Старое и забытое

Глава XXIII

Лишь глупые мечты?

      — Температура тела падает, доктор. Тридцать пять и три.       Доктор дёрнула головой в сторону, где над бездвижимой девушкой на столе в смотровой приемного отделения стояла медсестра. Больная поступила только что, и в сложившейся ситуации действовать нужно незамедлительно. Все врачи-консультанты уже давно разбрелись по домам, как и полагается, взвалив тяготы приближающейся ночной смены на персонал помладше. Она одна припозднилась, проведя сначала ряд лекций для студентов, затем — одну операцию за другой, и, когда те завершились, обошла уже давно прооперированных пациентов, уделяя каждому справедливую, как она считала, долю заботы и внимания. А после, совершенно позабыв о времени, заболталась с невероятно начитанной пожилой пациенткой, попавшей в городской госпиталь далеко не впервые.       Теперь же, когда в отделение в срочном порядке доставили эту хрупкую молодую девушку, доктор, вздохнув, мельком глянула в полные страха глаза, обделенных опытом, ординатора, который, казалось, и сам не рад столь скорому и не совсем обоснованному назначению на должность повыше, и интернов, затем, выругавшись про себя на администрацию и общую организованность давно готового к краху госпиталя, метнулась вслед за каталкой. Спасибо небу, что хоть завтра, быть может, удастся провести спокойный выходной. Хотя эта мысль даже звучит смешно.       Хотелось глубоко вдохнуть, но в лёгкие проникало ничтожное количество пропитанного щекочущей глотку стерильностью воздуха, и даже моргнуть удавалось через раз. Мысли доктора напряглись ещё сильнее.       — Она плохо дышит, — с плохо скрываемой тревогой сообщил один из интернов. — Кожные покровы бледнеют.       Голос доктора, не теряющий своей твёрдости и решительности, разнёсся по помещению, обращаясь к сестре и не так давно приступившему к практике интерну:       — Посчитать пульс. Кислородную маску и кубик эпинефрина.       Кислород зашипел, когда на иссиня-белое лицо черноволосой девушки, находящейся где-то за гранью сознания, опустилась резиновая маска. Ещё несколько минут назад за трепещущими полуоткрытыми веками можно было разглядеть её стекленеющие зелёные глаза. Медсестра быстрыми и чётко сработанными движениями делает инъекцию эпинефрина.       — Очень редкий пульс, доктор, — доложил интерн. Затем приложил фонендоскоп к груди девушки и, прослушав, сообщил: — Дыхательные шумы слабеют. — А через пару секунд добавил: — Она перестаёт дышать.       Доктор взяла фонендоскоп и послушала сама. Сердечные тоны были глухими и едва различимыми. Она стиснула челюсти, упираясь руками в лишённую движений грудину пациентки. Ординатор тем временем изготовился ухватиться за дефибриллятор, чтобы подоспеть в нужный момент, если СЛР не даст результата. Грубое нажатие, два, три. Частота компрессии — сто двадцать в минуту, как полагается.       Красивая девушка, подумала доктор, и такая молодая. Её ждёт целая жизнь впереди, если…       Грудная клетка сминается под ритмичным давлением. Док усердно сжимает и разжимает грудь пострадавшей, пытаясь помочь вдохнуть живительный кислород. Двадцать, двадцать один, двадцать два.       Медсестра проводит по покрытому испариной лбу марлевым тампоном. Бледное тело на столе систематически вздрагивает, находясь в полной власти рук припозднившегося сегодня хирурга, но всё ещё не реагирует. Тридцать нажатий, и врач склоняется над девушкой, запрокидывает ей голову, зажав нос, после делает глубокий вдох, накрывает своим ртом рот пациентки, а затем два сильных выдоха по одной секунде каждый. Реакция отсутствует, и манипуляции идут по второму кругу.       Руки снова скрещиваются в замок по центру грудной клетки, локтевые суставы выпрямляются. Компрессия возобновляется, ординатор подходит ближе к столу с электродами в руках, и, когда повторные сердечно-лёгочные реанимационные действия не срабатывают, он приступает к делу. Сестра без промедления обезжирила кожу на бездыханной груди спиртом, после чего смазанные гелем пластины с силой опускаются на переднюю грудную поверхность. Первый разряд эффекта не приносит, поэтому напряжение незамедлительно повышается. Электроды вновь плотно садятся на грудину, через которую тут же проходит новый электрический импульс.       Доктор чувствует, как над нахмуренными бровями снова проступает испарина. Она приготовилась провести ещё одну попытку СЛР, но удача вдруг улыбается им, когда после третьего разряда с почти максимально увеличенным напряжением лицо девушки на столе искажается в гримасе какой-то животной паники, а глаза лихорадочно что-то или кого-то ищут. Короткие, отрывистые вдохи наконец проникают в её широко распахнутый рот, и она, чёрт возьми, бледная, как простыня, действительно выглядит так, словно вернулась с того света.       Доктор глубоко вздыхает, только теперь понимая, как же всё-таки устала за этот день. От этой ситуации, которая, к счастью, обернулась светлой стороной, мог зависеть исход всего дня и то, будет ли она себя чувствовать особенно паршиво, когда доберётся домой. Но нет. Не сегодня.       У самой двери, к которой подошла, она устало стянула с головы шапочку, сняла маску, а затем и перчатки. Кивнув на прощание оставшимся хлопотать коллегам, док безмолвно пожелала им удачи, с облегчением отмечая, что здесь на сегодня её работа закончена.       А через несколько минут, как обычно, с мягкой улыбкой на лице распрощавшись с каждым, кто попался по дороге к парадному входу старого госпиталя — её здесь уже давно знали все и каждый, — женщина оказалась на улице, где опять чертыхнулась, обнаружив, что моросящий день напролёт дождик превратился в снег, и теперь с лёгким свистом заметает мокрые дороги и тротуары. Не совсем то, что хотелось бы видеть, но ладно. Главное, что этот день закончился, значит можно, а скорее даже необходимо наконец выдохнуть, отойдя от впечатлений, которыми наградило её недавнее посещение приемного.       Странно, конечно, для врача с хорошим стажем, всё ещё не укутаться в известный каждому медицинскому работнику кокон отчуждённости. Но её внешняя отчуждённость — в этом она убеждалась много раз из года в год — лишь поза, пусть и необходимая. Она с должным уважением проникалась историей каждого пациента, когда-либо обратившегося к ней за помощью, не скупилась на улыбку, особенно, когда было ясно, насколько сильно больной в этом нуждается — в маленьком, крошечном клочке тепла посреди вороха мыслей и событий, атакующих его каждый божий день. Это, конечно, сложнее, чем позволить себе окаменеть, но человек не будет человеком без сострадания, а превращаться в такого ей никогда не хотелось. Впрочем, приходилось забыть о всяком сострадании в операционной, где хирург должен отключить все личные чувства, и с холодной головой делать свое дело.       Сейчас доктор, наверное, могла бы припомнить каждого своего пациента, если бы на то возникла необходимость, потому что запоминание по крайней мере нескольких фактов из их общей маленькой истории со временем сделалось для неё «зарядкой для ума и памяти». К тому же, разве кому-то придётся не по нраву то, что о встрече с ним не забыли, пусть даже встреча эта заключалась в удалении аппендикса?       Однако сегодняшний случай, который и вовсе не должен был попадаться под руку, если бы хоть кто-то из руководства госпиталя добросовестно выполнял свои обязанности, совершенно иначе осел на душе, хоть и не отличился чем-то особенным. В любой больнице такое происходит ежедневно. Люди поступают и выписываются, умирают и рождаются, кто-то находит в себе силы очнуться на реанимационном столе, а кто-то — нет. Но отчего-то образ истощённой черноволосой девушки, которая, к счастью, выжила, не собирался выветриваться из головы, занимая там куда больше положенного места и навевая давние воспоминания.       Доктор, выехав с парковки на внедорожнике, в который спешно запрыгнула, покидая стены госпиталя, свернула на главную дорогу и влилась в поток направляющихся кто куда автомобилистов. Всё просто, подумала она с улыбкой, прикурив сигарету и выдыхая белую струю дыма в приоткрытое окно машины. Просто девушка уж очень сильно походит на неё, на всё ту же Сару Уильямс, только теперь с приставкой «доктор».

