горный воздух

Когда-то давно дядя водил Киру в поход. Долгий, муторный и потный. Они взяли с собой большие рюкзаки с провизией, набили их плотно едой, одеждой теплой на вечер, зачем-то взяли нарды, в которые так и не удосужилось сыграть, они только место занимали и плечи еще больше оттягивали, утяжеляя вес портфеля. Саша тогда на своей мобилке старенькой включал Арию и выл, словно волк, покинувший стаю. Кира тоже под Арию выла, только не подпевая, а ноя от того, как сильно ей не нравится долгое восхождение в гору. Вершина тогда казалась далекой, недостижимой, неприступной, и думалось, что они до нее никогда не дойдут. Путь всего-то занял три с небольшим часа, но вечностью от этого в воспоминаниях Медведевой не перестал казаться. Саша тогда улыбался много, бороду чесал, на закат пальцем тыкал, чувствовал себя царем горы, говорил, что Кира тоже царица, но она себя таковой не чувствовала. Чувствовала только, что вода в бутылке слишком быстро исчезала, а колени ныли от напряжения. Воспоминание было размытым, эфемерным, в основном негативным от той усталости, что получил одиннадцатилетний ребенок, но в то же время приятным и вызывающим ностальгию. Одним из тех, когда дядя, воспитывая, был вровень отцу настоящему. Если бы еще не выл Арию хуже пьяных тел в караоке, цены бы ему не было. Спустя много лет Кира, оплачивая стоимость тур-похода на горы Кавказа, вспоминала свое первое детское восхождение на гору и улыбалась, понимая, откуда появилась ее любовь к альпинизму. Снова лето. Снова отпуск. И снова дикое желание погрузить себя в то любимое время, когда колени ныли, а над ухом раздавились звуки ненавистной хеви-металл группы. В этом году солнце не было таким термоядерным, не обжигало плеч, температура поднималась максимум до двадцати пяти. В лицо дул легкий и теплый ветер, раскидывая платиновые пряди в разные стороны. Группка из шести человек в этом году набралась хиленькая и плохенькая, две парочки и одна девчушка, которая всем видом показывала, что ей до пизды абсолютно на все приключения вокруг и «вообще-то это мама заставила». В требованиях к восхождению в гору крупными буквами были прописаны качества хорошей физической подготовки, но, видимо, влюбленным так сильно хотелось покорить Фишт, что организаторы сжалились над ними и взяли просто «потому что». Или в карман получили доплату, Кира точнее предположить не могла. Руководитель группы Иван — единственный, кто внушал доверие, на кого можно было положиться в случае ЧП. Он долго и нудно вещал правила и требования к тому, как стоит обращаться со снаряжением, как себя вести нельзя, а как нужно, что с собой взять, а что не стоит. Медведева каждый раз кивала, показывая ту самую часть себя, что называла ответственным и участливым человеком, но на деле правила знала, наверное, лучше, чем сам Иван. Не зря уже третий год подряд выделяет себе отпуска именно в июне, когда солнце еще не такое опасное и жгучее. Не зря уже третий год подряд отправляется в увлекательные тур-походы. В голове мимолетом пробегает мысль о том, что в позапрошлом году очень крепко сдружилась с Андреем, одним из участников их группы. Сошлись они на ноте того, что украшать свое тело тату — высшая гордость современного человека. Он долго тогда рукав Кирин разглядывал, выяснял много, к себе куда-то в извилины записывал. Так и закорешились. И до сих пор почти каждую пятницу видятся, пропуская по кружечке светлого с горькой пенкой. Оглядев народ вокруг, Кира быстро сделала вывод, что новой дружбы в этот раз она не заведет. Да и в целом не тех целей она преследовала. В июне хотелось дышать теплым горным воздухом и наслаждаться первыми деньками отдыха от цивилизации. — Все готовы