1, Полуденный, он светил по-зимнему
12 января 2023 г., 18:54
Колкий воздух, посветлевший, но не проснувшийся, до сих пор отливал сумеречной синевой. День просыпался медленно, напаиваясь горячим травяным паром, которому зима упорно не давалась. Она только слаще налипала дремой на двоих бодрствующих так рано людей.
Они сидели на энгаве. Пальцы мечника прижимались к керамике, отогреваясь, пока глава делал неторопливые, вдумчивые глотки. Подостывший кипяток не обжигал горло, он молчал, а первый не решался нарушать зимней тишины. Вскоре пиала с глухим стуком опустилась.
— Ояката-сама? — мечник вздрогнул, отрывая взгляд от бледно-зеленого озерца в своих ладонях. За несколько лет он научился без слов узнавать, когда начинается беседа. Руки поднесли озерце ко рту, и оно горячо прилило к губам, пока ягодно-карие глаза вежливо смотрели в незрячие белые.
— Вы явились так скоро, а я ведь только послал ворона. Благодарю.
— Не стоит, Ояката-сама! Я получил послание как раз, когда дошел. К тому же я помню про свое обещание, стараюсь являться к вам сразу после миссий.
И все же словно что-то эти глаза видели. Чувствовали? Когда губы юноши растянулись в улыбке, взгляд главы смягчился, и он сам бледно улыбнулся в ответ. Выдержал паузу, пока его гость, сонно выдыхая, вновь бесшумно приставил к губам дымный чай, и заговорил лишь после:
— Как прошла миссия?
— Как и в прошлый раз. — Встреча не была официальной, не обязательно вспоминать поминутные взмахи клинка и демонические повадки. Можно пожать плечами и просто подумать, что задание оказалось заурядным, что время тянулось, как рисовое полупрозрачное тесто, и слабый противник прятался неоправданно долго. — Демон был устранен, но серьезной опасности он не представлял. Затишье.
Затишье не вызывало ни тревоги, ни спокойствия, ни интереса. Глаза тепло-чайно темнели, от сна отваживали только контрасты температур: рукам горячо, затылок покусывает ветер. Шарфа не хватало, бордовые волосы, собранные в хвост, чуть пожухшие от влажного холода, едва прикрывали голую шею. Из уважения к главе мечник едва подавил зевок, чувствуя, как расползаются по плечам мурашки.
Но лишь один вопрос…
— Как поживает ваш наставник?
И в глазах вздымаются чаинки и ягодная мякотка, кружатся, заставляя их блестеть, прогоняя тепло, холод, сон. День тоже дернулся от чужой радости, просветлев солнцем — зимним, сероватым от облачной пелены. Сладко запахло сырыми листьями, оставшимися от осени.
— Отлично, Ояката-сама! — с готовностью отчеканил юноша. — Когда я уходил, он был энергичен и бодр! Продолжал тренировки и занимался документами. Он в добром здравии, сил хоть лопатой черпай, не убудет! Немного скучает, но поэтому на месте не сидит.
Что-то этот неожиданно лающий, восторженно громкий голос напоминал главе. В его звуке плясали еще не совсем окрепшие, но кусачие и горячие огоньки. Эта мысль тронула губы новой улыбкой.
— Значит, он по-прежнему занимается той работой?
— Да! Он очень вовлечен в нее. По-настоящему. Я вижу!
— Это я и надеялся услышать, — кивнул благосклонно мужчина. Чай остывал, одеяла пропитывались холодом, рассветало. Пора было отпускать гостя. — Благодарю. Не забудьте подготовить отчет, Камадо.
— Займусь сейчас же, Ояката-сама! — просиял широкой улыбкой Танджиро.