***

      Когда Сара, стуча невысокими каблуками по скользкому асфальту, быстро прошмыгнула в проём прозрачных дверей, явившийся этим вечером снегопад окреп, и теперь крупные молочные хлопья с силой и едва различимым шорохом ударялись о стёкла, заставляя ёжиться. На сегодня это последняя точка, после чего со спокойной душой можно отправиться домой. И желательно поскорее, решила она, бросив ещё один краткий взгляд в окно, когда поднималась по широкой лестнице на второй этаж. Лифтом Сара никогда не пользовалась.       — Доброй тебе ночи, Шерри! — пожелала она одной из сестёр на посту.       — Доброй, док! — улыбнулась та в ответ, шурша какими-то бумагами, затем сложила их в стопку и стукнула ею по столу, утрамбовывая.       Клиника постепенно погружалась в вечернюю полутишь, большая часть персонала разбрелась по домам, обменявшись сменами с куда более свежими и отдохнувшими коллегами, вышедшими в ночь. Это далеко не чёртов городской госпиталь, где прошла огромная часть студенческой практики Сары, да и сейчас необходимо посещать его практически ежедневно — лекции, утренние операции, контрольные визиты к больным. Жизнь на месте не стоит.       В клинике, однако, работается куда спокойнее. Возвращаясь сюда из госпиталя, чувствуешь себя так, словно с огромным облегчением надела домашние тапочки после целого дня хождения в туфлях на шпильках. Или, будто снимаешь лифчик, подумала Сара, улыбаясь.       Её вечно куда-то спешащие шаги, стуча по светлой матовой плитке, разносились по теперь уже немноголюдным коридорам, где в светлое время суток приходится буквально протискиваться через толчеи всегда занятых медработников и блуждающих пациентов. Завернув в очередное ответвление коридора, Сара поняла, что от тусклого тёплого освещения этой части строения чувствует себя намного комфортнее, и плечи невольно опустились в расслаблении. После ещё одного десятка шагов по правую руку от неё оказались раскинувшиеся на несколько метров панорамные окна, гордо демонстрирующие вид на поглощённый мраком город. Непогода усиливалась, и мечущиеся снежные вкрапления смешивались с огнями домов, рабочих зданий и утыканных всюду заведений.       Глупо было бы противиться комом подступившим к самому горлу воспоминаниям, навеянным непогодой. К тому же, ей не двадцать лет, чтобы по-прежнему бегать от себя.       Оторвавшись наконец от окон, уголки которых стремительно заносило снегом, Сара тряхнула головой, продолжив свой путь, завершившийся, впрочем, уже через несколько метров у массивной тёмной двери. Она вошла внутрь, сохраняя на лице лёгкую задумчивость.       — Господи, женщина, зачем тебе телефон? Ты же всё равно никогда не отвечаешь на звонки. Почему так долго?       Сидевший за рабочим столом Джарет, не отрываясь от нескончаемой писанины, бросил на Сару короткий, но явно чем-то переполненный взгляд. Затем посмотрел на экран телефона, отмечая позднее время — половина десятого. Двадцать седьмое ноября две тысячи четырнадцатого года.       Та же улыбнулась ему, двинувшись вглубь облицованного дубом кабинета и остановилась у широкого настенного зеркала длиной в полный человеческий рост. Почему-то именно в последнее время в голову всё чаще заползали мысли о том, насколько же всё-таки сильно изменились они с Джаретом. Сейчас эти думы снова напали на неё, и Сара, украдкой поглядывая на его отражение, делала вид, будто увлечена своим собственным.       Вот чёрт. Отрицать эти изменения тоже весьма и весьма глупо. По официальным документам доктор Кауцман обменял вот уже шестой десяток, но на вид этот прихвостень Сатаны, подумалось ей, всё так же чертовски горяч. Безупречно сидящий на не теряющей с годами своих очертаний фигуре серый костюм настолько же хорош, насколько и любой другой предмет гардероба Джарета, в который Саре, к счастью, не приходилось и заглядывать — док прекрасно понимал, как следует одеваться человеку его статуса и возраста в кругу уважающих его людей. И в то время, как большая часть подруг и знакомых жаловались, что их супруги не в состоянии и подходящий к рубашке галстук подобрать должным образом, самой ей оставалось лишь участливо кивать и сочувствовать, с восхищением оглядывая очередной крайне удачный образ собственного мужа. Мужской шейный платок сейчас он распустил, позволяя тому свободно свисать с едва заметно подрагивающих при беглом письме плеч. Вероятно, он спешит поскорее расправиться с бумажной волокитой, чтобы наконец по праву возрадоваться простому и незамысловатому, но такому ёмкому и многозначительному слову «уикэнд».       За семнадцать проведённых среди людей лет, минувших с той самой роковой ночи, морщины на его лице, конечно, углубились, особенно чётко обозначаясь при мягком освещении кабинета, за волосы взялась седина, которую колдун весьма умело превращал в пепельно-русый оттенок, а голос со временем приобрел характерную возрастным людям хрипотцу и сиплость, отчего, однако, завораживающей своей нотки не растерял, как и сам его обладатель. Но теперь с такими вещами, как седина в волосах или боль в спине, приходилось справляться очень и очень приземлённо, как и любой другой человек. Поход в барбершоп, несколько сеансов массажа, здоровое питание и поменьше вредных привычек, мистер Кауцман, вот тогда-то с вами всё обязательно будет в порядке. И никакой магии. Ну, разве что чуть-чуть.       Сара небрежно глянула на него через плечо.       — Спасала жизнь, чёрт возьми, так что уймись, — выпалила она с притворной сердитостью, а затем, едва сдерживая смешок, вновь прибегла к одному из своих любимых доводов: — А то давление поднимется.       Кауцман, поджав губы с опущенными вниз уголками в свойственной ему манере, сверкнул глазами, всем своим видом показывая, что с оскорблением просто так мириться не намерен. Бросив ручку на стол, он с деланной угрозой двинулся к довольной собой Саре, что крутилась у зеркала, взбивая безупречные, даже после полноценного рабочего дня, чёрные локоны.       — Вот Дьявол, вы только посмотрите на неё, — возмутился он, словно в кабинете присутствовал ещё кто-то. — Вот значит как. Старик Кауцман тебя больше не устраивает? — Он обогнул свой громоздкий широкий стол, приблизившись к Саре вплотную, и его тёплые руки тут же зазмеились по её талии, утянутой элегантным чёрным платьем. — Сколько бы в мире ни менялось, а ты всё так же издеваешься надо мной со своими шуточками.       — А как же? Мы оба изменились, Джарет. Взгляни. Казалось, я лишь неделю назад закончила академию, а теперь…       Сара оборвала себя, приосанившись, потому что поняла, что не желает рассеивать возникшую между ними озорную лёгкость. Ни к чему печальные нотки и воспоминания в конце напряжённой недели.       — А теперь? — переспросил Кауцман, заглядывая в глаза её отражению. Свободная рука нежно проходилась по гладким чёрным волосам, когда док навис над ней, стоя позади.       Сара прочистила горло, пытаясь придать голосу уверенности и в тысячный раз дивясь тому, что, сколько бы ни проходило времени, Джарет всё так же сильно будоражит её тело и воображение. Прежде чем ответить, она снова оглядела своё отражение с ног до головы, ловя мягкие тени тёплого освещения, что падали на изгибы тела.       