выдвигаться? — с улыбкой и задором вопрошает Иван, подмигивая своим неопытным туристам. Две парочки, быстро подружившиеся между собой, с первых шагов завязывают непринужденную беседу о чем-то своем влюбленном и воздушном. Медведева точно не уверена, о чем разговаривают парочки, но склоняется к тому, что обсуждают и жалуются на то, каким пресным был завтрак в гостинице и какие узкие кровати в двухместных номерах. На них смотреть было тошно. Любовь — слишком недоступная роскошь, когда ты кроме ночных смен в баре берешь еще и дневные, чтобы обеспечить себе достойную жизнь в городе миллионнике со своей аккуратной квартирой с большим балконом, где счета на коммуналку каждый раз бьют по сердцу сильнее, чем всякие эти ваши первые и конечные любови. — Раз уж мы изгоями остались в этом рассаднике цветочном, может, тоже будем чем-то типа клумбы? — прилетает в Кирино ухо странное предложение от девчонки в черном спортивном костюме и глазами цвета ясного июньского неба. — Вот это я понимаю заход к тому, чтобы подружиться, — Кира жмет теплую мягкую ладошку, чувствуя грубые подушечки пальцев. Чувствует на себе изучающий и заинтересованный взгляд. Чувствует, что хочет опередить в рубрике очередных странных вопросов. — Ты выдержишь ли подъем, ребенок? Девчонка с пшеничным кропом на голове задыхается в возмущении, щеки дует, краснеет моментально. Кира прыскает. Похуистичная девчонка с не менее похуистичным взглядом уже не кажется такой отталкивающей, какой представилась в Кирином восприятии в первые минуты. — Ты в курсе, что ты меня сейчас нихуйно так оскорбила? Во-первых, я не ребенок. Меня бы не пустили, если бы совершеннолетней не была бы. Во-вторых, ты щас залупнулась на мою физподготовку или что? — Я Кира, — наконец представляется Медведева и не может перестать улыбаться с этой юной и заводящейся по щелчку пальцев девушки. — И ты взаправду выглядишь, как ребенок, который через час заноет, что устал и «давайте спустимся обратно». А соль в том, что инструктор не имеет права вести тебя дальше, если ты отказываешься продолжать восхождение. Тем самым, ты задержишь всю группу, затормозишь вылазку и придется воспользоваться резервным днем, чтобы повторить подъем уже без тебя. На резервные дни, кстати, никто не рассчитывает. Это так, к слову. — Ты бы слышала, как ты со стороны душно звучишь, — морщит нос девчушка, просовывая руки в карманы своим черных спортивок и пинает попавшийся под ноги камень с той ненавистью, которую сейчас она испытывает к новой душной знакомой. Медведевой весело от этих поджатых губ, от этих рук в карманы, от сгорбленной спины. Легко ее расстроить стебом простым. Легко, но до чего же она забавная. — И вообще я рукопашкой занимаюсь. Это так, к слову, — передразнивает. — Как зовут-то ребенка? — с улыбкой и взглядом на чужие спины впереди, жмущиеся вплотную друг к другу. — Юля, — буркает Чикина. — Видишь, откликнулась на ребенка, значит, сама признаешь, — еле сдерживает смех Медведева и искренне расцветает в нем, когда в плечо прилетает крепким кулачком. Юля любила горы. Любила юг. Любила собак, что стаями носились по южным городам, по-доброму ласкаясь к каждому встречному. Любила, когда бабушка оценивала ее пейзажи на бумаге, хвалила за них и гладила по голове. Любила убегать от нее, когда та в порыве гнева носилась за Чикиной с тяжелым тапком, намереваясь им Юле куда-нибудь уебать за глупую детскую шалость. Убегала на вершину холма, на котором стоял их дом, ложилась на холодную траву, как партизан, и следила за ночной жизнью южного городка, в который они приезжали каждое лето, пока не продали его. Она представляла, что на вершине мира и ровно ни одна бабушка не пропишет ей тапком