О важности персиков и вязаных шарфов

      Час — это ровно на то, чтобы собраться и дойти. Поэтому Кёджуро, подорванный птичьим голосом, начал собираться сразу же. Совсем не думая, времени на это не было. Нырнул в уличную одежду, затянул покрепче и поопрятнее пояс, струящиеся волосы перехватил верёвкой. В тело впервые за долгое время ударила привычка. Всё как раньше. Только вместо формы почему-то кимоно. Хвостик пышнее, гуще обычного. И ножны оставлены на стене, пряча обескровленный ничирин. И грудь почему-то сводит. Как будто рёбра обняли изнутри, не желая пускать.       Обнимали, правда, не только рёбра, но и пара взглядов. Танджиро и Сенджуро не мешали, только издалека наблюдали, сливаясь с оранжевым горьковатым воздухом. Волновались по-разному, но одинаково молчали. И провожали одинаково учтиво, без озвучивания догадок и надежд. Как-то чувствовали, что сейчас лучше без них.       — Мы будем ждать, — Танджиро кивает, его бледное лицо обдувает пасмурный вечер. Кёджуро задерживается, чтобы широко улыбнуться, и лишь после пропадает, уходя из-под вылившегося из поместья света.       С догадками и надеждами Кёджуро справлялся сам.       Эта ночь представлялась ему иначе. Представлялась даже скорее… как день или утро. Каким-нибудь июлем с разморённым солнцем. А получился декабрь. С низким-низким небом, в хрустящих облаках в тёмной корочке льда. Такой же корочкой хрустела осока, когда её приминало быстрыми шагами. Изморось трескалась вместе с мнимыми собранностью и спокойствием.       Значит, Шинобу уже отправила письмо. Оно уже дошло и было прочитано. Так странно, самый важный текст за последние пару лет был написан не его чернилами и не его рукой. Он не пах миндалём и едва ли показывал его рвение.       А рвение было размером с небо и чуточку больше. От этого рвения не получалось до сих пор даже думать, будто слова и мысли все иссякли, когда в поместье заговорил ворон, а грудь стиснуло чем-то неразгаданным. Он пытался это неразгаданное раскусить ещё утром, медитируя, но так и не понял ничего кроме того, что в надломанных множество раз рёбрах оно засело ещё в утреннюю тренировку.       Да. Шинобу ведь говорила об этом. Кёджуро снова прокручивал выученное с утра заклинание. Шинобу говорила, предупреждала, просила. Он бодро вышагивал вперёд, и сердце шатко подпрыгивало в такт стуку дзори о камень.       Не усердствуйте. Утренняя дымка стелется в пропахшем лекарствами кабинете. Не держите слишком долго дыхание. Сенджуро цепляется за спину, обнимая, под подбородком мычит усеянная сухой календулой Незуко. Будьте внимательны к себе. Танджиро белеет в ответ на радостную весть.       Почему? Наверное, потому что и Кёджуро был немного бледен. Так отливает от лица, холодя щёки, кровь, когда рассказываешь загаданное когда-то желание. Когда счастье от разделенной на двоих тайны сменяется тревогой. А сбудется ли?       Но это не желание. Это цель. И он шёл к ней с ночи, когда чёрное небытие обмыло его до костей и выплюнуло под потолок поместья Бабочки. Когда он очнулся и испугался, поняв, что не может и шевельнуться, и чувствует будто действительно — лишь кости. Как их холодит тяжелое одеяло, а они ноют. Как в его теле не осталось силы.       Перед Кёджуро выросли высокие ворота. Он пришёл на пятнадцать минут раньше.       «Уже», — морозный воздух саданул лёгкие. Кёджуро остановился, бездумно рассматривая, как искорки мороза золотятся в свете фонарей, как рассеивают сизую тьму, пронзая облачка пара. Янтарь, такой же золотой, взволнованно блестящий, зацепился за эту картину. Кёджуро напитывался холодом и воздухом, зная, что, стоит ему перейти порог, отдышаться уже не получится.       