Старое и забытое

Глава XXII

Во что превращается месть

      Когда Карла потянула на себя холодную стальную ручку, дверь поддалась ей, оказавшись незапертой. Всё верно, ведь никто не позаботился о том, чтобы повернуть ключ в скважине изнутри, потому как этот кто-то уже чувствовал всё наперёд. Ему больше не был нужен ни этот дом, ни его содержимое.       В прихожей и холле на первом этаже всё ещё горел свет, и миссис Дин насторожилась, так как то были предрассветные часы, и нормальные люди должны спать. Все, кроме неё самой, так и не сумевшей угомонить невесть откуда взявшееся беспокойство, в конечном итоге заставившее её покинуть свою душную спальню, запрыгнуть в машину и проделать немалый путь к дому босса и его невесты. По дороге сюда с губ сорвался не один десяток ругательств: мог Кауцман поселиться ещё дальше? На леднике, например, в тайге, быть может, в подземелье?       На самом-то деле док всегда был довольно странным. Невзирая на завязавшуюся между ними, крепчающую из года в год дружбу Карлу не покидало странное мрачное чувство, которое она впоследствии нарекла «двойным дном». Джарет, хоть и общался прямо и предельно ясно, всё же утаивал в себе что-то, не предназначенное для чужих глаз. Приняв во внимание те обстоятельства, при которых док появился в их краях — миссис Дин знала, что Кауцман потерял память, однако, не посвященная в детали, думала, что врачом он стал задолго до своей травмы, — поначалу она списала эту таинственность на счёт покрытого мороком прошлого, ведь, как Карла знала, всего вспомнить Джарету так и не удалось.       Однако многим позже такой вывод перестал её устраивать, и подтверждение обратному, если постараться и как следует вникнуть в ледяной взгляд этого «тролля», читалось словно чёрным по белому, но, к сожалению, на этом всё. Ни поводов, ни доказательств, хоть Карла и не совсем понимала, что ей необходимо доказать, чтобы себя успокоить, тем не менее, тревога её сердце не покидала. Он что-то скрывает, и порой почти прямо, нахально намекает на это, дополняя свои гляделки двойственными по значению загадками. От такого рода игрищ быстро устаёшь, посему миссис Дин зачастую лишь отступала, не желая продолжать. В конце концов, травма головы могла стукнуть не только по памяти, ведь так?       Громко позвав по имени сначала Сару, а затем и Джарета, женщина ответа не получила, и чем больше вокруг неё сгущалась странная, пустая тишина, тем сильнее она опровергала безосновательность своих предчувствий. Здесь явно что-то случилось.       На всякий случай подперев качающуюся на петлях от порывов ветра дверь собственной сумочкой, Карла двинулась дальше, медленно, не без опаски пересекая просторный холл. Что ж, пока на вид ничего криминального: широкое, встроенное в стенной шкаф зеркало, отражающее в себе ведущую на второй этаж тёмную лестницу, столик рядом с ним; дверь, судя по всему, в подвал; настенные бра, освещающие всё это пространство, каждая мелочь которого с лёгкостью узнавалась, однако…       Откуда же тогда чувство, будто видеть дом довелось впервые? От нового ощущения тревога неумолимо усиливалась, и, проверив кухню — на кухонном островке разбросаны ингредиенты для любимого чизкейка Сары по рецепту миссис Дин, который, к слову, Уильямс так делать и не научилась, из раза в раз перебарщивая с мукой, — а также несколько примыкающих к холлу комнат, и, никого в них не обнаружив, сделала несколько шагов вверх по извилистой лестнице.       Карла услышала стук сердца в висках. В этой тишине странно было бы его не услышать. Ветер взвыл, гуляя по чердаку, когда удавалось протиснуться меж досок, навевая всё новые и новые переживания. А когда женщина добралась почти до второго этажа, ощутила, как сильно её тянет обернуться, взглянув вниз.       И почему человеческое подсознание обожает проделывать такие фокусы? Пойти на странные звуки, шумящие в подвале? Запросто! Выбрать маршрут по самому тёмному переулку, когда вокруг ни души? Прекрасная идея! Стоять и выяснять у подозрительного незнакомца за входной дверью, кто он такой, вместо того, чтобы сразу позвонить в полицию? Раз плюнуть!       Наверное, подумала миссис Дин, у каждого человека внутри есть некое подобие кнопки саморасправы, которая порой приводит себя в действие самостоятельно. Ну, если не саморасправа, то какой-то явный мазохизм, стремление до смерти себя напугать, и это чувство очень тесно граничит с любопытством. Что то, что другое сгубило не мало людей.       