Менее чем через две недели ей исполнится сорок пять лет, однако ещё никто из тех, кто не был в курсе настоящего возраста Сары, не давал ей более тридцати пяти. Она подтянута, отлично сложена, с вечно сияющими, живыми глазами. Черты лица со временем заострились, растеряв свою полудетскую округлость, но не утратив притягательности. Ранее, слыша о том, что особое очарование приходит к женщинам лишь ближе к сорока годам, Сара лишь посмеивалась, считая эту мысль абсолютной глупостью, ведь годы, совершенно точно, берут своё, никого не щадя. И это верно, однако они кое-что и дарят взамен. Затем же это мнение плавно и медленно менялось, когда с течением лет невольно начинаешь подмечать перемены в себе и каждом своём ровеснике, вне зависимости от того, как сложилась судьба того или иного человека. Возможно, с солнечной и беззаботной юностью мало что встанет в ряд, однако о нынешних своих буднях Сара не жалела ни секунды. Она умна, опытна, по-прежнему красива, всё это время успешно продвигалась по дебрям врачевания, не жалея ни сил, ни времени, но и по сей день не считает, что в обучении профессии врача можно когда-либо остановиться — эта отрасль никогда не будет стоять на месте.       — А теперь ты старый, несносный клиницист, — фыркнула она, закончив свою реплику. Пусть и прошло с их второй встречи уже более двадцати лет, но почему ей должно разонравиться выводить злобного Короля из себя?       — И маньяк, не забывай, — подхватил Кауцман, отнимая у Сары возможность себя раздразнить. Он знал, что от его невозмутимости огонь в её глазах вспыхнет ещё сильнее.       Она захохотала, вспомнив, как обзывала Джарета маньяком в день их второй в жизни встречи.       — Как там говорят?.. — прищурилась Сара. — «Даже спустя столько лет»?       — Всегда! — подхватил Джарет, прижимая её податливое тело плотнее к себе. Он улыбался Саре через зеркало, положив подбородок ей на плечо. Затем вдруг крепко задумался, и это заметно отпечаталось на утомлённом за день лице. — Хм, — протянул он, — а ты права, жена. Теперь, чёрт их дери, шутки про старость приобрели новые краски, а звучат куда более пугающе.       — Ты что это, боишься по-настоящему состариться? — Сара выгнула бровь, покосившись на супруга.       «Я уже это сделал!» — хотел выпалить он, но озвучил совсем другое, понимая, что такими темпами можно оказаться в слабой позиции, обнажив свои страхи и опасения:       — Чушь, — выпрямился Джарет, проведя рукой по волосам. Каскад к тому дню уже давно заменили собой куда более укороченные пряди, всегда безупречно уложенные по направлению к затылку. — К тому же, кхм... мы лишь чуточку морщин прибавили, вот и всё.       — Я — чуточку, а ты вот скоро развалишься, — выдала Сара, легко уловив неуверенность в его словах.       Поняв, что та сдаваться не намерена, Джарет сохранил почти беспрестрастное выражение на лице, пока руки медленно огибали сначала её талию, поднимались выше, к груди, затем одна остановилась у самой шеи, а вторая снова принялась разглаживать мягкие пряди, струящиеся по спине.       — Надо же, — притворно вскинул он брови, — прошлой ночью ты так не говорила. — Пальцы резким движением дёрнули за волосы на затылке, выбив краткий стон из груди Сары, чья голова теперь лежала на его плече. — Ты вообще не могла говорить. Только умолять быть с тобой помягче. Забыла? Выписать что-нибудь для памяти?       — Какой же ты…       — Кто?       — Несносный, отвратительный гоблин, — шикнула миссис Кауцман сквозь безвольную улыбку, которая тут же растворилась, когда Сара потянулась к губам Джарета, мягко в них впиваясь. Тепло разлилось от груди до низа живота, рукой она нежно поглаживала его гладко выбритую щеку.       — Только такой и никакой иной, — усмехнулся док, на мгновение прервав поцелуй, который крепчал и углублялся ровно до того момента, пока из коридора не послышались приближающие шаги.       Выдохнув в унисон, они с лёгкими улыбками на лицах отстранились друг от друга, принимая более подобающую для чужого присутствия позу. Через несколько секунд в дверь постучали, и когда Джарет, слегка повысив голос, дал добро, в кабинет своей привычной плывущей походкой вошёл Эдриан, тут же окидывая пару смеряющим, вечно полнящимся хитрецой взглядом.       — Не помешал? — осведомился он, будто его это в действительности волновало.       — Чем обязаны, господин Кауцман? — проигнорировав формальности, поинтересовался Джарет у сына.       Развалившись в глубоком кресле ровно в той же манере, что и его отец, Эдриан, невероятно красивый и умело пользующийся знанием об этой красоте семнадцатилетний выпускник, а в будущем, надеялись родители, — студент всё той же медицинской академии, взмахнул своей густой светлой шевелюрой, очевидно, унаследованной от отца. Мало что в деталях внешности и поведения делали его похожим на подростка, которым он и являлся. По прожитым годам, во всяком случае.       Он тут же подхватил с нагруженного бумагами, которые предстояло разобрать, стола блестящий кристалл, отразивший в себе его облаченный в чёрный костюм силуэт, и «отцовская побрякушка», как сам Эдриан нарекал великое множество неизвестного происхождения вещей Джарета, легко заплясала в его руках.       — Хотел одолжить у кого-нибудь из вас машину на сегодняшний вечер, — ответил он, играя пальцами с переливающимся на свету кристаллом.       Джарет дёрнул краем губы, усмехнувшись.       — Я уж испугался, что ты просто поздороваться зашёл. Ну и кто у нас в жертвах на этой неделе? — Док присел на край стола, пользуясь возможностью побеседовать с сыном, которого едва ли можно застать дома.       В ответ Эдриан лукаво улыбался, стрельнув глазами из-под светлой чёлки и, не проронив ни слова, продолжал поигрывать шаром. А у Джарета кольнуло под сердцем, когда он понял, что словно в зеркало смотрится. Безусловно, в лице молодого человека угадывались и материнские черты — аккуратный вздёрнутый нос, к примеру, и пухлые, чётко очерченные губы. Но эти острые злодейские брови, полный дьявольщины взгляд, буйные светлые волосы и совершенно неконтролируемые, вольные нрав и характер, что, к слову, слишком часто приводило к тому, что влюблённый в шумные вечеринки Эдриан посреди глубокой ночи оказывался в полицейском участке — всё это всецело досталось от отца. И, чёрт возьми, кто же знал, что родится их сын с глазами разных цветов — голубым от Джарета, и зелёным — от Сары.       — Перестань, — возразила Сара. — Вообще-то ему нравится Лиз, верно, дорогой? — она нежно улыбнулась сыну, но ответа также не получила. За Эдриана весьма красноречиво говорили его колдовские глаза.       Док, сощурившись, вопросительно глянул на жену, явно сбившись со счёта девиц, попавших под влияние чар младшего Кауцмана.       — Это дочь Бетани Мартин, — пояснила Сара, а затем вздохнула: — Я бы не была против, если бы у вас с ней получилось что-нибудь серьёзное.       Эдриан, возвращая шар на место, едва слышно цокнул языком, мысленно посмеиваясь над словами матери.       — Ну так могу я воспользоваться машиной? — повторил он, по очереди оглядывая родителей.       — Нет, — отрезал Джарет, скрестив на груди руки. — Вы, молодой человек, никуда не поедете в метель. Разве нужно объяснять, чем могут закончиться поездки в такую непогоду? — Кауцман старший хотел было продолжить, но слово оборвалось на половине, и он окинул Сару многозначительным озорным взглядом, найдя в её глазах то, о чём и сам только что подумал.       Они оба едва сдерживали смех, уголки губ подрагивали от подступающих улыбок. Док закончил:       — Под колёса может занести какую-нибудь сумасшедшую, и ты от неё никогда не отделаешься.       Эдриан закатил глаза. Чаще, чем хотелось бы, ему приходилось слышать от отца вещи, смысл которых он уже давно перестал пытаться понять. Всё было бы намного проще, посвяти его родители в свою давнюю, окутанную мраком тайну, но пока они не особо торопились.       — Лучше бы ты проявил такое упорство в подготовке к поступлению. — Джарет сделал своему чаду замечание, и всякое веселье сползло с его лица, оставив место лишь для серьёзности.       Шумно выдохнув, Эдриан поднялся с места, принявшись легко и непринужденно вышагивать по кабинету, словно его вдруг заинтересовал строгий, но импозантный интерьер. Полы чёрного пиджака он откинул назад, а руки спрятал в карманах брюк, разглядывая странные фигурки, которые то и дело приобретал его не менее странный отец.       — Меня не интересует медицина, я ведь уже говорил, — ответил он, глядя свысока даже на отца, которого, казалось, в этом занятии уже никто не переплюнет.       Тут же Джарет осознал по-настоящему, что в шутках о подкрадывающейся старости, на самом-то деле, далеко не малая доля правды. Молодые всегда приходят на замену старикам, с этим ничего не поделаешь.       «Хрена с два!» — подумал он, и глаза его загорелись.       — Так может ты определишься наконец, что тебя вообще интересует? Это несерьёзно.       Эдриан фыркнул, сделавшись на вид ещё более напыщенным.       — Говорит мне человек, утягивавщий своё достоинство в кричащие узкие лосины по молодости, — парировал он, с наслаждением отмечая, как челюсть его отца отвисает от изумления и невозможности подобрать ответные слова. А чего он ожидал? Фотографии Джарета в до одури экстраординарных образах тяжело не заметить в доме, к тому же, своей репликой Эдриан лишь защитился от родительских нападок.       — Не портьте мне вечер пятницы, засранцы. — Сара прервала перепалку, попутно выуживая из сумочки ключи от своего внедорожника. Бросив их сыну в руки, она подвела итог, пока эта ситуация не обернулась иной стороной: — Чтобы утром был дома. И только попробуй не брать трубку.       Пока внутренне Сара радовалась благоразумному молчанию Джарета, решившего не подливать масла в огонь, Эдриан оставил на её щеке лёгкий прощальный поцелуй, а сердитому отцу, вновь уронившему уголки недовольных губ и застывшему в одной позе, отвесил воистину королевский, но оттого не менее издевательский поклон, попрощавшись:       — До скорой встречи, Ваше Величество.       И как только дверь захлопнулась за выпорхнувшим из кабинета парнем, док ожил, изливая Саре своё возмущение:       — Ты слышала? Какой оболтус! Как мы можем оставить на него клинику?       Сара цокнула языком, наконец отойдя от зеркала и направляясь к столу, на край которого уселся Джарет.       — Он очень молод. К тому же, полон твоих собственных пороков.       — Моих? — Брови Короля поползли вверх.       — Не моих же. Или, что же, Ваше Величество никогда не совершал ошибок? Зазнался, я вижу, да совсем забылся. — Сара цедила слова сквозь зубы, ткнув пальцем Джарету под рёбра.       О, ей бы не хотелось, чтобы он забыл всё, что им довелось пережить. И она никогда не даст ему забыть.       Прочистив горло, Кауцман решил предпринять попытку увести разговор подальше от колкой темы, однако прекрасно понимал, что ему едва ли это удастся, если того не захочет Сара.       — Так чью жизнь, говоришь, сегодня спасала? — заглянул он ей в глаза, неумело корча на лице невинное выражение, и от этого смех распирал его изнутри.       Однако Сара, очевидно, помиловав супруга, дала спокойный ответ, опускаясь на его колени и обхватывая руками шею. Ноздри защекотал пьянящий аромат его парфюма, что в сочетании с собственным запахом кожи Джарета, был способен действительно вскружить голову.       — Жизнь юной и прекрасной девушки. Чёрт, она была очень похожа на меня лет двадцать назад, что стало даже жутко… — Несколько мгновений Сара пристально всматривалась вглубь ледяных глаз напротив, неминуемо вспоминая давние события. Но всё же попыталась увести мысли и тему прочь: — В госпитале текучка, как обычно. Не хотелось бросать ребят.       — Ты слишком добра для этого мира, — искренне улыбнулся ей Джарет, глядя снизу вверх, как объёмные волны чёрных волос спадают, когда Сара слегка склоняет голову, и тёплый свет бра на стене подсвечивает их контур, обрамляя золотом.       — И ты тоже. Ты тоже каждый день кого-то спасаешь. Делаешь мир чуточку лучше.       — Да сдался мне ваш мирок, — фыркнул Король, уводя лукавый взгляд в сторону, чтобы не выдать проступившей в нём гордости.       — Поэтому ты спонсируешь благотворительные проекты? — не унималась Сара, снова пытаясь поймать его ускользающий взор. — Я не слепая, дорогой.       — Не помню такого. — Джарет задрал подбородок, подавляя улыбку.       — Выходит, это тебе для памяти нужно что-нибудь выписать? Амнезия, как вижу, возвращается.       Сара расхохоталась, слегка запрокидывая голову, отчего сама стала походить на злодейку.       — Это тебе уже лет двадцать как пора к психиатру, — притворно оскалившись, ответил на колкость Кауцман, после чего, отнимая у супруги возможность отыграться, обрушился поцелуем на её изогнутые в счастливой улыбке губы.       Прогнув её тело ниже, всё ещё удерживая его на коленях, Джарет и сам не понял, как застыл на месте, слишком пристально всмотревшись в бездонные глаза Сары. В них так много поменялось с тех пор, как…       — Я тоже вспоминаю, — прочтя всё на его лице, спокойным тоном ответила Сара. На раскрасневшихся от поцелуя губах играла мягкая, понимающая улыбка, что безмолвно давала понять:       «Всё в порядке».       Теперь, и правда, всё в порядке. Всё отлично. И, казалось, по-другому быть просто не может. Семья Кауцман многоуважаема и любима. Каждый день они спасают чьи-то жизни, зачастую и вовсе не прося за свои дела ничего взамен. Джарет, в самом деле, делал немалые вклады в ряд благотворительных фондов, но так, чтобы об этом узнало как можно меньше людей. Сара какое-то время тоже была в их числе, находясь в неведении. Но мир людей — не мир гоблинов, и скрытое здесь всегда становится явным. Здесь нет беспрепятственно гуляющей магии, способной сослужить на руку тому, кто этого желает, нет проворных существ, также беспрекословно подчиняющихся своему чудно́му Королю. Но есть и будут простые, незамысловатые вещи, которые работают по давно отлаженному алгоритму далеко не первый век. К тому же, не нужно быть магом, чтобы заметить нужную документацию и выписанные на имя фонда чеки.       В какой-то момент, и не в один, Джарету всё же пришлось признать, что презираемый им мир людей не так-то прост, да и не так уж ужасен…