***
После бессонных ночей голова мягчает. Она, по ощущениям, становится большой-большой, набивается перьями, пустотой и стиранной прохладой. Голова после бессонных ночей похожа на подушку?.. Эта мысль слишком сонная и детская. Танджиро улыбается ей, чуть щурясь ярким голубым прорехам над головой-подушкой. Он может не смотреть по сторонам. Как когда-то взгляд блуждал по щекочущим небо соснам, пока ноги несли по снегу, так сейчас ноги ступают по плоским камням, выложенным вдоль стены кустарника. Хочется думать, возвращение домой, но нет. Работа. Отчеты. Это важнее того, чтобы рухнуть спать и дать что-то скупо ошпаренному чаем желудку. В последнее время отчеты важнее даже умерщвления демонов. Особенно сейчас важнее. Потому что… «Поскорее бы услышать запах», — но в носу только колкий холод, за которым не слышно ничего другого. Потому что миссия растянулась на две недели. Две недели ради одного взмаха катаной! Надо рассказать, что демоны прячутся потеряннее и осторожнее, что зимняя темень перестала их дразнить и выманивать, что они терпят зачем-то голод. Можно рассказать, а можно пожаловаться. Смотря как пойдет. Да, изредка, наверное, можно и пожаловаться… «Поскорее», — от усталого выдоха клубок пара, в носу по-прежнему холод, поэтому память сама рисует ароматные ноты, чуть дымные, солнечные. Они успокаивают и усыпляют, и так уже хочется до них добраться, что Танджиро решительно подтягивает ремни, удерживающие на спине ящик. И всего за пару минут бега — сначала издалека знакомая крыша, потом ворота. Холод стекся в легкие, окончательно притупив нюх, перья в голове улеглись, прижатые пустотой. Ворота распахнуты, у ступеней в дом, пригнувшись к земле, рассматривает что-то золотистая макушка. — Сенджуро-кун! Здравствуй! — Танджиро улыбается. Макушка вздрагивает, и мальчик оборачивается на знакомый голос. — Как у тебя пусто стало. Танджиро приятно видеть на его лице радость и гордость. За пару лет оно расцвело, как и все цветы, которые младший Ренгоку сначала высаживал тайком, в саду; которые постепенно обняли подножье дома каймой, в этом году рыжей. Сейчас уже не осталось и лепестка, но то, наверное, к лучшему: календула наверняка замучилась выбирать, к какому из трех солнц, что она видела ежедневно, оборачиваться. — А я собрал, что осталось, сразу, как ты ушел, — рассказал Сенджуро, лучась скромной, но довольной улыбкой. Подсушенные горькие цветы теперь будут лечить горло и ссадины, напоминать об осени, и это его заслуга. — С возвращением! А может, это и есть все-таки возвращение домой. Хочется так думать. Ни в каком другом месте Танджиро не захотелось бы осесть прямо у входа, начать искренне расспрашивать, какие лекарственные травы окружат крыльцо в следующем году, не захотелось бы прислушиваться к теплому воздуху из глубины дома. Он думает об этом, не успевает ни спросить, ни прислушаться, только чуть сбито дышит, когда Сенджуро отряхивает руки от земли и снова обращается к нему. — Брат ушел в поместье Бабочки минут десять назад, вы разминулись, — без труда угадывает он складывающийся на языке вопрос. Сонность и усталость тоже угадывает с первых секунд, так что кивает в сторону дома, предлагая: — Может, оставишь Незуко у нас? Ты ведь вернешься? — А! Вернусь, но мне несложно, спасибо! — Танджиро казалось, что сними он сестру с плеч, легкость из головы хлынет в тело, все забьет перьями, и тогда он точно рухнет отсыпаться за последние сутки прямо в воротах. Так что он только сильнее сжал ремни, заземляясь, заворочал воспоминания. Поместье Бабочки… — Планово ушел? — На ежемесячный осмотр. — Точно… Декабрь. Я понял, спасибо, Сенджуро-кун! Из поместья пришлось позорно бежать под смотрящую