Обернувшись и бросив беспокойный взгляд вниз, Карла, хоть ничего в центре уже осмотренного холла не увидев, буквально почувствовала, как кровь отливает от лица, а сердце в висках уже не стучит, а барабанит похлеще проклятого дождя по кровле. Её личная кнопка «саморасправы» услужливо предоставила ко вниманию найденную где-то в закромах памяти некогда прочитанный детектив Агаты Кристи — «Забытое убийство». В ходе повествования главная героиня, оставшись ночью совсем одна в доме, в который только переехала вместе с мужем, в один момент решает посмотреть вниз, стоя на лестнице. Там, в холле на полу, она увидела ужасающие образы из прошлого — свою мать, которую безжалостно душил мужчина с серыми морщинистыми руками до тех пор, пока женщина не испустила дух.       «Закрой ей лицо! У меня слезятся глаза! Она умерла такой молодой…»       Карла выругалась себе под нос, не понимая, зачем её глупая голова вдруг выстроила перед глазами эту сцену, вслед за чем, конечно, провела хорошо известную ей параллель.       Она умерла такой молодой… Вот чёрт!       А вот коридоры второго этажа оказались куда менее освещёнными, чем уже исследованный. Второй холл плавно переходил в нишу с треугольным сводом, по центру которой расположено окно с приставленным к нему столиком. По бокам от него пустуют два тёмно-коричневых кресла — вероятно, излюбленное место почти состоявшейся семьи Кауцман. На столике стопкой сложено несколько старых книг, газета, а в вазе пышное облако белой гипсофилы.       По окну дождь затарабанил с новой силой, выводя миссис Дин из очередного раздумья о том, а правильно ли она поступила, решив ворваться в чужую обитель? В конце концов посчитала, что правильно, ведь каждый новый шаг в чужом доме подтверждает эту мысль.       Взглянув по очереди в правое ответвление коридора, а затем — в левое, Карла остановилась на втором, спешно, но тихо покидая холл, словно опасаясь, что кто-то всё же может её обнаружить. До чего же это глупый страх, подумала она. Даже если дома в самом деле находится Джарет или Сара, ничего ужасного от их внезапного столкновения с ней не случится, а вот ей самой станет легче.       Мысленно говоря себе о том, что порой стоит отбросить всякий такт и манеры, если появляется опасность, Карла, до этого планировавшая заглянуть в каждое помещение по очереди, отчего-то захотела проигнорировать двери в комнаты, встающие по пути, вместо чего по странного рода наитию зашагала прямо, пока не упёрлась в нагнетающе приоткрытую тёмную, почти чёрную дверь спальни.       — Сара? — полушёпотом позвала она, но никто не ответил.       Комната, как и ведущее к ней крыло дома, оказалась напрочь лишена света, из-за чего Карла, смирившаяся со странной неисправностью нескольких выключателей, была вынуждена пробираться наощупь и возлагая надежду лишь на дворовые прожекторы, чей свет скупо просачивался в окна дома. Она бросила взгляд на кровать, в глубине души надеясь заметить спящих на ней хозяев особняка, но постель оказалось такой же пустой, как и любая комната здесь.       — Док? Сара? — теперь миссис Дин обратилась к темноте громче, но и сейчас осталась без ответа.       Дверь двинулась со скрипом, стоило только прикоснуться к её матовой поверхности кончиками пальцев. Карла подумала, что для полной картины эта дверь должна захлопнуться за её спиной, как только обе ноги переступят порог. Но хлопок раздался с улицы, разрезав медленно пробуждающееся небо светом молнии. И, хоть женщина и вздрогнула, будучи уже достаточно измотанной, всё же не могла не заметить, на что указал ей всплеск света. Карла прищурилась, когда двинулась навстречу мерцающей, как ей показалось, безделице, но это что-то непонятным образом вызывало в душе беспокойство. Одна сторона сознания молила поскорее приблизиться к шару, чьи очертания с каждым шагом угадывались всё больше, другая же строго-настрого запрещала притрагиваться к кристаллу.       Интересно, что на этот раз: кнопка «саморасправы» или простое, хоть и не вполне здоровое любопытство? Уже через минуту это уже было неважно — Дин, опустившись на край кровати с взъерошенным покрывалом, протянула руку к загадочному шару, каких в мире, конечно, не редкость, но в этом…       Что с ним, чёрт возьми, не так? Перекатив холодный кристалл с одной ладони на другую, Карла ощутила приятное покалывание на коже и неясно откуда появившееся тепло.       Она изумлённо ахнула, совсем позабыв о том, зачем явилась в этот дом, ведь причина тревожных ощущений, совершенно точно, сверкала теперь в её ладони. А если быть точнее, причина — не сам кристалл, а то, что он в себе таит. Шар засиял по-настоящему, больше ему не было нужды в источниках света, чьи лучи он просто отразит в своём пузатом боку. Сияние лилось изнутри, постепенно тускнея.       — Господи! — выдохнула миссис Дин.