за разбросанную одежду по комнате. Бабушке были посвящены абсолютно все Юлины пейзажи, написанные маленькими старательными ручками. Чикина надевала на себя воображаемый берет, как у настоящего французского художника, рисовала себе воображаемые крученые усы, размахивала кисточкой и проливала краску, снова получая по заднице от бабули, для которой, казалось, чистота в доме являлась приоритетнее, чем целые Юлины булки. Смотря сейчас на картинки со своими рисунками, что висели в комнате у бабушки в Курске, вспоминалась давняя позабытая любовь к горам, далеким и недоступным, тем самым, на которые Чикина никогда не взбиралась, но о которых всегда мечтала. Ее доступной вершиной был холм, а хотелось, чтоб весь мир в виде горного пика. В свое восемнадцатилетие в мае, задувая свечки на торте, Юля точно сформулировала свое желания одну такую победить, на одну такую взобраться. У Киры, новой язвительной знакомой, глаза цвета горького шоколада альпинизмом горели. Она каждый шаг делала, будто точно осознавала, куда она идет, зачем каждый свой шаг делает. На ее предплечьях татуировки узорчатые, по всей поверхности правого бедра зигзаги тянутся змеями. Юля быстрые взгляды на нее кидает в промежутках между обоюдными подъебами. У Медведевой волосы в платину холодную, в хвост забраны, передние прядки на лицо падают, пока та их безуспешно сдуть пытается. У Медведевой на груди медальон крупный, который, наверное, при каждой физической активности по грудине больно ухает. Проходя горные массивы и перевалы, где открываются виды на далекие каменные острия, восходящие ввысь, на бескрайнее небо, покрытое белесыми облаками, парочки останавливаются для фото. Смеются, толкаются, Юлю с Кирой к себе подзывают. Медведева не удивлена видам, что видела не раз. Вот воздух, что уже тяжелее от высоты в легкие поступает, да, восхитительный. Им бы всю грудь наполнить, а потом и банки пятилитровые, привезти в Нижний и там всю квартиру в своей высотке наполнить, чтобы отойти от назойливого городского смога, который поперек горла уже. Кира прикрывает глаза, вдыхает, чувствует, что колени ноют даже сильнее, чем в детстве. Зря только на Юлю наговаривала, что та расклеится быстро. Та ведь несколько часов с ней бок о бок поднималась, темп не сбавляя, еще и беспрестанно остроумно подкалывая. — Ахуеть, — тихо, полушепотом. Кира переводит взгляд на Юлю и только сейчас замечает, как у той челюсть отвисла от представившегося пейзажа. У нее глаза сияют, лучатся, слезами наполняются, которые она в ту же секунду смаргивает. Медведева достает телефон и делает на него первое фото за целый день похода. На нем Юля, изумленная, смотрит растерянно на вершины, прорезающие полупрозрачные облака на скатерти ясного неба. — Нравится? — Кира улыбается, взглядом мягким Юлин силуэт оглаживает, понимает, что та впервые на таком восхождении, впервые так близко к горам, впервые так близко к ней. — Очень, — хрипло и медленно произносит Чикина, оглядываясь по сторонам, натыкаясь на уголки губ Киры, приподнятые вверх. Улыбается в ответ. — Я раньше в Волконке, это городок тут неподалеку, каждое лето жила с бабушкой. У нас домик маленький был на холме. Я бабушке рисовала эти горы. Прикинь, эти самые горы… У Юли красивая линия подбородка, вздернутый нос, привычка нервозно постоянно подтягивать рукава до локтя, а потом снова вниз их дергать. У Юли история детская красивая. И горы кажутся красивее, что из-за спины Чикиной выглядывают. Волосы короткие ветром острым на голове переворошены, будто гнездо. Кира ухмыляется, замечая за собой взявшуюся из ниоткуда тягу свою руку к ним протянуть. — Прикидываю, — произносит Кира, ближе к Юле подходя, по волосам треплет, на