в спину улыбку. Тело чувствовало там пристанище и просило отдыха, но ведь сначала… Что? Работа, отчеты? Уговаривать себя так думать бесполезно. Танджиро разрывало от скулящего, упрямого, детского нетерпения. «Я так соскучился!» — эта мысль расплетала все же ставшие чуть ватными ноги, вела коротким путем, где за домами начинался голый синеватый лес. Идя вдоль него, приминая траву, Танджиро думал, что лес это все-таки место, из которого всегда и наступает зима. «У леса холодное сердце, поэтому он такой синий». Рассуждения из глубокого детства закружили в голове вместо снов. С одной стороны лес за бурой травой, с другой — заборы и темные окошки, пока не распробовавшие утренний свет. Где-то впереди поместье Бабочки. Танджиро не будет заходить внутрь, чтобы не потревожить случайно чей-то покой, просто подождет снаружи. Он дождется! Две недели прождал, разве час это много? — Надо правее, я же говорю, господин! — с улицы впереди донесся детский голос. Пока за углами домов и нитями проводов виднелась только новая крона, в листьях которой мерцало что-то неестественно яркое. От скуки Танджиро прислушался, издалека рассматривая зеленое, застрявшее в ветках пятнышко. — Нет, не надо, — громко отозвался, подумав, второй голос. Танджиро замер. — Надо! У вас один глаз, а у меня два, я лучше вижу. — Мичи, дурак! Господин согласился нам помочь, нельзя так говорить! — Я помогаю ему помочь нам! Гравий скрипнул под ногами, вздымая пыль: Танджиро почти выпал из-за поворота к уличной дороге. Под кленом стояли трое. Дети, споря и шикая друг на друга, волновались рядом с фигурой, одетой в темное кимоно. Она молчаливо и внимательно застыла. Одна рука направлена вверх, примеряясь, другая поудобнее сжимает поднятый с земли сук. Уже готов. Дети, поняв это, затихли, прижались к друг другу плечами, как вздыбившиеся котята. Замах, бросок. Раздался свист рассекаемого воздуха и удар палки о натянутый бок тэмари, сразу же вылетевшего из зажавших его ветвей. — Да!!! — воскликнули все трое, дернувшись ловить падающую игрушку. Она приземлилась прямо в руки своего спасителя. Потревоженный клен облетал истончавшими листьями, отдавая земле еще немного своего золота. Полупрозрачное и хрупкое, оно ни в какое сравнение не шло с золотом волос, рассыпавшихся по вороту кимоно. — Не поверите, но с одним глазом целиться легче! Сладковатый запах клена мешался с запахом чего-то солнечного и теплого, пока у Танджиро млело сердце. Вот он. Он смеется, по ровным плечам скатывается ажурный сквозь листья свет. Качает головой, когда дети говорят что-то о том, что обязательно отблагодарят доброго господина. Ему ничего не нужно, он просто был рад помочь. Он просто растянет неправильно добродушную лисью улыбку и останется счастлив. Танджиро не видит, но прекрасно знает, что сейчас он улыбается, пока тэмари улетает куда-то вглубь улицы. Там же и затихают детские голоса. Танджиро не думает ни о чем, просто, затаив дыхание, ступает по скрипучей каменной крошке, шумно крадется. Вздрагивает, когда к нему вдруг оборачиваются, когда его взгляд перехватывает единственный глаз, светящийся незастывшим янтарем. — Камадо! — Ренгоку-сан! И Танджиро, окончательно опустевший, сонный, счастливый падает в не успевшие распахнуться руки. Чувствует, как удивлен его наставник внезапной нежностью, но лишь с довольством тянет воздух, полный его теплого запаха. Объятья Ренгоку давно уже не огромные. Раньше в них можно было спрятаться, как в прогретом огнем одеяле, полностью, с головой, уперевшись ей в чужую грудь. Но Танджиро из этого одеяла немного вырос. Теперь он укладывал голову на плечо, чтобы взгляды случайно не встречались, а щеки не краснели. Прятаться