Старое и забытое

Глава I

Сквозь годы и снег

      — Ну и трусиха же ты, Уильямс, — хохотала Бетти, из рук которой только что спешно вырвали потрёпанную красную книжонку. — Все мы в детстве что-то себе надумывали, но не сходить же с этого с ума теперь всю жизнь!       — Я не надумала, чёрт возьми! — шикнула Сара, крепко прижав к себе «Лабиринт». — Всё было взаправду.       — Ну да, конечно. А ещё ты частенько бывала на чаепитиях со шляпником, оседлала Питера Пена в полёте, а Аладдин вообще твой лучший друг, да?       Бетани снова захихикала, зашагав к кровати, и махнула на подругу рукой.       — Сама посуди, — девушка завела за ухо золотистую прядку, возбужденно жестикулируя, — детьми мы делали много разных глупостей. Ведь кого только не призывали, и никто, слышишь, никто не откликнулся. Не вышел из зеркала, не материализовался в темном углу, не прятался под кроватью, не сиганул в окно. Ну это глупо, Сара.       — С окном ты не угадала, — буркнула вторая себе под нос, думая лишь о том, что когда Бет покинет её комнату, на сей раз Сара припрячет детский «артефакт» подальше от любопытных рук.       — Ну хочешь, я произнесу эти слова и докажу тебе раз и навсегда, что никаких гоблинов не существует. Хотя… В чем-то ты права. В нашем кампусе таких хоть отбавляй.       Уильямс демонстративно закатила глаза, сытая по горло бесконечными шуточками ближайшей подруги. Пусть дружба их длится далеко не первый месяц, порой развязный нрав Бетани Мартин вынести просто нереально. Уж очень часто она переходила черту, забывая о понятии «личные границы». Сара же, напротив, границы эти знала отлично, и находиться за ними порой куда комфортнее, чем вариться во внешнем безумии. Ну что же поделать? В жизни бывает, что и интроверт с экстравертом сближаются так, что и за уши друг от друга не оторвать. Невзирая на частые разногласия, Бет всё же часто служила для сокурсницы и подруги сильнейшим мотивационным толчком, что не даёт стоять на месте, утопая в полном уныния болоте.       — Знаешь, я сожалею, что открыла тебе эту тайну.       — Подумаешь! — фыркнула Бет. — Скажи спасибо, что этого не услышал психиатр. Иначе плевать бы тебе в обшитый поролоном потолок до конца жизни.       Сара всё же не сдержалась, обронив краткий смешок и отвернувшись. Её подругу ещё больше забавляло то, с каким трепетом та прижимала к груди детские сказки. В конце концов девушка раскаялась в своей чрезмерной, наглой напористости, и продолжила, устало выдохнув:       — Ну ладно, прости. Правда. Ты же меня знаешь. Быть может, это погода так на меня действует.       Она бросила взгляд за холодное окно, что прятало за собой чересчур скоротечное наступление столь нелюбимого ею времени года — зимы.       — Стареешь? —ухмыльнулась Уильямс.       — Точно уж не молодею. Слушай, — звонкий голосок вновь приобрёл участливый, заговорщический оттенок, — а какой он?       — Кто «он»?       — Он самый. Твой король.       — Он не мой, чёрт возьми! — шикнула Сара, уже было расслабившаяся под мыслью о том, что подруга наконец угомонилась.       — Ну не мой же. Расскажи, мне же интересно! Свято клянусь — никаких подколов больше не будет. Сегодня.       Сара покачала темноволосой головой, недовольно поджав губы и сердясь ровно до того момента, пока разум сам по себе не решил потонуть в не теряющих с годами своей яркости воспоминаниях. Тело повело вниз, опустившись на постель, а два изумруда покрылись непробиваемой мечтательной пеленой. Бетти хорошо знала этот взгляд, и с любопытством уставилась той прямо в лицо, лёжа на боку и подпирая ладонью голову.       «Сейчас опять начнётся», — говорила она себе мысленно.       