затылок ладонь перемещает, чувствует кожей ладони колючий ежик, на лопатки руку перемещает и приободряюще похлопывает. Лопатки у нее торчащие и костлявые, сквозь футболку и олимпийку проглядывает. В груди сжимается чувство между жалостью и обожанием. Под ночь они приближаются к месту, где Иваном было решено раскинуть палаточный лагерь. Совместной работой они быстро находят все нужное для того, чтобы развести костер, притаскивают побольше сухих веток, чтобы подкидывать их в огонь и пламя не потухало как можно дольше. В котелке они греют кипяток, который позднее нальют в свои пластиковые стаканчики и заварят там чайные пакетики. На ужин сухпаек, что все еще остается вкуснее завтрака в гостинице. Руководитель группы для сплочения предлагает поиграть в игру «Я никогда не», просит Юлю рассказать правила всем остальным. Кира прыскает и шепчет той почти на ухо: — Ты правила рассказываешь, потому что самая мелкая. Чикина сбрасывает чужой подбородок со своего плеча и спокойно рассказывает правила, которые и так все знают. Даже Кира, которая только что намекнула, что лишь юнцы в игры играют. — Напомню, что факты о себе должны быть правдивыми и интересными. И попрошу без пошлятины, — с энтузиазмом говорит Ванек, окрещенный так Медведевой. — Игра не получится правдивой и интересной, если вместо шотов у нас чай, — жалуется Максим, у которого на голове вместо прически тысяча маленьких завитков, которые до этого вечера он прятал под панамой, что чуть не была похищена ветром как минимум трижды. — Я никогда не ненавидела Максима за вечный скулеж, — говорит девушка рядом с ним и сразу же делает демонстративный большой глоток чая. Все смеются и повторяют за ней. Юля краем глаза снова кидает взгляд на Кирино лицо, на котором так красиво отражаются тени языков пламени костра. Опускает глаза чуть ниже и снова встречается с медальоном, в котором кто-то есть. Кира краем глаза снова замечает то, какие взгляды на нее кидает Юля. — Меня зовут Иван, и я никогда не рыбачил, — начинает Иван игру с какого-то слишком детского лайта. Кира вздыхает, делает глоток, замечает, что Юля тоже отпивает чуть-чуть кипятка. — Тебе пить захотелось, Юльчик? — снова с ехидством в самое сердце обидчивой Юли. — Я такую рыбу вылавливала, которую ты даже поднять бы не смогла двумя руками, — Чикина показывает язык и впервые за день без тени злобы улыбается от Кириной шутки. За полчаса Юля о Кире узнает несколько занимательных фактов. Во-первых, она пробовала почти все на этом свете, даже дерево сажала, даже благотворительностью занималась, даже спортом увлекалась, даже горы любила, даже стулья сама сколачивала. Кира для себя подмечает, что Юля никогда не влюблялась. А еще никогда не сколачивала стульев, дите. Они раскладывают палатки, почти все двухместные, парочки быстренько их занимают, воздух в тесном помещении наполняют теплыми разговорами и мурлыканьем. — Кир, Юль, вы вместе? Или еще одноместную достаем? — спрашивает Ванек, совсем в заебе. Юля смотрит на Киру вопросительно, с мольбой детской, с желанием сблизиться, с надеждой, что та не против, когда на нее закидывают ноги во сне. — Клумба! — утверждает Медведева с озорством, хлопает Чикину по коленке и поднимается с места помогать Ивану раскладывать двухместную. Палатка выглядит перекошенной, темной, в нее еще нужно поместить спальники для тепла и еще пару каких-нибудь вещиц для интерьера. Кира забирается первой, исследуя их новый треугольный домик, смотрит оценивающе, одобрительно кивает. Юля на костер оглядывается, его решено было оставить на ночь, чтобы в случае чего об него погреться. К палатке лучи от костра пробираются слабо, освещение почти нулевое, Чикина ежится и