уже не получалось, а ему и не нужно было. Танджиро стал смелее и теперь сам мог бы быть одеялом. «Ну вот и все. И подушка, и одеяло…» — все детские мысли окончательно перемешались, говоря о скором-скором сне. — Ты не заболел? — сквозь секундную полудрему его лба касается ладонь, в последнее время ставшая более мягкой, чем раньше. Лоб был прохладный, да и Танджиро быстро разлепил ягодные глаза, но Ренгоку не торопился отнимать руку. — Нет, все хорошо! Просто не спал, — вспомнив об этом в очередной раз, Камадо зевнул и невольно дернул плечом. Ладонь все-таки опустилась, след тепла на лбу начал подмерзать. — Я-я только-о… вернулся. Теперь разомкнулись объятья. Танджиро, чуть отстранившийся, без стеснения любовался стоящим напротив наставником, совсем при этом не замечая бледного, будто легкие царапины, румянца на его лице. Зато от его улыбки почему-то хохотнул, расплываясь. Густые брови слегка приподнялись от того, насколько забавно и непонятно разморило юного мечника. — Тогда перед тем, как заняться отчетом, тебе нужно выспаться, мальчик мой, — голос доносился уже будто издалека, из сна, воспоминания или фантазии. Будто Танджиро уже зарылся в свежее белье, прикрываясь от островатого запаха сушеной календулы, уже вернулся домой. Он легонько вздрагивает, когда пальцы касаются его щеки, убирая за ухо прядь и заодно будя. — Да, Ренгоку-сан! До встречи! — из последней крупицы бодрости тявкнул Танджиро. Он кивнул, сетуя на себя, что не успел податься навстречу пальцам, шатко развернулся и ушел в сторону лесной тропы, оставив Кёджуро Ренгоку с непониманием на лице и легко перестукивающим в груди сердцем.***
— Всё в пределах нормы, — слышится шорох листов медицинской карты. — Только пульс чуть быстрее вашего обычного. Кёджуро только улыбается и отвечает, что это нормально. Он знает, что причина учащенного пульса проста, невинна и вымотана. Сейчас она наверняка сопит в гостевой комнате их поместья. Кабинет Шинобу сверкал чистотой. Студеный воздух из приоткрытого окна каким-то голубым свечением отблескивал от исписанных бумаг и деревянных, без единой пылинки, полов. Почему-то казалось, что в поместье Бабочки застыла ранняя весна. Будто вот-вот она разогреется, но все никак. Ренгоку хорошо помнил март, помнил, как в этом же воздухе, в этом же свечении Шинобу чуть хмурила брови, внося в карту результаты обследований и мучая его тишиной. Сейчас все было иначе. Сейчас Кёджуро с гордостью встречал зиму и безотрывно глядел на умиротворенное женское лицо. — Ренгоку-сан, — она улыбнулась, поднимая глаза, — думаю, теперь я наконец могу сказать, что вы здоровы. Вот оно. То, чего Кёджуро ждал так долго, случилось так скромно. Утро, запах бумаги, лекарств и бинтов — что-то привычное, давно уже даже не грустное. А внутри все грохочет так, что он весь словно надулся и распушился. Постепенное осознание распирало грудь чем-то щекотным и теплым. Хотелось запомнить этот короткий момент, но чувства проходили, не цепляя, сквозь, вместо них в голове бились мысли. Совсем скоро можно надеть черную форму. Можно возобновить тренировки, от которых по-настоящему тело наливалось силой и тяжестью. Можно заслужить носить узоры пламени, покинувшие плечи после той ночи. Совсем скоро Кёджуро вернет прежнего себя. Хотя сначала для этого надо прояснить некоторые моменты. Но это уже мелочи, это не страшно. — Это все благодаря твоей работе, Шинобу! — на лице, и без того освещенном бледным светом, засияла улыбка. — Но мне еще нужно восстановиться. — Восстановиться? Вас что-то беспокоит, Ренгоку-сан? — Я быстро устаю на тренировках. — Это нормально. Организм долго восстанавливался, теперь ему нужно время, чтобы привыкнуть