекла, как у этого кондиционера, Кацуки?». — Я, блять, когда туда ныряю, — каждое слово звучит весомо и спокойно. Настолько спокойно, что от этого хочется вжаться в матрас и одновременно заржать. — Хочу встретиться с добротной женской шерстью. С зарослями, поняла? С джунглями, мать их. А не с этой гладью, сука, будто кожа младенца. Он делает короткую паузу. Дышит носом. Смотрит в стену, где висит криво прибитая полка с книгами, которые никто никогда не читал. — Или, нахуй, с выбритым сердечком. Или полоской. Это вообще пиздец, Халфи. Ты не тюнингованная тачка. Ты женщина. У женщины должна быть растительность. Он кивает сам себе. — Ну ты меня поняла. Исправляй к следующему разу. Сначала у Тодороки выходит просто нервный выдох. Тот самый, когда не знаешь, плакать или смеяться, поэтому выбираешь и то и то одновременно. Потом громче, раскатистее, вырывается из горла с присвистом, переходит в кашель. Она запрокидывает голову на подушку, и её разноцветные волосы – красные, белые, спутанные в колтуны – растекаются по ткани, прилипают к его влажному плечу, к его шее, к его лицу. Он даже не морщится. Просто терпит, как терпит всё, что связано с ней. Она сначала думает, что это шутка. Одна из сотен несмешных шуток Кацуки. Тех самых, плоских, дурацких, кринжовых, которые он выдаёт с каменным ебалом только чтобы выбесить её до чёртиков. Она ждёт, что он сейчас скосит глаза, дёрнет уголком губ (этот его тик, когда он хочет засмеяться, но сдерживается), скажет: «Да не трясыс ты, полудурошная, я угараю». Но нет. Его лицо остаётся совершенно серьёзным. Жевалки напряжены. Похоже на предвзрывной режим. Щас рванёт. Брови характерно сдвинуты к переносице, между ними залегла глубокая вертикальная складка. В красных глазах абсолютная, почти пугающая убеждённость. Он не смеётся. Он вообще не похож на человека, способного шутить. А до этого Шото считала себя тормозом в мире юмора. А вот и нет, оказывается. Пиздец. Она перестаёт смеяться так же внезапно, как и начала. Становится снова тихо. До звона в ушах. До неловкости. Где-то на улице сигналит машина: «Би-и-ип!». И этот звук кажется неприлично громким, почти агрессивным. Луна за окном совсем обнаглела, заливает комнату молочным цветом, и в этом свете Шото видит: Бакуго абсолютно серьёзен. Кацуки поднимается с постели. Голый, без капли смущения, будто вышел из материнской утробы. Опять. Идёт вразвалочку, чуть пружиня в коленях. Походка победителя по жизни. Щеголяя упругим задом, который даже в лунном свете выглядит так, будто его лепили специально для греховных снов. Или мужских журналов. Переступив порог ванной, останавливается. Бросает через плечо: — И трусы нормальные носи. Не эти верёвки. Дверь ванной закрывается с негромким щелчком. Шото остаётся лежать. В поту. В ахуе. В полном опустошении, от которого кружится голова, если слишком резко вдохнуть. Смотрит туда, где секунду назад маячил голый зад Кацуки. Зад, который она, честно говоря, только что хорошенько отшлёпала в процессе. Теперь он принимает душ. Наверное, трёт себя гелем для душа с запахом жженного сахара от Салзао (ему лучше не знать, что он стоит дороже, чем трусы-веревки) и думает о чём-то важном: о взрывчатке, о рейтинге героев, о вреде гладкости лобка Шото. В голове у Шото одна единственная мысль. Тягучая, как карамель, и такая же липкая. «Он это серьёзно.» Она медленно поворачивает голову обратно к потолку. Разглядывает трещину. Извилистую. Похожую на карту реки, которая течёт через джунгли. Джунгли. — Ебать, — шепчет в пустоту. — А бритых яиц это касается?