в свой плед сильнее укутывается. Думает, что если будет взаправду так прохладно, как сейчас, то на Киру ноги придется закинуть в добровольно-принудительном порядке. У Медведевой толстовка темно-коричневая, она в ней на медведя бурого похожа, которого среди зимней спячки разбудили. У нее хвост растрепался весь, пряди в разные стороны торчат. Юля бы в таком случае, как самая примерная одноклассница в школе, предложила бы новой знакомой расческу, может, даже сама бы расческой по этим локонам светлым прошлась, пальцы в них запуская, но у самой портфель набит совсем не тем. Чипсы, газировка, совсем в дорогу дальнюю не нужная, штаны на запас, трусы, футболка, очки солнечные, снаряжение для труднопроходимых мест. Расческа бы чисто физически не поместилась, Юля обычно волосы пятерней с утра причесывала и потом ходила весь день довольная. Кира толстовку с себя стягивает, спину на мгновение оголяет, подтянутую и крепкую, футболку быстро одергивает, оборачивается, ловит Юлины глаза, что на мгновение подзависли на полуголом участке Кириного тела, подмигивает ребенку, зубы в улыбке хитрой скалит. Юлю рассекретили, как нехуй делать. — Подглядываешь, значит? — спрашивает Медведева, плюхаясь на подушку походную жесткую рядом с Чикиной, быстро плед на руки в коротких рукавах футболки натягивает, растирает их, лыбится, как бес. Медальон на ее груди мелькает и привлекает Юлино внимание. Хочется опустить взгляд с лица чуть ниже, но не будет ли это ту мач, если только что Чикину засекли с поличным за неприличным разглядываем чужой молочной кожи в родинках? Не будет ли ту мач опустить взгляд на очертание груди, на которой мирно покоится символ чего-то для Киры важного. Чикина, держись, ты справишься. — Ничего я не подглядываю, — буркает Юля и с лица Кириного довольного глаза быстро отводит и, черт тебя дери, по траектории вниз. Юля матерится сразу, замечая свою оплошность, а Медведева ржет, Чикину по носу щелкает и шуточно плед под шею натягивает, от греха подальше. — Кира, блять, я даже не думала… — Вижу, вижу, чую, чую, — смех девушки с хвостом ее неаккуратным не остановить. Хрипит заливисто, руку около Юлиного лица держит. Близко. Слишком близко. В маленькой палатке, где только что юную Чикину засмущали простым щелчком по носу, становится чуть уютнее, когда Кирин голос становится чуть веселее и громче. Чикина мелкая еще. Неловкая, забавная, обидчивая, глазеет своими голубыми планетами, то ли в душу глубоко, то ли на очертания тела поверхностно, то ли с интересом бесконечным, то ли с похуизмом наигранным. Кира ее еще не поняла, еще ее не вдохнула, но на секунду, словив прыгающие глазки только-только совершеннолетней, почувствовала в груди легкий трепет, который появлялся у нее всегда в компании особенных для нее людей. Они знакомы день, меньше суток даже, но Медведева уже представляет себе утреннюю картину того, как она проснется с чужой рукой на лице или ногой на пояснице. Юля так выглядела. Мелкая еще, неловкая, забавная, обидчивая, но милая до безумия и колкости в груди. — Тебе не холодно без шубы своей медвежьей? — старательно переводит тему Юля, глазами по всему маленькому помещению бегая, пытаясь хоть за что-то уцепиться. В окрестностях палатки только их рюкзаки, большие и тяжелые, ноги в пледы плотно обернутые, Кирина коричневая толстовка а.к.