***

      Сара думала о том, что у всего — в том или ином мире — есть свои пределы. Просто в один день или даже час ты обнаруживаешь себя опустевшим, лишённым даже сильнейших из всех, казалось бы, негативных всплесков. Обычно подобное случается с людьми, привыкшими долгое время подавлять в себе мучительные чувства, чтобы перестать ощущать боль, но сегодня, в эти проклятые тринадцать часов, всё случилось иначе. Складывалось впечатление, будто каждое чувство, всякая, даже самая замшелая эмоция истрепала и изжила себя настолько, что поиметь с неё больше нечего. Да и не очень-то и нужно.       Ударь Сару сейчас кто-нибудь по лицу, она бы даже не обронила своей жутковато-смиренной полуулыбки, растянувшейся на лице, вид которого свидетельствовал о том, как много пришлось пропустить через себя за последнюю половину подземных суток. Часть лба и область под глазами покрывали бледные розовые пятна, какие бывают, когда не первый час исходишься в рыданиях, лишённые сна и отдыха веки припухли, а на щеках виднелись застывшие слёзные дорожки.       Вот Дьявол. А она неплохо облажалась и уже давно приняла этот факт, ровно как и тот, насколько блестяще Джарет спланировал всё, что произошло за последние годы. Всё до каждой мелочи, которая у незатейливого обывателя и подозрений не вызовет. Взвешено каждое слово, продумано каждое действие и любая ситуация. Наверняка даже случайности, каких сейчас и не упомнишь, были скрупулёзно проанализированы и вывернуты в пользу необходимого Королю исхода. Проклятый гоблин пролез в душу через ту рану, что не успела зажить и вытряс оттуда всё неугодное, чтобы затем взрастить там выгодное лишь ему самому.       Что ж, это, в самом деле, достойно восхищения. Нужно быть либо очень целеустремленным, либо очень хладнокровным, чтобы провернуть подобное без запинки. А скорее, и то, и другое, ведь он — грёбаный Король, а люди, стоящие у большой власти редко имеют душу или хотя бы нечто отдалённо на неё смахивающее.       Как бы то ни было, ужалило осознание всего, что случилось, уж очень глубоко и больно. Люди так любят кричать: «Не сдавайся! Не будь тряпкой! Тебе есть, ради чего жить! Опустить руки — легче всего!», — но люди ведь много всякой хрени говорят, верно? Всё, чем она жила и благодаря чему её знало окружение — исчезло. Каждая покорённая с великим трудом вершина рухнула. Превратился в руины весь старый мир, в реальность которого порой было так тяжело поверить. Теперь понятно, почему. Бесспорно, крах настигал многих, однако многие ли из тех людей оказывались плавающими из последних сил в реалиях мрачной сказки, когда к самому сердцу приставлен громыхающий циферблат? Его ход скоро остановится, и тогда… Вовсе не хотелось об этом задумываться.       Беспрепятственно прогулявшись по нескольким этажам вниз, Сара, казалось, уже совсем не удивлялась причудливому разнообразию целой анфилады комнат, которые пришлось миновать, прежде чем добраться до подходящего места. Высоченные, мрачно расписанные своды потолков; тончайшая, витиеватая резьба на широкой каменной лестнице, по которой Сара спустилась; необъятные гранитные колонны, грозно глядящие с высоты; чучела невиданных зверей на стенах тускло освещённых залов; сложносплетенные гобелены и старинные картины на стенах; печальные, обделённые вниманием ваяния — она не задержала остекленевшего взгляда ни на чём из этого, не желая вдаваться в размышления о том, как, когда и в какой из этих комнат проводит своё время Джарет.       Повинуясь едкому требованию внутри себя, девушка шла и шла, желая лишь поскорее оказаться на чистом, лишённом примесей запахов старого замка воздухе. На обыкновенном, самом незатейливом воздухе, и сейчас она бы обрадовалась даже ощущениям загрязнения кислорода какой-нибудь беспрестанно трудящейся фабрикой, ведь это бы свидетельствовало о том, что рядом не гоблины, а люди, и всё происходящее, возможно, оказалось бы сном.       Можно было бы снова проснуться в их с Кауцманом постели и обнаружить, что док уже полчаса как проснулся. Из дверного проёма потянуло бы запахом его любимых сигарет, потому что минуту назад Джарет вышел с балкона, на котором проводил каждое своё утро с сигаретами и кружкой кофе, невзирая на настроение погоды. Насытившись на время необходимой для пробуждения дозой никотина, он бесцеремонно рухнет на пустующее рядом с Сарой место, едва ли её не задев, а затем начнёт шутливо причитать о том, что пора подниматься, и о том, «как много трупов предстоит вскрыть за грядущий день».       Потом его приглушённый морозно-голубым оттенком взгляд вдруг станет похотливым, и, взглянув на наручные часы, он беззаботно пожмёт плечами, отметив, что лишних полчаса у них всё же имеется. Ужаленная насмешкой Сара пренебрежительно фыркнет, решив раздразнить Джарета:       «Полчаса? В самом деле? А ты уверен, что справишься? Возраст ведь — дело не шуточное. Что такое? Почему ты сердишься? Не нужно, остановись! Поднимется давление, и что тогда мы будем делать?»       Сердце болезненно сжалось, когда в ноздрях защекотало от аромата взмокшей от ночного ливня листвы и пружинящей под ногами травы. Вовсе не той, что окружала Сару сейчас, купаясь в холодных, скупых лучах рассвета. Всем существом своим она была далека от Лабиринта, перед глазами одно утро сменяло другое — утро, пережитое в родном мире, в родных объятиях.       