А вдумчивое молчание затянулось, и взбалтывали его лишь яростные свистки ноябрьского ветра, злобно гоняющего остатки прогнившей листвы по городским тротуарам. О, Сара прекрасно запомнила «своего короля». Не страшно солгать, сказав, что до единой детали. Как сейчас пред глазами стоял горделивый, надменный мужчина, манящий и коварный, и в чём-то даже… чарующий? Быть может. Каким бы он ни запомнился, ясно было вот что: образ этот затмил собой многие, способные стать лёгкими и беззаботными, годы жизни после успешного возвращения из Лабиринта. Сейчас же минул ей двадцать один год, тут и выпуск уж совсем не за горами. Живи да радуйся, но… Это «но» не первый год живёт своей жизнью. Не может свежая девичья память взять да выбросить, выходит, ярчайшее событие из забитой головы. Разумеется, тогда всё закончилось благополучно, и даже более чем, однако стоит человеку пережить то или иное травмирующее событие, как тут же в сознании поселяется целый рой надоедливых мыслей, раз за разом воспроизводящих картину дней уже минувших. Ты начинаешь задаваться одними и теми же вопросами, —совершенно дурацкими и, казалось бы, никому уже непригодными: «А что было бы, поступи я совершенно противоположно? Стоило ли согласиться? Как бы поступила, обернись время вспять?».       Вот что частенько овладевало и без того богатым на фантазии воображением студентки местной академии дизайна, к коему затяготела душа по окончанию старшей школы. Актёрствовать с тех пор больше не хотелось, да и в целом взбалмошный нрав заметно поутих, сменились приоритеты вкупе с некогда категоричными взглядами на жизнь. От одной мысли о том, что прямо сейчас маленького брата могло бы и вовсе не быть рядом сердце леденело, в миллионный раз припоминая смеряющую строгость в двухцветных глазах. Джарет действительно был серьезен тогда. Особенно в последние минуты встречи.       «Просто бойся меня, люби меня, делай так, как я скажу…»       — Сара! — разорвал туманные думы настойчивый голос Бетани, заставив подругу подскочить на месте. — Соизволишь ответить сегодня или мне завтра ждать голубя с письмом?       — Гоблины тебя побе… — Сара осеклась, быстро смерив испуг да постучав пальцами по губам. — Что тебе ещё нужно?       — Я просила описать твоего дружка.       — Зачем? Ты ведь не веришь мне.       — Но ведь интересно.       Бетти лукаво всматривалась в лежащую рядом сокурсницу, выжидая новых подробностей совсем недавно всплывшей на поверхность «детской травмы». Девушки просто коротали очередной совместный вечер, как вдруг на глаза вездесущей Мартин попалась истертая, скучная на вид книга, на содержание которой поначалу не возлагалось особых надежд, однако от скуки Бет всё же взялась за пренебрежительное пролистывание пожелтевших от времени страниц. Добраться, однако, не успела и до трети, как побледневшие руки выхватили найденное средь пыльной кипы других бумаг. Обескураженная Бетти, конечно, пытала подругу до тех пор, пока та не созналась в каждой детали столь странной смены поведения и… что оказалось, то и оказалось. Не дать не взять. Ну просто полное сумасшествие.       — Ну же, Уильямс, колись. Я хоть буду знать, из-за кого тебя упекут в лечебницу. Он красавчик? — вкрадчиво продолжила неугомонная бестия, в следующую же секунду позабавившаяся появлением густого румянца на щеках немногословной рассказчицы. — О, значит, я права?       — Ты неисправима. Ну… Он был высок и довольно строен, — начала наконец Сара под одобрительные протяжные «уг-у-у». — Глаза, знаешь, они разного цвета. Один — голубой, а второй — едва ли не чёрный. Он блондин, со стрижкой «волф кат». Постоянно носит что-то… вычурное, я бы даже сказала вульгарное, вроде… Чересчур облегающих леггинсов. И когда я говорю «чересчур», знай — не преувеличиваю.       — О-о-о-оу, так вот, в чём причина Вашего извечного одиночного образа жизни, мисс Уильямс! — Бет едва не задохнулась, проглатывая подкативший смешок. — Вы, юная леди, увидели кое-что крайне интересное. Ну и?       — Что «и»? — раздражённо выпалила придавшаяся воспоминаниям Сара, раскрасневшись до самых ушей.       — Такой большой?       