а шуба медвежья. Вечером у костра, сидя коленом к колену Кириному, весело норовя переплюнуть новоиспеченную подругу в фактах, Юля улавливала легкий флер табака тяжелого кофейного, запах воздуха свежего, каким обычно подушки пахли в их стареньком доме в южном городке, после того, как их на улице сушили всю ночь. От ее волос дымом пахло сейчас, свободой и неприкосновенностью. Нерушимом образом человека, до которого даже если тянуться полжизни, — не дотянешься. Юля даже ведь пробовать не будет. Зачем вообще такие мысли в голову лезут? — Не могу спать в куче одежек, — говорит Кира, продолжая своими черными опалами профиль Юлин поедать. — А ты почему интересуешься? Согреть меня хочешь? Хихикает. На Юлю смотрит и хихикает. С Юлей легко и хочется шутить тысячу и еще одну глупую подростковую шутку. Юлю снова и снова хочется вводить в краску. Хочется ее в щеку чмокнуть. Нужно было тогда еще, на перевале диковинном, где Юля от восхищения ладонь к подбородку прижала, где про рисунки гор рассказала. Надо было тогда с маху, с лету, клюнуть от порыва обожания и жалости, не только на камеру фотопленки запечатлеть. — Еб твою мать, — тянет, глаза пальцами от стеснения потирает, даже сквозь ночную тьму пунцовеет, бесится. — Ты красивая, Юль, — серьезнеет резко Медведева, рукой, что тихо размещалась на Юлиной половине до этого, к щекам красным тянется. Гладит мягко, ждет, проверяет, начнет ли котенок мурлыкать. — Хоть и врешь, что рукопашкой занимаешься. Медведева пользуется запрещенными приемами и ошибается в тактике того, как к юным котятам нужно катить яйца. Юля переворачивается со спины обратно на бок лицом к Медведевой, что все еще на черта из повести Гоголя похожа. Заглядывает в глаза, в темноте поблескивающие, на губы тонкие взгляд переводит, которые в хитринке интригующей извернуты. — Нас на рукопашке знаешь, чему учили? — шепчет Чикина, рукой под чужой плед пробираясь, указательным и средним, как человечком, к бедру в шортах шагая, запрыгивает пальцами на ногу, аккуратно располагая ладонь на поверхности внутренней стороны бедра, тканью плотной обтянутой. Гладит нежно, еле касаясь, медленно, на глаза Кирины уверенные натыкается, смущается сиюминутно, с размаху по ляжке шлепает, продолжает скороговоркой: — Греть друзей, если они замерзли, делать им растирающие массажи холодных мест. Юля шкодливо по ляжке Кириной еще раз шлепнуть собирается, ущипнуть, коснуться, Кира в ответ смеется, руки от себя отпихивает, говорит, что Юля наглая врушка и что такому на боях не учат. Говорит, что над старыми бабками так издеваться нельзя. Говорит, что старые бабки жизнью одинокой и аскетичной обижены, в ответ наброситься могут. Юля смеется, Юля озорничает, за ребра хрупкие щипнуть пытается, защекотать до смерти норовит, спиздануть что-то остроумное хочет. Сказать хочет, что юные котята и ребенки ввиду подросткового пубертата вовсе не против, чтобы на них ответно набросились. Химия, что таким доступным языком объяснялась в школе, в моменте стала незримым третьим нелишним в этой палатке. Кира тянется первой, к шее хрупкой пальцами припадает, линию челюсти такую красивую оглаживает, в глаза небесные заглядывает, губы свои облизывает, выдыхает шумно. В тесном маленьком помещении в ночную стынь становится на несколько тысяч градусов горячее. Юля под пальцами цепкими плавится. Пусть назовут, как хотят, котенком, ребенком, дитем, лишь бы также подбородок ее приподнимали, лишь бы также в глаза заглядывали, лишь бы также по-взрослому хотели. Медведева в висок влажный целует, облизывает пот выступивший, в ухо чмокает. Чувствует, что Юля сладостью пахнет, батончиками шоколадными, костром, беспечностью, дольками апельсиновыми, горьковатыми, но самыми вкусными. Кира прядями щекочет, поцелуями мелкими по щеке к губам опускается. В сантиметре от них останавливается, на Чикину еще раз сверху вниз смотрит, довольная тем, как у той ресницы от желания подрагивают. Кира решает помучить юную чуть дольше. Руками под футболку лезет, бока оглаживает, вызывая мурашки по телу и выдох