Принято считать, будто дом — это не место и не строение. Дом — это чувства, воспоминания и люди, которые способны всё это подарить.       Наверное, так и есть, и Сара, возможно, даже сумела бы привыкнуть к Лабиринту и тому, что он дарует и какие секреты таит, но лишь при том условии, что рядом был бы он. Не обходительный и деликатный доктор Кауцман, очевидно потерявшийся в своей роли, и не Король гоблинов, жестоко с этой ролью расправляющийся. Они нужны были ей оба, без разделений, без проклятых черт, переступить за которые означало сделаться совсем другим человеком. Сара видела, во что сливаются две эти личности, и чувства её не пошатнулись. Ей нужен он.       Но Джарет разбил, расколол, растоптал всё, до чего дотянулся, подкармливая своего внутреннего демона по первому же велению. Она злилась на него, билась в истерике, бродя, словно неприкаянная, от комнаты к комнате, боясь снова на него нарваться, и в то же время испытывая острую необходимость в разговоре. Можно подумать, дипломатическая беседа способна что-то решить, когда ведёшь ты её с гоблином. С Джаретом всегда было трудно договориться, а уж теперь…       Что же, в самом деле, случится, когда истечет время? Бежит оно чертовски быстро, толкая солнечный диск, скрытый за плотной серой шалью, всё ближе к высшей точке в негодующем небе. Триша не ответила на заданный ей вопрос, когда девушки были в покоях. Вся её лучащаяся жизнерадостность, унаследованная от ничего не подозревающей матери, которая, должно быть, с ума сойдёт, узнав, что Сара и Джарет бесследно исчезли, — быстро улетучилась, заставив Тришу глубоко задуматься. В комнате тогда стояла полная тишина, но Саре не нужно было ничего слышать, чтобы понять, что проносится перед застывшими карими глазами. Ясно как день, что девушка вспоминала междумирье, приютившее её до тех пор, пока не вмешался Джарет, и, судя по всему, там вовсе не весело.       Так вот куда, значит, предстоит отправиться, когда магия сделает своё дело. А может и нет, ведь Триша погибла в мире людей, а сейчас они в Лабиринте, а здесь дела порой обстоят куда хуже, чем в Стране чудес, сколько бы ни дивилась ей Алиса. Что же тогда? Беспокойный, отвергнутый дух будет обречён до конца времён бродить меж нескончаемых стен, коридоров, коварных ответвлений, от тупика к тупику, от ловушки к ловушке, что ожидают новой жертвы, раскинувшись там, за стенами города гоблинов? Не самая заманчивая перспектива.       Но куда хуже та, что велит плюнуть на свою гордость, самоуважение, свою жизнь и время, подарив Королю то, чего он так жаждет — власть над собой. Безмерную, безусловную и неоговорочную. Вложить в его руки, за которыми ещё недавно пристально наблюдала Сара в ходе операции, толстую удавку, применять которую он не погнушается ни разу, лишь представится возможность. Все ниточки, обвязанные вокруг её тела, неминуемо приведут к пальцам Короля, с удовольствием поигрывающего с ними.       Дьявол, а ведь это всё, правда, совсем нечестно! Ужасно, безжалостно и жестоко. Но Джарет, будь он неладен, давно предупреждал о том, что умеет и может быть жестоким, и, кажется, слишком давно ожидал момента, чтобы по-настоящему это продемонстрировать.       Почувствовав новое головокружение и то, как силы покидают её медленно плетущиеся по мощёным дорожкам сада ноги, Сара неуклюже плюхнулась на широкое сиденье качели. Аккуратные дощечки оказались насквозь пропитанными дождевой влагой, но какая вообще разница? Плетеные толстые шнуры устремлялись вверх, затянутые в тугие узлы под кивающей от собственной тяжести мощной ветвью, раскинувшей свои зелёные лапы над небольшим зеленовато-голубым прудом неподалёку. Крупные капли звонко хлестали по беспокойной глади, время от времени расходившейся волнами, когда ветер скользил над водой. Весь необъятный ствол и расположенные ближе к земле ветви дерева опоясывали вьющееся пёстрое растение, давшее свой цвет. Оно уползло вниз, украсив собой незамысловатые крепления качели, на которую опустилась Сара.       Она задумалась, было ли это место изначально предназначено для кого-то конкретного, или, может, одному из гоблинов в один день просто-напросто захотелось покататься? И всё же здесь гораздо спокойнее, чем в любом из уже исследованных сегодня мест в замке и его окрестностях. Тут можно задуматься глубоко, чисто и по-настоящему, и в душе даже осел лёгкий флёр безопасности, будто здесь можно оставаться столько, сколько необходимо, и никто не посмеет рассеять витающие в «убежище» чары. Но чар не было, было только время, болезненно утекающее сквозь пальцы.       Как больно бы это ни было, бесчисленные попытки убедить себя в том, что Джарет не сотворит обещанного вопреки более чем прозрачным угрозам, успехом не увенчались, и тогда на плечи грохнулась стадия смирения. Грузного, едкого и несговорчивого. Существует совершенно идиотская, лишённая здравого смысла человеческая фраза:        «Просто смирись с этим».       