***

      — Чёрт, я придушу тебя, Кауцман! Я знала, что с тобой что-то не так! — кричала тогда миссис Дин, в самом деле, едва оттягивая себя за уши от преднамеренного убийства, пока бежала по клинике вслед за испуганным до смерти Джаретом. На его руках безвольно повисла Сара. — Что ты с ней сделал?!       Из междумирья Сара вернулась бледно-серой, как покойник, и совсем не реагировала на пространство, в которое возвратилась. В которое её вернул Джарет, спохватившись буквально в последний момент, а, быть может, даже чуточку позже. На вопрос о том, почему он решился на это, ответ не появлялся до тех пор, пока Сара не очнулась в реанимации после нескольких электрических разрядов и стольких же повторений СЛР.       Боже, Король был готов выломать ей рёбра, только бы добраться до застывшего сердца и заставить его очнуться. Сам он выглядел так, словно вот-вот начнёт биться головой о стену, потому что всё ещё отчётливо слышал тихое, едва живое уханье сердца в её обмякшем теле.       Тогда, в резком контрасте переброса из одного мира в другой, его биение, несмотря на увядающие силы, ощущалось вдвойне отчётливее, поэтому поначалу колдун списал странное чувство на счёт тягот перемещения. Но побелел, сжав челюсти, когда вдруг понял, что слышит в буквальном смысле два сердца. Сара была беременна Эдрианом на тот момент, сама того не подозревая.       — Джарет! — не унималась Карла, прекратив преследование только тогда, когда перед её носом захлопнулась дверь реанимационного отделения.       Изнутри её съедало чувство вины за то, как яро она отстаивала перед Сарой абсолютную невиновность её избранника в чём бы то ни было. Снова она проворонила то, о чём кричала интуиция, и снова это могло закончиться трагедией. Пальцы до побеления сжались вокруг всё того же кристалла из дома Кауцмана.       Перевернув с ног на голову тихо дремлющую клинику, Джарет возненавидел себя, осознав, что собственными руками пытался убить женщину, пленившую его душу, которая, к тому же, носила его ребёнка.       Дыхание покидало лёгкие каждый раз, когда оторопевший от внезапного поворота ночной смены реаниматолог производил новый разряд зажатыми в руках электродами, и почти бездыханное тело Сары безвольно подбрасывало от резкого импульса. Пустое, как полотно, лицо, полуоткрытые раскрасневшиеся глаза, которые могли и вовсе больше никогда не распахнуться, облепившие голову волосы, всё ещё хранящие на себе аромат пропитанного слабым цветочным запахом ливня, синюшного цвета руки, покорно лежащие по швам. Какие-то ничтожные сутки назад они обвивали его шею, когда Сара, невзирая на страх от задуманного, радостно встретила Джарета в холле. Она делала это всегда, и даже когда была чертовски обижена. Злость, считал Король, — явный признак готовности к борьбе. Сара была готова биться за них, готова была преодолеть охвативший их мрак. Но совсем не тот, что представлял себе Джарет. Он слепо верил лишь в свою собственную идею, глядел лишь в свою сторону, не замечая, как Сара борется каждый день, борется за них двоих.       Но сил не оставалось. Она прошла тысячу шагов ему навстречу в то время, как Джарет не сделал ни одного, хотя сам был совершенно иного мнения, считая, будто сотворил для неё больше, чем для кого бы то ни было иного. Пока не понял, что сделанное принадлежало исключительно его желанию властвовать, подчинять и обладать. Но в тот момент Король чувствовал себя не просто паршиво, но и до одури глупо, и глупость эта исходила не из чего иного, как из смердящей, насквозь прогнившей идеологии, которую он вбивал себе в голову долгими годами напролёт, упорно не замечая, как мир вокруг меняется, и что Сара, поначалу занимавшая в его голове неоспоримо вражескую позицию, которую необходимо непременно сломить, — совсем не та, что представлялась в начале их тернистого пути.       Она — не пустоголовая гордячка пятнадцати лет отроду, что искала приключений на свою пятую точку, затем от них же убегавшая. Не жестокая и бессердечная, какой он назвал её в день своего первого поражения. Не та, что не знает, чего сама же желает, которой хочется, которой необходимо вправить мозги, показать, как правильно, где и с кем жить. Она та, что молча сносила его тяжёлый характер, упрёки и замечания в операционной, потому что знала, что то, чему пытается научить её Джарет — необходимо для будущего. Для их совместного будущего. Та, что не могла уснуть, пока не дождётся его со смены, или непременно отправится с Джаретом на экстренный вызов глубокой ночью, зная наверняка, что без его тяжёлой поступи и горьковатого запаха сигарет их дом пуст и лишён смысла. Сара искренне пыталась помочь Джарету вспомнить якобы утерянное прошлое лишь из желания помочь, вернуть частичку души на место, не боясь, чем это могло для неё обернуться. И делала это вовсе не ради жажды приключений и опасностей. Уильямс делала это ради него. Сара — родной ему человек.       Не отрывая бешеного, небывало уязвимого взгляда от бездыханного тела на столе реанимационной, Король не мог поверить в то, какой он чёртов идиот, и в то, что с ним будет, если Сара не выживет, а вместе с ней и их крошечный сын. В ту ночь ему впервые довелось осознать, что значит быть по-настоящему беспомощным. Будто летишь в пропасть, и единственное, что доступно из защиты — бесполезное размахивание размякшими конечностями. Словно тебя несёт по огромному, беспощадному течению, не спрашивая и не заботясь о том, что ты чувствуешь и чувствуешь ли вообще. Тысячи раз Джарет был для кого-то таким течением, отнимая у людей самое ценное и дорогое, а теперь оно сбивало с ног его самого, унося вдаль то, за что он готов был пожертвовать своей собственной жизнью, будь это возможно.       И жертва состоялась, не тронув, однако, его жизнь, избрав немного иной путь. Так Король и поплатился большей частью своей магии, оставшись среди людей, теперь едва ли от них отличаясь. Разумеется, все силы не иссякли, однако отныне колдун был лишён возможности раскидываться ими направо и налево, будто конфетами на Хэллоуин.       Ранее, когда Сара проживала свои годы рядом с Кауцманом в полном неведении его истинных намерений, для того, чтобы восполнить растраченные в человеческом мире ресурсы, нужно было лишь ненадолго возвратиться в родные края, восполняя резервы. Делая это, Король мог снова начинать использовать магию для упрощения своих будней на земле, и так повторялось из раза в раз. Но всё когда-нибудь кончается. Ведь существуют негласные законы, которым не может не подчиниться даже сам Король гоблинов.       Джарет провёл слишком много времени в мире, к которому не принадлежал от рождения, потратил чересчур много энергии на скачки между измерениями и удовлетворение собственных нужд и целей. А у магии, как и у всего на том или ином свете, есть свои пределы, ступать за которые бывает просто-напросто опасно. Вот и получилось, что, старательно копая безвылазную яму для ничего не подозревающей, доверившейся ему Сары, Джарет угодил в неё сам, оказавшись перед сложнейшим в жизни выбором: он мог навсегда покинуть мир людей, оставив в нём Сару и всё то, что появилось между ними за четыре года, и тогда вся былая власть, магия и неоспоримое подземное господство снова оказались бы на руках. Или же наконец найти в себе смелость признать слова Сары правдой, ведь на самом деле так оно и было. Ему нравилось то, чему пришлось обучиться у людей, которых веками напролёт любой гоблин считал если не едой, то самой отвратительной, ничтожной и жалкой расой из всех ныне существующих. Нравились обыкновенные, лишённые любой магии вечера, но оттого, как ни странно, не менее волшебные. Нравилось то, что впервые за большой, за громадный промежуток времени он по-настоящему забыл о том, что такое одиночество.       Когда на место едва слышных, глухих, словно раздающихся издалека сердечных ударов вернулся чёткий, размеренный и живой ритм, Джарет наплевал на то, кто на него смотрит и что думает, и грохнулся на пол реанимационной, иступлённо потирая лицо, сделавшееся больше похожим на посмертный восковой слепок приговоренных к казни преступников. О, он заслуживал гораздо больше, чем просто казни, ведь слепо творил страшные преступления, в конечном итоге обернувшиеся против него самого. Там, сидя на холодном блестящем от чистоты полу, ему не верилось, что всё обошлось. Казалось, происходящее — чья-то наглая издёвка, иллюзия, заключённая в его собственный хрустальный шар.       