сбивчивый, в подбородок целует, губы мокрые собирается своими накрыть. Холодным металлом по Юлиной грудине проходится. — Стой, — еле выдавливает из себя Чикина, насильно лицо из-под губ чужих выворачивая. Смотрит в глаза карие, в омут будто засасывающие. Они с Кирой дышат одним воздухом сейчас, настолько одним, что, выдыхая, одна у другой его ворует. Юля Киру не знает. Не знает, сколько точно ей лет, не знает, что за смены она такие берет и ночные, и дневные, не знает, какой у нее любимый фильм, не знает, сколько у нее было половых партнеров, не знает, как зовут ее домашних животных и есть ли они у нее вообще. А главное, не знает, что у нее в этом металлическом кулоне, который с шеи свисает и каждый раз на Юлину грудь приземляется неприкаянно. — Что-то не так? — у Медведевой взгляд обеспокоенный. Ребенок капризничает. Ребенку, с его слов, и ебаный рот, вдруг это пиздеж, только недавно восемнадцать, и отчасти это педофилией попахивает. От Юли феромонами и ответным желанием. Значит, дело в чем-то другом? — Я не знаю, кто ты. Можешь считать меня пиздой малолетней… Хотя ладно похуй, мы бы потрахились, как нехуй делать, и я бы выяснила о тебе абсолютно все завтра, но меня целый день интересует эта штука, — Юля легонько сталкивает Киру на бок рядом с собой, укладывается удобно напротив, одну руку под подушку запихивает, показывая готовность слушать, а другой медальон холодный в пальцах вертит, что не давал покоя так долго. Хочется услышать, что угодно, но только не слова о том, что там любимый человек, а Юля первая встречная, поэтому пусть себя ни в чем не винит. На губах улыбка от глупой мысли. На душе штиль и уверенность, что она в своей глупости ошибается. Кира Юлину руку вместе с медальоном сжимает, целует в костяшку от прилива нежности, улыбаться начинает и светиться. Воспоминание было приятным, тянущимся нугой, к чаю такие обычно. — Я его нашла в бабушкиной шкатулке года три-четыре назад. Там внутри ее фотография с дедушкой была. Я умилялась, спросила, был ли такой же медальон у дедушки, она сказала, что был когда-то давно, но они его потеряли в одной из прошлых квартир. Она предложила мне его отдать, чтобы я его у себя хранила. Сказала, чтобы, когда я встретила своего человека, вставила туда его заместо их фотографии и у сердца хранила. Сентиментальная она у меня, что уж. — И что же в итоге? — заинтересованными глазками стреляла Юля, уже обожая Кириных родных всей душой. — Ну что в итоге, — Кира открывает маленький металлический овальчик, откуда виднеется черно-белое фото, с которого на Киру с Юлей смотрит счастливая пара, у которых впереди вся жизнь и целая история. — Я ей и сказала, что это они мои люди. Поэтому и будут у моего сердца. Она лепетала что-то типа: «Кирочка, ты подожди, еще встретится», и все в таком духе. — Пиздец, блять, я думала у тебя там вторая половинка, а ты ко мне в трусы лезешь, — смеется Чикина, умиляясь тому, какая у Медведевой милая семья. Кира моментально сама кажется милой. А еще вовсе не похожей на ту, кто изменил бы человеку, которого хранит у сердца, с первой встречной поперечной в палатке одной июньской ночью. — Ну если бы в твоей рукопашке было черным по белому прописано такое правило, я бы, наверное, не удержалась, — прыскает Медведева собственной шутке и наконец затягивает Юлю в долгожданный поцелуй. Утром Кира просыпается, по своему раннему предположению, одновременно и с рукой на лице, и с коленкой на пояснице. Утром от Юли пахнет Кирой, горным воздухом и вскользь в чувствах брошенной фразой «у тебя очень теплая семья». Кира знает. Юля, думается, тоже теплая. На второй день с Юлей под боком покорять новые вершины вызывает куда больше энтузиазма, нежели