Неясно, какое бесхребетное, сгнившее изнутри одноклеточное придумало совместить воедино набор этих слов, но с тех самых пор фраза гуляет в людском обиходе всё время, которое вставший на обе ноги человек пользуется речью. Однако просто смириться невозможно. Это девять адских кругов, при прохождении которых каждую секунду тебя пинают под дых, отнимая возможность упростить себе задачу тем, чтобы просто забыть то, с чем следует смириться, просто растоптать его в сознании, сделав так, чтобы это что-то издевалось над тобой как можно реже. Но когда круги заканчиваются, ты вдруг обнаруживаешь, что привыкнуть возможно даже к болезненным пинкам, наконец смиряясь с тем, что они есть и вполне имеют место быть.       Всё это играет не в твою пользу, но порой, как бы нас ни убеждали в обратном, иного выхода просто не существует.       Сара находилась на той стадии, на которой уже не ощущаешь ни пинков, ни пощёчин и даже не жмуришься, получая очередной удар. Разве есть ещё что-то, чего стоит бояться? Король гоблинов подарил ей мечту, и, казалось, будто они строят и дополняют её вместе, сплочённо и независимо. Однако мечта оказалась лишь искусно декорированной иллюзией, заключённой в границы кристалла в руках обманщика. Сара не приняла этот шар тогда, десять лет назад, а теперь Джарет всучил его ей так, будто в ладони оказался не змеиный клубок, а свежий цветочный бутон. Что ж, в этом он бесспорный мастак — провернул дело ловчее, чем чёртов Джордж Паркер.       Оттолкнувшись ногами от мокрой пахучей почвы, Сара слегка откинулась назад, позволяя ветру подхватить её отяжелевшие от влаги волосы. Выпрямив ноги, она отдалась заданному ритму, не обращая внимание на пронизывающий холод, ласкающий её полуголые плечи, пока дождевая вода, падая с потревоженных движением качели листьев, градом обрушивалась на покрытое синюшной сосудистой сеткой тело.       Взгляд с намеренной медлительностью блуждал по округе, скользил по зелёной лужайке перед прудом, покрытому густой растительностью берегу, огибал гордые станы обступивших территорию деревьев, пробежался вдоль стен, отделяющих эту локацию от следующей, и в конце концов остановился на её же бледной кисти, обхватившей одну из верёвок, удерживающих качелю. Сара с видимым мучением в глазах всматривалась в сверкающий камень по центру помолвочного кольца, которое, как ей казалось ранее, послужило началом новой, совершенно не похожей на предыдущие ступени в их жизни: быть просто влюблёнными и уже законными супругами — вещи совершенно разные, не правда ли?       Во всяком случае, ощущение складывалось именно такое. Возможно, виной тому давление общественных предрассудков, диктующих, что и как должно случиться, когда человек окунается в то или иное событие. Но когда ты абсолютно влюблена в того, кого бессознательно обвиваешь руками по ночам, в того, кто с утра приносит тебе кофе, кто не спит с тобой вместе, пытаясь донести ту или иную тему о человеческой анатомии, кто каждый вечер возвращается к тебе с улыбкой, невзирая на то, что ещё два часа назад делал всё, чтобы пациент с тяжёлой травмой снова смог ходить, — ты не думаешь ни о чём, с огромной глупой улыбкой шествуя вперёд и не возражая даже против общественных предрассудков.       Он всполошил почти осевшее на дно прошлое, сделал так, чтобы все его события показались завораживающими и увлекательными, такими, чтобы к ним вновь захотелось протянуть руку. Играя на мучительном чувстве незавершённости, цепко укоренившемся в сердце Сары и тихо нашёптывающем о том, что, возможно, тогда всё сложилось бы иначе, Джарет подтолкнул её к самому краю бездны. Здесь, в самом деле, не остаётся ничего, кроме как смириться.       И Сара смирилась. Только вот не с тем, чего вожделел колдун.       Он возник под тенью одного из деревьев так же зловеще и незаметно, как и всегда. Эта пихта, почти такая же, как в саду у дома Кауцмана, тихо поскрипывала на ветру, находясь вне поля зрения Сары, тем не менее она уже очень скоро ощутила, что её одиночество оборвали без спросу. Джарет стоял, прислонившись плечом к стволу за спиной не прекращающей раскачиваться девушки, которая, как показалось, упорно игнорировала чужое присутствие. В голове в те минуты он перебрал много мыслей, пока не понял, что делает это исключительно из глупой нерешительности — хотелось оттянуть неизбежный момент настолько, насколько возможно, будто всё происходящее вовсе не его рук дело.       И всё же почему со спины она кажется такой спокойной и беззаботной? Потемневшие от напитанной влаги волосы стремились кверху каждый раз, когда качеля уносила тело вперёд, оголяя покрытые мурашками плечи. На Саре была всё та же шёлковая пижама — едва не порванный в страстном порыве топ и шорты, но прохлады она, казалось, совсем не замечает. Напротив: желает проникнуться любым доступным чувством как можно глубже, будто в последний раз.       