Бетани не сдержалась и прыснула со смеху, уткнувшись при этом в плечо онемевшей от стыда Сары.       — Ты омерзительна! — вскрикнула она, явственно представив пред собой бесстыдника-короля.       — Ну раз кандидат, и вправду, достойный, я снимаю шляпу. Больше не буду пытаться свести тебя с кем-то из обычных, ЗЕМНЫХ парней.       — Спасибо и на том.       — Слушай, ну а… Вдруг приключилось бы встретить его тут, в реальной жизни, — мечтательно продолжила Бет, уже, видимо, смирившись с буйством фантазии подруги, — что бы ты сделала?       — Я бы сказала «спокойной ночи, Бетти».       — Ещё только половина двенадцатого!       — Уже половина двенадцатого. Ночи, позволь напомнить.       Раздосадованная Бетти издала громкий, протяжный «эх», прежде чем подняться с примятой постели. Последнее, чего сейчас хотелось — лениво плестись по сквозящим коридорам громадного кампуса по дороге к собственной полупустой комнатке. Бетани вовсе не была бы против разделить проживание с дорогой сердцу Сарой, но так уж распорядилась судьба в лице руководства.       Чувствуя, что явно надорвала живот в бесконечности собственных усмешек, девушка всё же заковыляла к выходу, отметив действительную усталость на лице сокурсницы.       «Нужно знать меру, голова садовая!» — говорила она самой себе, в сотый раз понимая, что переборщила.       — Эй, Уильямс, я люблю тебя, ты же помнишь? — перелетело через плечо.       — Помню, Мартин. И я тебя люблю. Даже несмотря на то, какая ты засранка.       — Сладких снов. С этим твоим… Как его?       — Король гоблинов.       — Точно. До завтра.       — До завтра, Бет.       Подождав несколько секунд, Сара поднялась и повернула ключ в замке, грузно выдохнув. Бетани — прекрасный человек, но порой её так много. Всего должно быть в меру, и даже добра.       Что ж, теперь можно расслабиться по-настоящему. Наступило излюбленное одиночество, тревожимое лишь одной крошечной деталью — книгой в красном переплете, что по-прежнему покоилась у тёплой пышной груди, заметно округлившейся за последние годы. Давно пора было избавиться от старых сказок, но Сара нарекла эту слабость «рука не поднимается». Это ведь всё равно, что растоптать громоздкую часть и без того минувшего детства, хоть и было ясно как день, что оборвалось оно ровно в тот вечер, когда цепкие гоблинские лапы унесли ныне уже подросшего и весьма смышленного малыша Тоби. Время жестоко и быстротечно. Настолько стремительно, что мальчуган теперь уже школьник.       Бережно обласкав в голове наиприятнейшие мысли о том, как пройдут грядущие рождественские каникулы в бессменном семейном кругу, Сара избавилась от большого света, оставив гореть лишь компактный торшер у изголовья кровати, на которую плюхнулась. «Лабиринт» наконец оказался в руках, нагретый теплом девичьего тела. Кое-где истерто, кое-где подклеено, но былой атмосферы книга терять не намерена. Потускневшие страницы зашелестели под влажными от волнения пальцами, иногда являя взору редкие чёрно-белые иллюстрации. Некогда хотелось утонуть в этих картинках, поселиться меж строками, там, где рождалась сказка, шестью годами ранее казавшаяся доброй. Оказалось это не совсем так. Пусть пролетевшие годы и впитали в себя часть царившего тогда страха, припорошив его обманчивой пеленой сомнения, всегда трезвая и осознанная часть головы знала точно: Лабиринт — место жестокое. Коварное, как и его хозяин. Знала, что время, в самом деле, лечит, а вернее будет сказать — обманывает, унося с собой остроту пережитого. В результате нам начинают являться разные глупости, разные скользкие мысли, чья цель — убедить в том, что, возможно, и не было там когда-то ничего зазорного, это всё вина полудетского мировосприятия. Но вот оно рухнуло, и всё стало казаться совсем иным.       