в первый. Взаимные подъебы заменяются неловкими комплиментами, игривыми шутками и протянутой ладонью при очередном подъеме. Ближе к закату группа оказывается на вершине горы Оштен, откуда открывается вид на всю Адыгею. Вдалеке виднеются вершины других холмов, покрытых снегом, облака клубятся около них, касаясь и погружая вершины в свою пушистую гладь. Кира набирает воздуха полную грудь. Горный воздух вызывает все тоже удовольствие, что и ранее. Возвращение в Нижний кажется далеким и вообще неправдой. Юля, что сидит вплотную к самому бедру Киры, облокачивает локти на свои колени и смотрит изумленными глазами вдаль, не веря тому, что подобный тур оказался ее реальностью. На душе приятно. Сердцу хочется кричать. Чикина подрывается резко, на ноги встает, Киру за собой за руку дергает, заставляя подняться, делает глубокий вдох и орет, что есть мочи: — Я свободе-е-е-е-е-ен, словно птица в небесах, я свободе-е-е-е-е-ен, я забыл, что значит страх. Ребята вокруг подхватывают, смеются, топают в ритм знакомым нотам, подпевает даже Иван, который бы в любой другой ситуации приказал бы Чикиной заткнуться, дабы избежать вероятность обвала. Медведева смотрит на Юлю и не может отвести глаз. Ее зовут Юля, и она только что спела Арию, под которую выл ее дядя, под которую выла она сама, потому что колени болели. Под ребрами что-то щекочет вновь. Теперь этому чувству хочется придумать название. Кира думает с минуту, мечась от одного термина к другому и называет его своим. Юля Чикина. С Кирой случилась Юля Чикина, которая поет ненавистную Арию, которая обижается по пустякам, которая любит горы не за воздух, не за приключения во время подъема, а просто так. Просто потому, что у них недалеко был домик, откуда она видела эти горы и рисовала их для своей бабули. Под ребрами щемить стало чаще. От глаз Ивана не ускользает момент того, что во время ночных привалов Кира с Юлей быстрее всех убегают раскладывать свою палатку и забираются в нее, скрываясь от остальных в своем теплом и уютном гнездышке. От его глаз не ускользает и то, что на третий день они впервые решаются взять друг друга за руки, а на четвертый Юля осторожно чмокает Киру в губы во время восхождения на очередной живописный хребет. Она хотела незаметно, тихонько, только для них двоих, но Максим, тот самый кудрявый, заметил девичьи нежности и разболтал всей группе, после чего Кире и Юле пришлось терпеть на себе любопытные взгляды, вызывающие непонимание Киры и пунцовые щеки Чикиной. Ночами Медведева держала в своей руке Юлину, чувствовала, как ласковые поцелуи падают на ее ключицы, на яремную вену, на линию скул, на брови и веки. Расплывалась в Юлиной юной любви. Таяла. Пока Чикина таяла, исцеловывая чужое тело. Кира думала, что тур-походы в ее жизни не случайны. В позапрошлом году она крепко сдружилась с Андреем, что хвалил ее тату, рассуждал на тему того, как бы по-хорошему и по-дешевому съебать в другую страну, какой воздух в горах чистый. В этом году Кира крепко сдружилась с Юлей. Казалось, что знакомство это куда крепче и судьбоноснее, чем пару лет назад. *** В сентябре, когда народу в баре ночами уменьшилось почти вдвое, а дождь сменил теплое беззнойное лето, Кира считала минуты до конца смены, строча быстрые смс в мессенджере: «Надеюсь, ты еще не спишь» «Очень надеюсь» «Я уже скоро буду» «В магазине надо что-то?»

«Ниче не надо, сеБЯ ВЕЗИ БЫСТРО!!!!!!»

На губах улыбка искренняя, пальцы чешутся в желании поскорее в мягкий пшеничный ежик забраться. Грудь греет маленький металлический овальчик, в который Кира наконец помесила фото того самого своего человека, который смотрит на горы в изумлении и с отвисшей челюстью в день их первой встречи.