к нагрузкам. Все-таки боевые тренировки отличаются от оздоровительных. Не усердствуйте много… Кёджуро понимал это, и все же то новое недавнее ощущение было… тревожным. То, как всего за несколько минут мышцы, так правильно работающие, напрягающиеся, простреливаются дрожью и столбенеют. Как дрожь, утихающая, оседает в остывающих волокнах и заставляет опуститься на землю, заставляет выравнивать обычное, без всякой техники, дыхание. И кажется, словно мир ненадолго падает в темноту. Или он сам падает — но об этом лучше, пожалуй, не вспоминать. Трудности не смущали, смущало незнание, нормальны ли они. Но Шинобу знала, о чем говорит. И не так важно, что такое состояние приходит даже во время оздоровительных тренировок, когда боевые не даются совсем. Надо привыкнуть. Нужно время. «Это нормально», — Кёджуро незаметно выдыхает. — …И не держите слишком долго дыхание. Будьте внимательны к себе. Больше у меня нет рекомендаций. — Дождавшись кивка, Шинобу негромко хлопнула в ладоши, вновь легонько поднимая уголки губ. — Прекрасно! Тогда я пошлю ворона Ояката-саме, сообщу ему о вашем выздоровлении. — Я хочу еще раз поблагодарить тебя, Шинобу. Спасибо за все, что сделала для меня! — Конечно, она не успела его остановить. Слишком уж долго она отказывалась от предложений бытовой помощи, небольших подарков и совсем еще теплых, купленных для нее сладостей. Кёджуро, поднявшись, сделал глубокий медленный поклон — единственная благодарность, которую Шинобу могла принять. Встреча была окончена. Они попрощались, но ушел Кёджуро лишь после того, как он, настигнутый у двери напоминанием, повязал перед декоративным зеркальцем глазную повязку. Обычно он возвращал ее на место сразу после осмотра, но сегодня, кажется, незаметно для себя попытался избавиться от последнего напоминания временной слабости. Ведь ее словно никогда не было. Так он чувствовал, чеканя бодрый шаг по дворику поместья, по просыпающимся окраинным улицам. Солнце вторило его чувствам. Полуденное, оно прорывало вату облаков, светило по-зимнему так, как только могло, изо всех сил, и тепла не давало. Но это ничего, оно будет потом. Лучше его не ждать. Правильнее греться толстыми рукавами, чаями, близкими людьми и набираться сил, чтобы греть самому. Осталось немного. «Как рассказать?» — думалось по-хорошему нервно. Настолько ли это значимо, чтобы собирать семью? Тревожить отца? Может, достаточно сказать с порога, как что-то простое и должное? Или это что-то настолько само собой разумеющееся, что и в огласке не нуждается? Возможно, так оно и есть, но Кёджуро всей душой почему-то хотел сделать это… особенно. Поделиться этим. На этом он и остановился. За размышлениями не ощутив пути, он оказался в собственном дворе. Запер ворота, глотнул упоенно холодного воздуха перед тем, как оставить на энгаве дзори, и шагнул в дом. Полутьма приняла его, хоть и понадобилось некоторое время, чтобы различить в ней просеянную сквозь шторы солнечную рыжь: только таким в дом пускался солнечный свет, когда в нем гостили Камадо. В соседней комнате слабо слышались возня и голоса. Кёджуро прислушался. — Нравится? Я знал, что они украсят тебя, — в ответ довольное мычание. — Они хорошо держатся? М… Попрыгай немного. — Прыжки настолько невысокие и легкие, что стоит тишина. — Да, хорошо! Ой, ты куда? Звук торопливых шагов, и вот уже через секунду на угол стены укладывается бледная кисть, увенчанная маленькими коготками. Розовые глаза смотрят со спокойным любопытством, и когда через секунду в них загорается узнавание, Кёджуро улыбается и заранее распахивает объятья, как привык: широко и размашисто. Он словно никак не может усвоить, что Незуко всегда обнимает мягко и «маленько». Вот и сейчас приходится с ласковым вздохом перестроиться, опустить руки и погладить плечи, смотря, как в волосах топорщатся оранжевые, как концы прядок, цветки. Подарок Сенджуро. — Здравствуй, маленькая Камадо, — под тихое копошение Кёджуро погладил девичий затылок. — Ты уже вернулся! — Сенджуро, выйдя из-за угла следом, слегка улыбнулся. В руках он держал два затянутых веревкой мешочка: вместе с Незуко они разбирали на листья и лепестки сушеную календулу. Самая пышная и яркая и венчала теперь темную макушку. — Как все прошло? Все хорошо? Забота в голосе, уже почти привычная, грела. Как и не отпускающая Незуко, как и укромная полутьма и горьковатый аромат. Может, сейчас? Кёджуро почти собрался, вдохнул. И… — Да! Все хорошо, — и сам же скрипнул зубами. Он думает слишком много. Поделиться «особенно» — это как? Когда? Где? Коридор ведь для такого совсем не подходит. — М-м-м! — Незуко боднулась лбом, словно чувствуя, что им недоговаривают, а вот Сенджуро доверчиво кивнул. Уже даже собрался было убежать к аптечке, чтобы сложить новые травяные припасы, но остановился на первом же шаге, что-то вспомнив. Он обернулся, янтарно-золотистые взгляды пересеклись, и братья замолчали, уступая друг другу. Вновь вдох. Может, Сенджуро первый? Нет. — Я здоров, — словно оторвал затвердевший от крови бинт. Сердце, правда, от оторванных бинтов никогда не падало, а сейчас провалилось так громко, что Кёджуро себя едва услышал, и тогда для верности повторил. Он все еще гладил мягкие волосы: это заземляло. — Шинобу сказала, что я здоров. Оказалось, Сенджуро умеет округлять глаза также широко, как и он. Пока младший медленно подходил, Незуко в объятьях легонько запрыгала. — Правда? — спросил Сенджуро шепотом, словно ему доверяли секрет. — Правда! И всё внутри растеклось. Сенджуро подлез под руку, закопался носом в складку кимоно, ладони его сцепились за спиной. Сердце поднялось обратно, уже не боясь неведомо чего, заворочалось, разливая спокойствие гуще, радость — слаще. К Кёджуро прижимались двое, его победу ощущая как собственную и во что-то безоговорочно веря. Веря даже безоговорочнее Кёджуро. И этому он был до трепета благодарен. Слов не находилось. Они стояли так несколько минут, в тишине и рыжи, пока Кёджуро все-таки не ослабил объятья. Разом выдохнули, отпуская безвозвратно момент. — А о чем ты хотел рассказать? — Кёджуро первый вывернул течение жизни в обычное русло, хотя сам еще немного оставался в прошедшей минуте. — А… — Сенджуро свел слегка брови. Рассказывать это после такой новости не хотелось. Он постарался собрать в лице безмятежность, поднял глаза. — Отец прочитал твои страницы. Он их все помял, но я выгладил! Чернила не стерлись. Я оставил их у тебя. — Говорил быстро, и в каждом отчеканенном от легкого волнения слове слышалось простое, спрятанное под ними «не расстраивайся!». А Кёджуро и не расстраивался. Он улыбнулся, взъерошил теперь и пламенные переливы на голове брата, а Незуко, уже наглаженная, стояла рядом, переминая пальцами сухой лепесток. — Спасибо тебе, — поблагодарил Кёджуро совсем не за спасенные страницы. Страницы с сегодняшнего дня не так важны. Они сложатся где-нибудь на полке шкафа, ведь практика теперь важнее теории. Теперь можно думать, как составлять тренировки. Личные, оздоровительные и боевые, и совместные. Можно думать, что в гостевой спит Танджиро. Думать, что и ему нужно рассказать о последнем приеме; что он, быть может, проснется таким же нежным и разомленным, каким был под кленом и наплывающей дремой. Кёджуро вдохнул полной грудью, и ее немного кольнуло. День только начался.
Примечания:
Вместе стараемся и не сдаемся! Спасибо за прочтение первой части! <3