Подобные лукавства навещали её, и делали это часто, упорствуя в попытках в очередной раз перекопать память, отыскав в нём каждый из диалогов с Королём. В итоге Сара придиралась ко всякому слову, находя новый скрытый смысл, а где-то наоборот — святую простоту, не таящую за собой никакого подвоха. Она балансировала на тонком канате, протянувшемся меж двух острых противоречий.       Одна гласила: «Всё это — ложь! Смотри вперёд, Сара!»       Вторая перекрикивала: «Ты была просто-напросто неразумным, упрямым дитём, чью гордость задели. Поэтому куда важнее было просто одержать победу, нежели чем вдумываться в сакральные смыслы, верно? Джарет не желал вам зла, а лишь исполнил то, о чём его попросили!»       — А жив ли ты, Джарет? — не отдавая себе отчёта, прошептала Сара, вспомнив, как стремительно ветшали очертания Лабиринта с каждым произнесенным победным словом.       Вспомнила, как осунулось, постарело лицо колдуна, тогда впервые вглядевшегося в её глаза с тлеющей надеждой на то, что исход всё ещё мог бы сложиться так, как хотелось ему. Ватные ноги судорожно переступали с одной исчезающей ступени на другую. Рука, почти полностью растерявшая живущие в ней чары, аккуратно обхватила пальцами хрустальный шар, что якобы способен воплотить в реальность любую вожделенную мечту. Но тогда сознание решило, что поступает правильно, решительно обронив с уст финальные победоносные слова. Всё рухнуло.       И вроде всё логично. Вроде всё верно. Но отчего-то в сердце не первый день нагло обживалось чувство тоски, а возможно даже стыда. Один бог знает, действительно ли чувство обосновано, и Сара ошиблась в давнишнем выборе, или всё же навеяно это состояние бесконечными хитростями тамошнего хитрого монарха. Казалось бы, какие тут могут быть сомнения? Это существо, этот чёртов гоблин вознамерился присвоить себе малыша Тоби, и более того — сделать мальчонку себеподобным, а может, ещё хуже. Безжалостно отнёсся к самой Саре, приложившей все усилия для спасения родного человека. Стоит вспомнить лишь одних чистильщиков — кровь в жилах стынет. Но… Почему, чёрт возьми, всегда есть эти пресловутые «но»? Обозлённая на тяжбы подростковой жизни девчонка ведь собственноручно накликала беду, кто тянул её за язык? К тому моменту перечитав повесть о «Лабиринте» уже не один десяток раз, Сара знала наизусть каждое правило Подземного мира, что, впрочем, не помешало ей ввязаться в передрягу.       — Ох, — простонала она, снова проиграв в борьбе с собственными думами.       Почему они продолжают мучить её спустя столько времени, когда опасность давно сгинула? Она победила, так чего же до сих пор трясутся поджилки, когда непослушные руки вновь открывают тринадцатую страницу с изображением самого Короля гоблинов. Оттуда он смотрит сердито и строго, а глаза всё живее с каждым разом, будто копят в себе силы для возмездия.       «Я вернусь, Сара. Игра не закончена. Ты своё ещё получишь», — шептал навязчивый внутренний голос, пока сердце замирало, без остатка отдавшись вечерней тишине.       Злость вскипела в ней, и девушка грубо зашвырнула книгу под стол, надеясь, что и мысли отправятся туда же. Эти мазохистические душевные скитания она ненавидела в себе больше всего, искренне не понимая, почему не может просто забыть обо всём, почему не дышит настоящим, яркими красками буйствующими вокруг? Что ж, выходит, не зря в пыльном ящике сохранилась визитная карточка «проверенного психолога», к которому далеко не первый год обращается бывшая миссис Уильямс. Она-то и настаивала на визите дочери к специалисту, не в силах не отметить порой чрезвычайную замкнутость Сары. И если в детстве явление это можно было легко и непринужденно списать на витание в облаках и детскую мечтательность, то со взрослыми людьми обычно всё далеко не так просто.       Что ж, так оно или иначе, а день этот следовало завершить как можно скорее, отдавшись мягкому, тёплому сну, пока за окном буйствует моросящий осенний дождь, которому суждено превратиться в первый в году снег уже к следующему дню.