От его присутствия покалывало в затылке, но смотрела Сара лишь вперёд, так и не обронив своей лёгкой улыбки. Стараясь не думать о Короле и о том, что будет, когда он обойдет её спереди, она вновь вспомнила о Трише и о всех тех, кому посчастливилось обрести вторую жизнь в Лабиринте. Мистер Мазур, маленькая Лили Льюиз, Триша Дин. Есть ли что-то, что связывает всех их? Контракт с семьёй Мазур был выгоден Джарету, в этом случае всё предельно ясно, чего не скажешь о двух других. По словам Триши, Лили умерла даже раньше того дня, когда Сара попала в Лабиринт, и действовать из корысти колдун не мог ни коим образом, не мог знать наперёд, что девочка, а точнее игра на чувствах её брата понадобится ему в будущем. Чистая случайность? Но каков мотив? Что Король получает взамен за спасение заблудших в междумирье? Поверить в то, что делает он это из добрых, прозрачных, как стёклышко, побуждений, было бы глупо, особенно, если учесть то, во что вляпалась Сара по его милости.       Что же, Король гоблинов так добр к другим, но не к ней? К той, с кем провёл более четырёх лет без разлуки и пререканий. Она вздохнула и мысленно напомнила себе, что, очутившись в Лабиринте, о логике и законах физики лучше позабыть.       Джарет медленно, но решительно появился на периферии зрения, предварительно бросив поспешный взгляд на карманные часы, едва не выругавшись.       Чёрт. Осталось жалких полчаса. Погода со вчерашнего дня не сдвинулась ни на дюйм, заливая своей серостью подземные просторы. Капли плясали на встревоженной глади пруда, потерявшего свой яркий цвет, когда очередная бесформенная туча заслонила собой даже те редкие солнечные лучи, в свет которых бросилась Сара минувшим утром.       Она перестала отталкиваться от рыхлой земли носками, дав креплениям возможность медленно сбавить скорость, чтобы потом и вовсе остановиться. Ноги Сара тут же сложила по-турецки, наконец обратив внимание на Джарета, глядя с небольшим прищуром, будто за его спиной палило яркое летнее солнце. Но дело было только в том, насколько больно смотреть на него сейчас.       Джарет тоже не сводил с неё ещё больше похолодевших глаз, не обращая внимания на ритмичные покачивания, взбалтывающие окружающий их холодный воздух. Проведя несколько долгих часов вне компании Сары, он, казалось, подготовился к любой реакции и конечному ответу, ожидал той же агрессии, что разыгралась на балконе, когда они только прибыли, ждал криков и пощёчин, запущенных в него в гневе предметов и колких слов, однако был изумлён, когда обнаружил перед собой покорную полуулыбку. Сара смотрела спокойно, со смесью смирения, разочарования и, странным образом, любви.       Это повергло колдуна в тихую растерянность. Он подумал, что неистовая истерика с её стороны была бы куда проще и яснее. Однако Сара избрала иной путь, и по её отрешенным глазам пока не стало ясно, к чему он приведет. Джарет, злясь и раздражаясь глубоко внутри, осознал, что совсем перестал понимать даже самого себя, а ведь это означало, что контроль над важнейшей в жизни операцией утекает из рук, а отсутствие контроля он ненавидел даже больше редких ночных вызовов в клинику из-за ухудшения состояния пациента.       Безуспешно Король пытался разобраться с тем, что вызвало смущение при виде полного спокойствия Сары, чьё время уходит буквально на глазах. Разве не об этом он мечтал? Не этого добивался столько лет? Смирение, повиновение, признание. Почему эти слова и их значение вдруг сделались совершенно чужими и омерзительными к восприятию?       — Как здорово, что ты пришёл. — Сара прогнала эту грузную, неловкую тишину, прислонившись виском к своей кисти, которой держалась за верёвку. — Думала, уже не увидимся.       Джарет проклинал своё трусливо съёжившееся сердце, когда ослабший голос донёсся до слуха по ветру, перебирающему его светлые пряди, под тенью которых его лицо, казалось, совсем не походило на лицо Кауцмана, и от которых Сара давно отвыкла, забыла, как выглядит настоящий Король гоблинов. Сама она выглядела весьма и весьма паршиво, будто раковый больной на запущенной стадии, которому время от времени приходилось доносить о том, что в хирургическом вмешательстве больше нет никакого смысла.       В такие моменты Джарет ненавидел и себя, ненавидел несовершенный человеческий мир, полный беспросветной тупости и безразличия, по вине которых в его приёмной и оказывались безнадёжно пострадавшие дети, родителям которых не объяснишь и за столетие, что их чадо не выкарабкается по их собственной халатности и только поэтому. В то же время Король понимал, что и сам преисполнен жесткости и хладнокровия, иначе зачем бы ему так поступать с его Сарой? Каждый раз удавалось на время успокоить себя тем, что после отдаления от затеи с чистой и бескомпромиссной местью, делает он всё это лишь во благо той, кого обводит вокруг пальца. Человеческий мир ведь тоже безнадёжен, чего ради в нём оставаться?       — Какая глупость, — заявил он как можно более твёрдо, стараясь скрыть совершенно несвойственную ему нерешительность. — Видеть это лицо тебе придётся всю вечность.       Сара растянула улыбку шире, не отрывая от колдуна вымученного взгляда, ненадёжно спрятанного под тенью пушистых чёрных ресниц. Она по-прежнему оставалась мила, хоть по тону Джарета не было ясно, шутит он или грозит. Какая разница?       — Зачем же тогда явился?       Качеля оставалась почти неподвижной, тревожимой лишь беспокойными потоками ветра. Над головой время от времени поскрипывала ветка, удерживающая на себе незамысловатую конструкцию. Голос Сары остался всё таким же тихим и непоколебимым, словно она только проснулась. Как если бы ничего не произошло.       