Подчинённые, даже отдалённо не представляющие того, из-за чего посреди ночи шеф приволок свою невесту в едва живом состоянии, принялись трясти шефа за плечи, возвращая к реальности. К реальности, созданной его собственными руками, упорными трудами и изворотливыми ухищрениями. Реальность, не имеющая смысла без той, что вопреки смертоносной опасности, сделала верный выбор. Только теперь он понимал, что подразумевал под собой этот правильный выбор.       Русые рваные пряди всклокочились, прилипли к покрытому холодным потом лицу, глаза поблекли, растеряв свою лазурь, словно нахмурившееся перед дождём небо. Король не помнил, когда в последний раз ему доводилось проливать слёзы, но та гремящая ливнем ночь стала исключением. Без Сары он больше не значил ничего.       Медленно, но со стабильной динамикой она шла на поправку. Кожа порозовела, перестав быть похожей на больничные простыни, тени под глазами блекли и разглаживались, и вскоре Сара открыла глаза. Живые, покрытые блестящей влагой глаза, и первым, кого она увидела, очнувшись, стал, разумеется, взъерошенный, лишённый сил в убийственном ожидании доктор Кауцман. Был он настолько же помятый, как его одежда под неизменным белым халатом, без которого, пожалуй, практически невозможно прикинуть в голове образ земного Джарета. На осунувшемся и, казалось, постаревшем от горьких дней лице виднелась совершенно не свойственная ему, запущенная щетина, а волосы на голове без особого старания собраны в низкий хвост, из которого беспрепятственно выбивались непослушные пряди.       Заметив, что Сара пришла в себя и теперь в нагнетающей тишине глядела на него так странно, как ещё никогда в жизни, Джарет, казалось, уже позабыл о том, как сильно ждал её пробуждения. Он не особо задумывался над тем, какой станет Сара, вернувшись в сознание, захочет ли вновь выслушать его, на сей раз куда более дельные доводы, каждый из которых она вольна втоптать в грязь, и будет бесспорно права, если так и поступит. Да и будет ли у неё желание остаться с ним ещё хоть на минуту?       Король знал, что не заслуживал и мгновения её времени теперь, и Сара имеет полное право ненавидеть его, а, быть может, и сразу прогнать из палаты, донельзя забитой цветами. Под тяжёлым взором его плечи осели пуще прежнего, а руки медленно и несмело потянулись к обессиленным кистям, лежащим на хлопковом одеяле. Ещё несколько дней назад за проявление такой робости и неуверенности колдун врезал бы себе что есть силы, ведь подобное, как ему казалось, просто-напросто не может быть частью него, но теперь…       Сара, приложив немало сил, одернула от него свои руки, опустив их на грудь, перевернув тем самым мир перед глазами Джарета вверх тормашками. Он ощутил, будто все его внутренности болезненно сжались, а дыхание сперло. Сара, похоже, больше не хотела иметь с ним ничего общего. Хотя кое от чего ей отделаться уже не получится. Мысль об этом чём-то вдруг придала ему сил, и док аккуратно, стараясь не наводить страху, придвинулся ближе к кровати.       — Кто Вы? — вмешалась в тяжёлую тишину Сара, с нескрываемым изумлением оглядывая палату, в которой проснулась. Аромат расставленных тут и там букетов с цветочными композициями щекотал ноздри, голос звучал с сухой хрипотцой и еле слышно, будто она была вынуждена заново учиться говорить. — Я в больнице? Что случилось? Что Вы здесь делаете?       Ошеломлённый Джарет уронил свою челюсть и откинулся на спинку стула, чувствуя, что не может держать равновесие даже сидя. Струйка холодного пота побежала по позвоночнику, пока в голове болезненно пульсировала одна и та же мысль: неужели он доигрался до такой степени, что Сара пострадала настолько, что лишилась памяти? И, судя по её по-щенячьи напуганному виду, в отличие от самого колдуна, состояние это она не симулировала.       Больше всего на свете ему бы сейчас хотелось ответить на её вопросы. Рассказать, как крепко он ухватился за её душу в самый последний, к своему стыду и ужасу момент, ждавший лишь одного промедления, и ничего исправить уже было бы нельзя. Но вместо того в полных последней надежды глазах стояли стекленеющие слёзы, а губы он поджал с такой силой, что они побелели, потому что нужные слова в голову не приходили.       — Почему Вы молчите? Я не помню, что произошло, прошу, ответьте! Боже, как всё болит...       Скривившись от ноющей ломоты в теле, Сара заметила, как на лице Кауцмана заиграли желваки, потому что в ту самую минуту его захлестнули противоречия, атакующие с разных берегов. На мгновение даже ему самому стало боязно, ведь вид и ощущения были точно такими же, как в прошлом, когда Джарет изображал вспышки памяти, с помощью которых Король гоблинов выбирался на поверхность. Сейчас, конечно, его театр рухнул, а значит, борьба ведётся самая настоящая. В два раза хуже сделалось оттого, что он понял, как чувствовала себя Сара, разбиваясь в лепёшку в попытке доказать скептически настроенному, отвернувшемуся от своего прошлого доктору Кауцману, кем он является на самом деле, и что связывало их годами ранее.       — Сара... — только и смог выдавить он из себя, не замечая в её глазах ничего, кроме полной растерянности, ужаса и... отголосков обиды? Услышав его голос, она лишь сильнее ощетинилась, бледнея на глазах.       — Откуда Вам известно моё имя?.. Мои родители не здесь? Если Вы не можете мне всё объяснить, позовите врача! Пусть кто-нибудь позвонит моему папе. Его зовут Роберт Уильямс, а номер телефона... — она умолкла на мгновение, кажется, прикидывая в уме набор цифр, которые следует продиктовать персоналу для звонка близким. — Чёрт! Он в моей записной книжке. Моя сумка где-то здесь?       Джарету далеко не часто приходилось, что называется, лезть за словом в карман. Но сейчас в его кармане не сыщешь и буквы. Обескураженно вслушиваясь в сумбурные вопросы и требования взъерошенной, почти лишённой сил, но продолжающей бороться Сары, он пытался хотя бы примерно представить, как поступать в нарисовавшейся ситуации, но все попытки оказывались провальными ещё до того, как прикладывались к общей картине. Она не помнит его. Не помнит ничего, что связано с ним. Что связано с ними и их историей.       — Какой же Вы странный, — заявила Сара, натягивая одеяло повыше и недоверчиво косясь на незваного посетителя. — Знаете, мне почему-то не очень хочется Вас видеть, поэтому... Не могли бы Вы... убраться отсюда. И лучше поскорее.       Сделав глубокий вдох, Джарет сглотнул, но горло так и осталось болезненно сухим.       — Видеть придётся, Сара. По крайней мере несколько дней в неделю по закону отцу разрешено навещать ребёнка. — Ожидая реакции, он нервно прикусил край рукава врачебного халата.       Уильямс скривилась, не в силах разобрать то, что услышала, поэтому невольно перевела глаза на Джарета, требуя объяснений, потому что к той секунде смысл его слов не рассосался в мыслях.       — Что значит «по закону»? Что Вы несёте? Головой ударились? Я ничего никому не должна, и вообще…       Её словесный поток прервал выразительный взгляд Кауцмана, устремлённый к пока ещё плоскому животу, скрытому одеялом. Потребовалось ещё несколько мгновений, чтобы Сара, по голове которой эта новость стукнула, словно отбойный молоток, осознала суть происходящего. Губы невольно приоткрылись, глаза уставились на колдуна в изумлении. Вот и нашлась причина её паршивого состояния в течение последней недели, и связано это было далеко не с одними колдовскими происками. Старательно отыгрываемая пьеса о потери памяти с грохотом провалилась.       — Когда ты, мать твою, успел?!