***

      — Нет, мам, не стоит. Я вполне дойду сама.       — Но вот-вот начнётся метель!       — Всего пять километров.       Женщина картинно закатила глаза, уложив телефон на место.       — Упряма, как твой отец, — фыркнула она, раскрасневшись.       О, настроение этой женщины всегда было подобно этой вот самой осенней погоде за окном, пусть та и ненавидит унылейшее, полумёртвое время года, говоря, что впасть в депрессию тут — дело двух минут. Если ещё с утра из-за сизой тяжести робко поглядывало блёклое, трусливое солнце, стараясь хоть парой лучиков дотянуться до тонкого снежного слоя на дорогах, чтобы превратить его в слякоть, то сейчас светило окончательно спряталось в самый тёмный небесный угол. Хлёсткий, совершенно премерзкий холодный ветер трепал остатки раскрашенных листьев на деревьях, что густо обрамляли искусственные сады лучшего из местных отелей, в котором, собственно, и остановилась экс-миссис Уильямс, прибывшая уладить кое-какие дела, ну и, разумеется, увидеться с любимой дочуркой, которая с годами всё меньше и меньше походила на неё саму. По причине той же непогоды мать и хотела отправить Сару домой, доверив водителю, но девчонка упёрлась, будто баран, отчего-то вдруг возжелав совершить пешую прогулку вплоть до самого кампуса.       Ах, этот упрямый характер! Под его же гнётом девушка отказалась и от материнской помощи в съёме «нормального» жилья, когда покинула отчий дом по окончании школы. Ей, видите ли, хочется всего добиться самой. Похвально, конечно, но для чего же тогда родители? Что ж, всем, кто знал Сару с малолетства было более чем ясно: если что и втемяшилось в эту взбалмошную, вечно забитую грёзами голову, то спорить, увы, бесполезно. Оставалось лишь молча смириться, тихо наблюдая со стороны да выжидая, не понадобится ли другая помощь. А разве она о ней попросит?       — Но ты позвонишь мне сразу как доберёшься!       — Разумеется.       Сара сохраняла стойкое спокойствие, не поддаваясь ни на одну материнскую уловку или колкость. Ну захотелось ей прогуляться, разогнать по углам тяжесть неприятных мыслей, что здесь такого? Почему люди так любят демонизировать непогоду? И сегодня, и завтра, к тому же, выходные.       Девушка туго зашнуровала тяжёлые чёрные ботинки и поднялась, мягко и ласково растянув губы в улыбке. Руки раскрылись в тёплых объятиях, и женщина не устояла, перестав, наконец, дуться на проблему, которую выдумала сама.       — Сообщу, как только захлопну за собой дверь.       — А я не отойду от телефона, пока не услышу этого звонка.       Сара вздохнула, переступая порог просторного номера, выходя в сверкающий от чистоты коридор.       — Мам, — протянула она, — хочу ещё раз напомнить, что мне уже двадцать один. Ну так, на всякий случай.       Прежде чем дверь затворилась, Саре довелось лицезреть вновь пропитавшееся напускным недовольством лицо матери, и слава богу, что разговор этот завершён. Стало быть, женщина ещё долго будет мучиться от нерушимого чувства вины перед собственным чадом, словно чего-то недодала, оттого, что не была рядом, когда это было необходимо, оттого, что подарила слишком мало родительского тепла в своё время. Быть может, оно так и есть, и отголоски надломленного детства так и будут сидеть в девичьей голове, однако… Какой смысл ворошить прошлое? Оно минуло нас. Минуло, унеся на крыльях всё, что когда-то нам принадлежало. Ко всему прочему, у Сары уже имеется одна мучительная деталь ушедших лет, и её вполне достаточно, чтобы донельзя забить себе голову.       Противный моросящий дождик, стремительно превращающийся в снег, осел мокрым грузом на понурые плечи сразу, стоило лишь пробежаться по педантично вычищенным дорожкам у въезда в отель. Сара накинула на голову широкий капюшон, про себя отметив, что ничуть не сожалеет о том, что не взяла с собой зонт — при таком злобном ветре его разломало бы в два счёта. Возможно, и правда глупой идеей оказалось шествовать пешком целых пять километров, глотая по пути щедрые порции дождя со снегом, но куда меньшим было желание ещё хоть минуту выслушивать бесконечные, к тому же, непрошенные материнские советы. О личной жизни в частности.       Личная жизнь, о, личная жизнь. Тема, извечно мучающая и волнующая всех и каждого. Только вот не стоит тонуть в этой личной жизни, будь у тебя хоть сотня воздыхателей, покуда в собственной голове не наведешь порядок. Наведением порядка Сара и занималась вот уже несколько лет.       После целого километра, что остался позади, последние дождевые капли окончательно покинули небольшой мирный городок на севере страны, окрепнув и приняв острые, застывшие очертания. Видимость ухудшилась мгновенно, а явившийся мороз завёл свою безмолвную песнь под продрогшими ногами, превратив скопившуюся влагу в тонкий, но коварный ледяной слой. Теперь, кажется, зима воистину вступила в свои права, заставив сбавить ход неуместной «прогулки», сделавшись осмотрительнее.       