Король вопросительно глянул на неё, не разобрав смысла странного вопроса.       — Потому что сомневаешься, — пояснила она без толики дерзости. — И всегда сомневался.       Его острые брови удивлённо поползли вверх, углубляя морщины на лбу.       — В чём же? — Джарет недовольно вскинул подбородок, не признаваясь себе, что его ужалили за больное.       — Во всём, что сотворил. В том, как именно ты это сделал. В том, стоило ли вообще всё это устраивать. В том, какой, в конце концов, получишь ответ. — Она вытянула ноги обратно к земле, тут же ощутив скользнувший по ним холодок. Джарет стиснул челюсти, а лёд в его глазах потемнел, но он по-прежнему молчал. — Да и к тому же, покидать мой мир тебе явно не хотелось.       — Сара, — угрожающе качнул он головой, давая понять, что она вошла в опасную степь, когда тому было совершено не время. Но ей было безразлично. — Я видела это в твоих глазах много раз. И, знаешь, есть великое множество вещей, которые можно подделать, но чувства — настоящие чувства, — они не обманывают. Особенно, когда живёшь с кем-то столько лет, то ловишь его на полуслове. Существует и будет существовать то, над которым не властна даже магия. Никто не властен. — Уставившись Королю в самую душу, Сара добавила, указав на его неистовую одержимость властью: — И даже ты.       Над садом рокотнул новый громовой раскат, но никто из находящихся под старым дубом не шевельнул и бровью. Могучие ветви с широкими листьями сдерживали часть бушующего дождя, приглушая его шорох, а объёмная крона создавала подобие живого купола, укрывающего говорящих под ним от гнева природы.       — Да, я видела это в тебе, Джарет, видела не раз. Когда ты был на сцене, вспомни. Ты наслаждался и делал это искренне. Всё это делал ты, а не доктор Кауцман, за которого порой так удобно спрятаться. — Джарет помрачнел, а она продолжала: — После каждой операции, после каждой благодарной улыбки пациента, доверившего тебе жизнь…       — Довольно.       — Тебе нравилась твоя новая реальность, и не лги, будто это не так!       Голос сорвался, когда Уильямс подалась вперёд, почти выкрикивая причиняющие боль слова. Тогда её до жути безропотное состояние наконец пошатнулось, хоть и ненадолго, ведь уже через несколько мгновений она поникла опять, словно от головокружения прислонившись обратно к собственной руке. Сара прикрыла глаза, изо всех сил стараясь привести дыхание в спокойный ритм. Вторую руку она на несколько секунд приложила к горлу, сильно сморщившись. Король, подавляемый молотящими по его сердцу со всех сторон чувствами, украдкой поглядел на часы, высунув их из-под покачивающегося на ветру плаща. Десять минут.       Он шумно сглотнул, но злобы во взгляде не утратил. Только на кого Джарет злился теперь, было ясно так же, как небо над головой.       Отдышавшись, Сара продолжила, в отличие от Короля совершенно не замечая, что её тело становится всё бледнее:       — Ты любил эту жизнь там, на земле, но не в силах принять этого. Истратив столько энергии на обман, ты уже не можешь разглядеть границу необходимого тебе и совершенно ненужного. А когда жажда мести превратилась в любовь, твоя злоба возросла ещё пуще. Но ты…       — Сара! — рявкнул он, перебивая.       — Но ты любил меня! Любил по-настоящему, как обычный человек, простой смертный. Узнал, каково это, но это не значит что-то дурное, Джарет.       Голос почти окрасился мольбой. Хотелось подойти к нему, спрыгнув с проклятой качели, к которой она прилипла, но чересчур ощутимая грань, вставшая между ними, велела не делать этого.       Джарет до треска перчаток сжал кулаки.       — Ты любишь мир людей и…       — Замолчи, Сара!       Его рык сопроводили сердитый удар грома и ярко сверкнувшая молния над самой кроной зелёного дуба. Саре стоило огромных сил не дёрнуться и не отстраниться от выплеснутого в неё гнева, нашедшего своё отражение в капризе природы, но она так и осталась сидеть на месте, добавив досадной тяжести в свой взгляд.       Джарет взбеленился, цедя каждое слово сквозь острые зубы, по своей природе предназначенные вовсе не для человеческой пищи:       — Оставь эту чушь там, откуда пришла раз и навсегда! — выпалил он, не покидая, однако, места, к которому будто прирос. — Мне никогда не был нужен ваш жалкий мир. Потеряй я память на самом деле, не опустился бы до такого! Твоё место здесь, рядом со мной. В мире без чудовищных несовершенств, в месте, где остались все твои мечты. Вспомни, Сара, приди в себя и вспомни хоть одну из них. Вспомни свои грёзы о королевстве гоблинов, вспомни сказку!       Могло показаться, будто Король пустился в мольбу, однако тон его упорно держался за свою сталь, силясь сохранить лицо, а слова, которым, в самом деле, лучше бы стать мольбами, превращались в требования. Он снова посмотрел на циферблат, на сей раз не пряча часов, и заметил, что ещё несколько минут навсегда покинули это место. Джарет почувствовал дрожь в челюстях.       — Я дарил их тебе тогда, но и сейчас повторяю своё предложение. Но, очнись наконец, Сара, всё это — наяву и в последний раз. В последний, слышишь? Я не шучу.       — Думаешь, я шучу? — впервые бросила она с неприязнью. Насквозь промокшие чёрные пряди прилипли к стремительно белеющему лицу. — Я…Дьявол, не понимаю, как может быть такое, что в один день ты просто обнаруживаешь себя в западне и понимаешь, что до сего момента слишком долго и много играл по чужим правилам, двигался вдоль чужих рамок, будто скот в загоне. Не понимаю, как я могла дойти до такого.       Её тон вновь поник, пропитавшись тяжкой безысходностью, от которой, понимала Сара, деться уже некуда. Король, в чьих глазах вдруг застыла уязвимость, с ужасом отметил, сжимая в кулаке тикающие часы, как бледность её тела теряет свою плотность и становится прозрачной.       — Чёрт, Сара, признай мою власть сейчас же! — заорал Джарет, ощутив, как трусливо задрожал его голос, когда пришло настоящее, безжалостное осознание того, что прямо сейчас он может действительно раз и навсегда потерять всё, за что так глупо и жестоко боролся. — Всего несколько слов, и всё станет иначе! Скажи, Сара!       В ответ она горько усмехнулась, чувствуя, как тяжесть оседает на голову и грудь, а перед глазами медленно темнеет.       — Десять лет назад, прося об этом, ты был куда более деликатным.       Затем, уронив взгляд на свои блестящие от влаги бёдра, Сара тихо, почти безразлично охнула, увидев, что ещё несколько мгновений и сквозь них можно будет разглядеть доски, на которых она сидела.       — Так вот значит, как это происходит, — она повертела такой же полупрозрачной кистью руки перед лицом, напрочь лишённым страха. — Ты просто исчезаешь? Просто перестаёшь существовать. Всё верно. Лабиринт — последняя мечта для тех, кто потерялся в себе и отчаялся. Так было всегда.       Не выстояв перед рвущими сердце чувствами, Джарет наконец сорвался с места, опустившись перед теряющей свои очертания Сарой на одно колено. Грязь тут же расползлась по плотно облегающим брюкам, но тому было уже всё равно. Его бешеные, словно у загнанной охотником в угол пумы глаза метались из стороны в сторону, дрожащие руки грубо ухватили девичье лицо с двух сторон. Он встряхнул её, пытаясь склонить к спасительному решению, пока это ещё было возможно, но на измождённом лице Сары не пошевелилась ни одна мышца.       Над деревом снова оглушительно громыхнуло.       — Упрямая девчонка, Уильямс! Быстрее скажи, что ты принимаешь мою чёртову власть! Это всего лишь слова, произнеси! — требовал Джарет, искренне возненавидев эти несколько слов, от которых теперь зависела жизнь его упрямствующей возлюбленной.       Кровь застучала в его висках, зрачок в правом глазу сузился до размера точки. Король в полной мере познавал, что для людей означает неистовый ужас. Чувство, когда твоё сердце рвётся на куски, и виной тому ты и только ты один. Он снова бросил взгляд на запотевший от дождя циферблат, и большой стрелке до тринадцати часов оставалось ровно три деления. Волосы на затылке встали дыбом.       — Знаешь, есть на свете вещи куда драгоценнее власти, слепой погони за сказкой, которыми ты заманиваешь сюда сломленных бедолаг, — хрипло продолжила Сара, не обращая никакого внимания на попытки колдуна её вразумить. — Я люблю тебя, по-прежнему люблю, несмотря на то, что ты натворил, но даже под страхом неизвестности, над которой повисла, не могу отказаться от своего достоинства, растоптанного тобой. Это бы означало отказаться от себя, раствориться в тебе раз и навсегда. Это… Так не должно быть, Джарет. Я и без того все эти годы была такой... Такой… — она попыталась изобразить улыбку, но губы перекосило от боли. — Такой конец наших сказок на ночь я не приму.       — Сара! — вклинился Джарет, глядя на блёклый силуэт снизу вверх глазами, полными животного страха, который обычно он привык вызывать у людей, никак не наоборот. В один момент колдун состарился на двадцать лет, трясясь и рыча оттого, как его разрывали две его личности, две его совершенно противоположные жизни.       — Я тоже виновата, знаю. Без конца прыгала от одной крайности к другой, не замечая ничего вокруг, то отвергая, то притягивая тебя настоящего, однако… — Сара издала краткий глухой стон, когда её веки непроизвольно потянуло вниз, а тяжесть в теле усилилась. Мир вокруг стал меркнуть, в голове всё отчётливее проступал звон, отбивающий отведённые ей секунды. — Однако оттого не менее болезненно осознавать, что всё, Джарет, всё, что мы с тобой пережили — для тебя лишь красивая иллюзия, спрятанная в кристалле. Лишь мечты. Глупые мечты. Глупый, глупый док.       Оглушительный грохот и новая вспышка на мгновение ослепили Короля, заставив зажмуриться, опустив голову.       Почему он так поздно понял, что Сара права? В мире — том или ином — есть вещи важнее магии, власти и старых, пыльных, поблекших мечтаний. Всё, что казалось тебе целой вселенной — меркнет, когда жизнь толкает навстречу тому, в чьей компании забывается даже огромное одинокое царство под землёй.       Бессилие охватило его. Сотрясая своими отголосками кончики похолодевших пальцев, оно до бесконечности мучительно растекается по телу с загустевшей кровью, пока не захватит собою всё, в конечном итоге найдя выход через болезненное осознание. Чересчур запоздавшее осознание.       Голоса Сары больше не было слышно.