***

      Хоть запасы восполнялись — пусть и мучительно медленно, — но возможности магии приходилось расходовать обдуманно и крайне рационально. Устраивая более чем заслуженные встречи с покинувшими мир людей родными Джонни и Берты, к примеру. Чуть позже к ним присоединилась и Карла, отказывающаяся верить в происходящее до тех пор, пока дрожащей рукой не коснулась живой и вполне себе материальной Триши. Или время от времени наведываясь собственной персоной с проверкой в Лабиринт, оставленный на попечение королевского совета, существовшего, к слову, и ранее, но едва ли ему когда-либо приходилось трудиться по-настоящему.       Не секрет, что Лабиринт — царство не самое процветающее. Да ладно уж — оно давно гнило изнутри, и причиной тому было ничто иное, как самый обыкновенный бардак в голове его правителя. Жизнь счётом в несколько веков не всегда можно назвать счастливой, и с течением этого времени на любого, каким бы умелым чародеем ты ни был, неминуемо нападет самая обыкновенная, одинаковая, что на земле, что под ней, скука. Скука порождает безразличие, окутавшее впоследствии всё подземное королевство. Тем не менее, давнишнего его величия и устрашения ещё хватало, чтобы до смерти запугивать время от времени проваливающихся в Лабиринт путников, благодаря которым его обитатели могли позволить себе развлечься. Или поесть. Сейчас же большая их часть с удовольствием забурилась в свои захламленные гнёзда и берлоги, тихо и покорно дожидаясь возвращения Короля, чьё сознание претерпело такие изменения, что и подземный мир неминуемо ожидают кардинальные, быть может, даже чересчур, перемены.       Берта сдержала обещание перед собой, покинув родной город и одновременно полюбившееся, и тут же — душившее её все эти годы рабочее место уже вскоре после долгожданной встречи с покойным отцом. Сердце оказалось разодранным в клочья, глупо было бы это отрицать. Но нельзя не отметить и того, что в мир людей она вернулась с улыбкой. Со счастливой, радостной улыбкой от осознания, что тот, ради кого она так упорно и долго боролась, действительно в полном порядке. Король не обманул её, не втоптал в грязь очередные ожидания и надежды, но в то же время Джарет, тот доктор Кауцман, которого Берта запомнит навсегда — каждую его улыбку, каждый одобрительный кивок или незначительное похлопывание по плечу в знак редкого приободрения, каждый раз, когда душа замирала, стоило непослушной русой пряди упасть на увлечённое работой лицо, — именно он разорвал её сердце на куски.       Мазур, хоть и являлась заложником ситуации, в которой однажды оказалась, могла гордиться собой и своей неизмеримой силой духа, какую встретить доводится, разве что, раз в столетие. Не всякий найдёт в себе силы гордо идти по жизни, какие бы уродливые шрамы на душе ни присутствовали, и что бы или кто эти шрамы ни оставил. Но Берта сумела. Сумела заново склеить себя из осколков и не один раз. А значить это может только одно: то, что сумеет она отныне абсолютно всё.       Король оставил ей проводник в то место, бесконечно напоминающее людям о том, что нет во вселенной ничего невозможного. В мир, где в том самом невозможном живут, спокойно ожидая родных, старик Якуб, малышка Лили Льюиз и прелестная Триша. Для возможности встреч с последней миссис Дин не нужно было вручать кристалл. Она забрала положенное себе самостоятельно, хоть и потребовался не один день для того, чтобы окончательно принять тайну Кауцмана и наконец простить его за то, что пришлось пережить Саре. Впрочем, новость о её неожиданном положении, на счастье Джарета, ускорила этот процесс. Все знали, что не стоит причинять боль близким несравненной Карле людям.       Джонни тоже получил свой честно, а, быть может, и не совсем честно заслуженный проводник, хотя в этом, как выяснилось, и не было особой необходимости, ведь они с Бертой вполне могли пользоваться одним кристаллом на двоих, потому как обвенчались уже спустя три года.       Иногда несчастья куда лучше влияют на людей, нежели чем радость.

***

      К одиннадцати часам вечера, когда мистер и миссис Кауцман без особого беспокойства отметили, что изрядно засиделись на рабочем месте, снегопад, насвистывая свою мелодию под заледенелым подоконником, усилился не на шутку, и был намерен крепчать, бороздя мерцающие городскими огнями ночные просторы. Мороз, кусающий кожу каждого запозднившегося горожанина, одним сизым вздохом пустил по стёклам витиеватый узор, затмевающий собой вид на звенящую метелью даль. Затвердевшие, блестящие в свете неоновых вывесок хлопья отчаянно стукались о внешние стены и холодные окна, чтобы затем, разбившись о преграду, осыпаться на землю сотней остропёрых снежинок.       Сара и Джарет не спешили покидать окутанный неповторимым уютом кабинет, бесконечно дискутируя и радуясь, что никто и ничто их сейчас не тревожит. Есть вещи, которые не меняются даже спустя двадцатилетие, и в их число несомненно вошла любовь этих двоих к острым на словцо перепалкам и обречённым на ничью спорам.       Темой этого вечера, разжигая в душе Кауцмана крепчающую тревогу, стал факт того, как быстро ему пришлось состариться, живя среди людей. Нет, с того самого дня, когда Сара пришла в себя после возвращения в родной мир, Джарет ни разу не ощутил в себе сожалений о сделанном выборе. Каждодневные неотложные действия, когда в твоих руках оказывается ответственность за чужие жизни, тоже со временем превращаются в рутину, однако теперь ему вполне достаёт смелости признаться самому себе в том, что каждый такой день несёт тихую радость и бесспорное, обволакивающее удовлетворение. Завершая операцию и покидая операционный блок, Джарет по своему обыкновению спешил ухватиться за пачку сигарет, без которых, пожалуй, тоже не представлял свою новую жизнь. Да и старую, сделай он тогда ровно противоположный ход. Затянувшись с великим — словно в первый раз — удовольствием, док позволял себе расслабленно улыбнуться. Не потому, что наконец дорвался до вожделенного табака, а потому, что каждый орган внутри залило теплом от осознания:       «Кто-то снова будет жить благодаря тебе.»       Демонстрировать подобное на людях, а уж тем более — в присутствии Сары, по-прежнему получалось плохо, да и нужно ли? Люди ведь часто стрекочат о том, как человека красит скромность, так что лучше уж им продолжить упиваться её проявлением в лице сдержанного доктора Джарета. А с подковырками своей миссис Кауцман он уж как-нибудь справится. Наверное.       Сейчас, по крайней мере, док защищался как мог, отстаивая позицию:       «Не так уж я и постарел, чёрт возьми, женщина! Прекрати!»       — Жители Лабиринта стареют медленно, и в молодости, которую ты, маленькая земная соплячка, не застала, я, бесспорно, был весьма хорош, однако… — Джарет вдумчиво разглядывал своё искажённое отражение в дремлющем кристалле, пока Сара неторопливо складывала необходимые ей на выходных вещи в сумку. — Ты ведь не можешь не признать, насколько я горяч в зрелом возрасте, а?       Она покачала головой, ухмыляясь:       — Успокаивать себя у тебя всегда здорово получалось. Но, думаю, тебя не только морщины беспокоят, так ведь?       — Верно. — Джарет кратко глянул на супругу, сделавшись ещё более задумчивым. — По возвращению в Лабиринт наш первоначальный непрожитый возраст вернётся. Тебе снова будет за двадцать, мне, говоря людским языком — за сорок, но...       — Но кое-что из планов всё же выбивается, — подладилась Сара под его тон, осторожно подбираясь к теме, которая непременно должна быть озвучена.       — Это кое-что, а точнее — кое-кто, совершенно отбился от рук! — наконец не выдержал Джарет, сверкнув глазами.       — Кауцман, ему всего семнадцать, чего ты хочешь? Ручаюсь, в свои подростковые годы ты делал не более, чем гонял жаб на болоте, но от нашего сына ждёшь, чтобы к окончанию учёбы он уже прибрал к рукам руководство над клиникой, предоставив нашим задницам возможность спокойно сымитировать свою смерть для общества. Лабиринт ждёт нас, я знаю, но не можем же мы просто взять и бросить всё, включая Эдриана.       — Я и не думал его бросать, ты что? Просто мне кажется, мы капельку затянули с…       Сара застыла на мгновение, позабыв о собранной в стопку документации, бережно сортируемой на столе. Воцарилась тишина, пробиваемая лишь тиканьем старинных карманных часов с неизменным тринадцатизначным циферблатом. Каждая минута отсчитывала отведённое им на земле время до неминуемого возвращения в Лабиринт.       Она сморгнула с глаз удивление, развернувшись к Джарету.       — Но, дорогой…       — Сара, нам стоило сделать это давным-давно, ведь иначе получается, что всю его жизнь мы обманываем его. Он должен знать, кто его отец и откуда явился.       — Не обманываем, а… просто не договариваем.       — Сара.       — Чёрт, док, я не знаю! Даже не представляю, как мы об этом расскажем.       В кармане её пиджака кратко завибрировал сотовый, призывая как можно скорее взглянуть на загоревшийся дисплей. Предчувствие чего-то не совсем доброго смешалось с вспыхнувшей ранее тревогой, ситуацию усугублял нагнетающий свист вьюги за окном. Сара заметно поменялась в лице. Бегло пробежавшись глазами по тексту полученного сообщения, она с силой сжала челюсти, злобно уставившись прямо перед собой и о чём-то раздумывая.       Джарет не задавал ей вопросов, потому что, наученный опытом, уже знал наверняка, в чём дело. Сообщение было от Эдриана, в сотый раз возымевшего проблемы со стражами правопорядка. Слишком часто его вылазки заканчивались подобным образом, и вскоре впору будет пожимать руку офицеру, видеться с которым не доводилось аж месяц затишья неугомонной души Эдриана.       — А знаешь, к Дьяволу, — заявила она, бросая телефон в сумку, а после застёгивая молнию. — Мы, и правда, где-то упустили его.       Заместо ответа док расплылся в недоброй, полной коварства и озорства улыбке, какую Саре не доводилось видеть уже, пожалуй, очень давно, за чередой нагруженных будней, полных тяжб работы и неустанной родительской ответственности.       «Боже, — подумала она, — будь ему хоть девяносто — вот, что никогда не изменится.»       А стоило лишь на секунду зажмуриться, прогоняя лишнее волнение, как кресло главного врача оказалось пустым, будто никого в нём и не было. Почувствовав себя не опытнее той девчонки, тридцатью годами ранее попавшей в королевство гоблинов, Сара заозиралась по сторонам, тут же отыскав образ Джарета у того самого зеркала, возле которого несколькими минутами ранее вертелась сама.       Король, в одно мгновение облачившийся в хорошо знакомый ей колдовской образ, с нескрываемым удовольствием разглядывал своё отражение, сбросивший оковы людского мира. Кажется, только сейчас в голове Сары неподъёмным пластом улеглось осознание истинной серьёзности событий, что ждут её после того, как их с Джаретом время на земле подойдёт к концу. Можно вечно смаковать в мыслях теорию, но стоит заприметить лишь один маленький фрагмент из реальной, живой практики… Боже, Джарет не шутит. Вот ему снова, «говоря людским языком», — за сорок, и опять в глазах то ледяное пламя, приглушённое падающими на лоб золотистыми прядями. Строгий костюм статного джентльмена за шестьдесят исчез, а на смену ему пришёл почти покрытый пылью в памяти образ безбашенного чародея с походкой рок-звезды из восьмидесятых, вот ведь чёрт возьми. Шутки, и правда, в сторону.       — Вот это да, — почти прошептала Сара, словно видела Короля в настоящем облике впервые.       Осматривая его с ног до головы, с каждым мгновением она становилась всё вдумчивее и восхищённее. Чёрный плащ мерцал, играя светом в своей гладкой ткани, и Джарет, уловив нотки ностальгии во взгляде жены, принял ту же стойку, что и в первый день их встречи. Скрестив облачённые в грубые кожаные перчатки руки на груди, он надменно воззрился на неё сверху вниз. Не изменится со временем и то, насколько ему нравится смущение в её лице.       — Слушай, — приподняла Сара брови с таким видом, будто ей в голову пришло нечто гениальное, — а это ведь единственный момент за всю жизнь, когда мы с тобой являемся ровесниками. По-настоящему!       Сара беззаботно расхохоталась, словно позабыв обо всём, что их окружало и что ожидало за дверями кабинета. Она разглядывала и ощупывала каждый элемент одеяний колдуна с поистине детским интересом, когда наконец ум посетило осознание, что никогда прежде делать этого ей не доводилось.       — Не обольщайся, — фыркнул Джарет, задрав подбородок. — В Лабиринт ты всё равно вернёшься юной, так что у меня в запасе будет достаточно времени, чтобы хорошенько поизводить тебя. Тебе следует радоваться. Знаешь, сколько сил было потрачено на эту возможность?       Сара закатила глаза, попутно расправляя складки поблёскивающего плаща.       — Я совсем не прочь вернуться в том возрасте, в котором нахожусь. Это ты у нас помешан на…       Джарет прервал её, ухватив за подбородок, чтобы колкие слова потерялись в коротком, но страстном поцелуе. От обманчивого ощущения, будто сейчас её целует совсем другой человек, закружилась голова. Быть может, в том, что ранее Сара не могла заставить себя прекратить делить личность Джарета надвое, нет её вины?       — Мне пора, — отрезал он, чувствуя небывалую свободу, разошедшуюся под рёбрами.       — Не смею мешать. — Она подняла руки в смиренном жесте, прекрасно понимая по его глазам, как долго и мучительно ждал хоть одного подобного момента вечно занятой и педантичный доктор Кауцман, вынужденный долгое время ограничивать себя и свои колдовские порывы. Доктор, старательно хранящий маленькую тёмную тайну. Но теперь, к своему счастью и облегчению, он хранит её не один. — А я и забыла, насколько зловещим ты можешь выглядеть.       — Не перевозбудись, — заявил он с вызовом в голосе, горделиво поджав губы.       Сара укоризненно покачала головой, широко улыбаясь ему. Джарет смотрел в глаза собственному отражению, не то растягивая удовольствие перед задуманным, не то набираясь храбрости. За стенами снова взвыл ветер, и Король невольно поёжился, предвкушая ярость этого ветра на своих крыльях. Пожалуй, и правда пора.       Телефон в кармане снова завибрировал, и, как и в первый раз, причиной тому было сообщение от Эдриана. Этот парень умел быть чертовски настойчивым, вежливым и обходительным, когда ему необходимо.       — Думаешь о том же, о чём и я? — лукаво прищурилась Сара, подняв взгляд на супруга.       — Непослушные детки попадают к Королю гоблинов, — подхватил он, хищно улыбнувшись в два ряда устрашающих острых зубов. Помолчав, добавил: — Но если гоблины его съедят, заведём второго. Давно хотел дочь.       Захохотав, колдун взмахнул краем плаща и тут же исчез, оставив после себя лишь эхо злорадного хохота, и не предоставив Саре возможности возразить или возмутиться. А может, и то, и другое. Снова покачав головой, она подхватила свою сумку и направилась к выходу, тихо под нос усмехнувшись:       — Как будто дочь будет послушнее.       И где-то там, в позабытой дали, старой, как мир, затхлой, как завалявшаяся ветошь, и занесённой гнилой листвой, в самом тёмном и непроходимом углу, в своём гнезде заворочались гоблины, протирая глаза от длительной спячки:       — Слышите? — осведомился один, будя всех остальных.