Что ж, за прошедшие времена Сара научилась одной жизненной необходимости — признанию собственных ошибок, посему, тяжело вздохнув, вперила опечаленный таким раскладом взгляд в сторону находящейся через дорогу остановки. Отморозить себе все конечности или дождаться автобуса? Одно или другое? Второе, пожалуй. Порой стоит отбросить дурные предрассудки, приправленные гордостью.       Чёрный, как надвигающиеся сумерки, «Мерседес» взялся словно из ниоткуда. Нёсся на лихой скорости, получив одобрительный зелёный свет светофора над собственной крышей. Сара же не определила точный цвет мерцания сигнала через дорогу — глаза её без устали слезились, раздраженные бесконечным мельтешением воцарившегося погодного безумия. Дороги сегодня почти полностью опустели, решила она, быстро и решительно двинувшись по заледенелому переходу.       Вырвавшаяся из бесстыдных танцев метели вспышка фар настигла её мгновенно, ровно как и бампер приложился к напрягшимся от испуга бёдрам, владелицу которых тут же отбросило вперёд. Девушка затормозила падение содранными о ледяной слой на дороге ладонями, а в ушах так и стоял скрип оперативно сработавших тормозов.       — Ты, что, совсем больная? — вознегодовал водитель, силясь разглядеть нарушительницу сквозь белую мглу. Он оставил дверь автомобиля открытой, направляясь прямиком к стонущей от боли Саре.       — Это я-то больная? — возмутилась она сквозь подступившие слёзы. — Кто же несётся на такой скорости, да ещё и в бурю?       — А кто переходит дорогу, не глядя на светофор, а?       Сара заскулила, потирая ушибленный бок, с которого теперь уныло свисали рваные шматки поврежденной одежды. Разъяренные ветряные порывы жестоко хлестали по покрасневшему лицу, лишая возможности разглядеть что-либо, находящееся дальше ослепляющего света фар. Тем не менее, до ушей донёсся звук уверенно приближающихся спешащих шагов, и вскоре тёмный мужской силуэт оставил мглу позади, оказавшись лицом к лицу с пострадавшей. Он опустился на корточки рядом с ней, обеспокоенно оглядывая незнакомку с ног до головы в оценке масштаба свалившейся на голову катастрофы.       — Мать твою! — хрипло завопила она, тотчас же позабыв о боли. Тело само повело её назад, скользя пятой точкой по грязному льду.       На зрелом мужском лице вмиг воцарилось ещё большее недоумение, вытеснив весь гнев без остатка. Он непонимающе огляделся по сторонам, прежде чем признать причиной подобного поведения свою собственную персону.       — Чего ты вопишь? — грубо поинтересовался он, приподняв одну и без того вздёрнутую, чётко очерченную бровь.       Сара, казалось, совсем его не слышала, и слышать не желала, лишь истошно верещала, соревнуясь с визгом метели, но перекричать погодное явление было едва ли под силу. Вопли безнадежно тонули в густом вихре прежде, чем сумели бы достигнуть посторонних ушей. Если сейчас он вздумает причинить ей вред, то рядом никого не окажется. Горожане, казалось, все забились по своим углам, да и в этой части большой дороги было не так много жилых домов.       — Ну точно больная, — фыркнул мужчина в попытке предотвратить жалкий процесс подъёма на ноги сбрендившей незнакомки.       Сара смехотворно поскальзывалась при каждом резком движении, лишь больше себя травмируя. Тело её обмякло от внезапно нахлынувшего страха и совсем не слушалось. Лишь только удавалось соединить подошвы с землёй, чтобы от неё же оттолкнуться в тщетной попытке побега, как ушибленное тело тут же неслось вниз, понову ударяя уже побитые места. И чем больше паниковала странная особа, тем настойчивее старался её остановить ошарашенный таким поворотом водитель. Долговязый мужчина хватал обезумевшую за руки и края куртки, предотвращая очередное падение, отчего та отбивалась куда пуще прежнего, нервируя и без того обомлевшего путника.       — Не смей! Не смей меня трогать!       — Ты же шею себе сломаешь, дура бесноватая!       В какой-то момент Саре всё же удалось вырваться из цепких рук, облаченных в чёрные скользкие перчатки. Она рванула с места, мечтая как можно скорее оказаться подальше от демона в человеческом одеянии, что вдруг явился на её пути, но не рассчитала собственных сил и веса, тут же снова поскользнувшись после очередного проделанного шага. Гравитация понесла её вниз и уложила на лопатки так быстро, что ни единая снежинка не успела улечься на побледневшее от ужаса лицо. Тупая, молниеносно разносящаяся боль в затылке, и хмурое небо над головой тут же затянуло чёрными пятнами, в долю секунды сформировавшимися в сплошную нерушимую тьму. Двухцветный обескураженный взор, мерцающий из-под фетровой шляпы стал последним, что запомнила Уильямс перед тем, как провалиться в небытие.