Вместо столпов перед поместьем стояла проржавевшая темнота. Кёджуро пересёк её, хрустя камнями, как похрустывали от сердцебиения рёбра при мысли о том, что скоро он сможет вновь стоять здесь на собраниях.       Поместье приняло его вежливой тишиной. Кёджуро застыл в ней, чувствуя, что голос почему-то осел, засахарился, недвижимый, как шершавый мёд. Чтобы сказать что-то, оповестить о своём присутствии, надо было царапнуть громким приветствием горло. Но не пришлось. Госпожа Убуяшики вышла встречу раньше.       — Ренгоку-сан, добро пожаловать, — она поклонилась и улыбнулась с какой-то весенней прохладой. Или взглянула с ней. Да, пожалуй, так. Глаза у неё были, точно примула в окружении чёрной земли. Прохлада, нежность и сожаление. Кёджуро улыбнулся в ответ невольно натянуто — больше всего на свете он не любил, когда на него смотрели с сочувствием.       — Добрый вечер, Аманэ-сама.       — Господин Убуяшики в своих покоях. Прошу прощения, для уличного чаепития слишком холодно.       — Не стоит извиняться! Здоровье Ояката-самы превыше всего!       Узенькие коридоры и чистый, в потёртостях пол едва ли выдавали богатство живущей здесь семьи. Тишина стояла сонная, смазанная островатым маслом глицинии, и тёплая от свежезаваренного чая с каплей какого-то травяного лекарства. Поднос с ароматным чаем несла Аманэ, а Кёджуро безмолвно следовал за ней. Вот она, сев на колени перед сёдзи, отодвинула их, воркуя что-то через узкую щель, и лишь затем прошла внутрь, оставила поднос на столике и пригласила гостя, не чувствовавшего под собой ног.       Оказалось, глава истребительской организации в родных стенах не меняется ни на толику. Даже в домашней юкате, закутанный в тяжёлое, зимнее одеяло, с усталостью в незрячей белизне, он выглядел всё также умиротворенно назидательно. Словно прямо сейчас он готов мягко осадить Санеми или вернуть в собрание блуждающего в мыслях Муичиро. Услышав Кёджуро, он кивнул ему, предугадывая, как тот разразился улыбкой и глубоко поклонился.       — Доброго вечера, Ояката-сама!       — И вам, Ренгоку. Прошу, — покрытая следами отступившей ненадолго болезни рука указала на татами.       Кёджуро опустился перед низким столиком, окинул взглядом поднос. Оказывается, помимо чайника и пиал на нём покоились тёмно-зелёные кубики ёкана. Аманэ, наверное, смолола июльские сухие листья только-только, сварила на воде и бобовой пасте, и сейчас щедро предложила их гостю. Кёджуро бы так хотел уважить этот жест, но от одного вида десерта горло почему-то неприятно сжалось. Хорошо, что Аманэ-сама уже покинула комнату.       — Как ваше здоровье, Ояката-сама? — горло даже от слов, вязких, как ёкан, хотело слипнуться.       — Приемлемо, хоть и не для морозов, — Убуяшики первый пригубил травяное тепло, запахло почему-то по-крапивному колко. — Кёджуро, — от собственного имени дрогнули пальцы. Чай лизнул ободок пиалы и обжёг краешек губ, но Кёджуро не посмел и вздрогнуть. — Я отправил ворона за вами, чтобы задать тот же вопрос. Как вы?       Вот оно. Лишь на миг Кёджуро поджал ошпаренные губы, смотря уверенно в белёсые глаза, и глубоко вдохнул.       — Я чувствую себя отлично, Ояката-сама! — прогремело бесповоротно и зычно. — Травмы больше меня не беспокоят. Я понимаю, сколько времени потерял, и я знаю, что я не в идеальной форме, поэтому готов продолжать усердно тренироваться и соблюдать врачебные указания!       Вдох закончился, лёгким стало голодно. А сердце себя не щадило. Неровные его удары пронизывали жаром всё тело, жаром хуже ароматного кипятка в фарфоре, хуже живого пламени. Но Кёджуро старался не замечать и изо всех сил надеялся, что и господин Убуяшики не заметил, что не услышал ничего, кроме речи и стука опустившейся под её конец пиалы. И он и вправду словно не слышал сердечного грома. Только размышлял, пряча вдумчивый взгляд под ресницами, делая маленькие глотки.       — Я ценю такое упорство, — он кивнул. — И давно его наблюдаю. Инициатива заняться отчётностью, пока вы в отставке, пришлась очень удачно. Какуши не справлялись с объёмом документов, а с вашей помощью в организацию наконец вернулся порядок. Я хочу поблагодарить вас за это.       Незаслуженное, по ощущениям, тепло дурно-простудно прилило к щекам.       «Я ведь почти ничего не делал». Ничего шелестело стопками бумаги и звенело опустевшими бутыльками чернил, ничего было долгое и монотонное. И оно не было по-настоящему… ценным. У Кёджуро не было выбора, кроме как посвятить себя отчётам и бессонным ночам. Он должен был делать хоть что-то. Это не стоит благодарности. Он хотел было сказать об этом, но чужая мысль негромко продолжилась.       — Но я давно думаю об одной вещи… Думаю, только вы справитесь с ней как следует. Раз здоровье больше не преграда, то я хотел бы поручить важное задание.       Кёджуро встрепенулся. Задание. Это стоило сотен слов благодарности, это прожигало надеждой и силами больше любого сочувственного взгляда.       — Я, — опять горло бестолково вяжет, голос эту вязкость надрывает, — я готов взяться за всё, Ояката-сама!       Несмотря на вязкое чувство, несмотря на что-то, что распирает и крошит, кажется, рёбра. Готов. Готов! Кёджуро хотел бы, чтобы господин Убуяшики чувствовал его решимость также ясно, как он чувствует касания травянистого пара, не успокаивающего ни разу. Весь дух онемевше покалывает, когда господин улыбается. Он знает об этой решимости, чувствует:       — Я не сомневался в этом.       Внутри стук. Пальцы комкают на колене кимоно.       — Я слышал, помимо отчётов вы занимались ещё некоторой письменной работой. Верно?       — Да, — Кёджуро резко кивнул, хотя к чему это, честно, не понимал. — Из-за того, что я долго не мог тренироваться в полную силу, я старался предположить, как бы я использовал её в бою с демонами из отчётов, расписывал.       — Отлично. Я рад, что понял всё правильно. В таком случае я поручаю сформировать все ваши мысли в полноценную работу и предоставить её мне.       — Будет сделано! — он всё нетерпеливо переминался. — А задание?       — Кёджуро, — мягко, почти ласково, — я его озвучил.       Что? Жаль, слухом никак не моргнуть. Когда что-то видится, можно проморгаться, зажмуриться покрепче, взглянуть заново. А переслушать как? Кёджуро сколько не вслушивался, только глох от ватной тишины. Смотрел в эту вату слепую в глазах напротив, и сердце холодно постукивало, сползшее. И всё вокруг тоже ватой затягивало, странной, клокасто-серой. Это секундно потемнело в здоровом глазу.       — Это, должно быть, не то задание, что вы ожидали… — приглушённо, словно уши забило толщей перьев. Не то. Но голос связало, горло слиплось. — Но оно исключительно. Я действительно могу доверить его лишь вам.       Ведь опасно отправлять сразу на поле боя, в патрули, в слежку. Кёджуро столько времени упустил, залечивая глубокие раны и переломы, оправляясь от подхваченных бронхитов и пневмоний. Это правильно. Выздоровления мало, чтобы вернуться. Но…       Мало. Недостаточно.       Кончики пальцев стянуло невидимой изморосью. Иногда Кёджуро казалось, что он больше не может делать достаточно. Но этого ведь не может быть. Да?       — Я всё понимаю, — ложь скребёт гортань, — пока мне стоит поработать над своей формой и заняться вместе с этим вашим заданием, — чем тише он говорит, тем виноватее улыбается господин Убуяшики. — И позже я смогу?..       — Честно говоря, Кёджуро, я думаю, что пока вы нужны здесь. Я читал отчёт Кочо…       — Шинобу сказала, что я здоров, — кивок в ответ не принёс облегчения.       — Насколько это возможно. Ещё рано судить, не навредят ли вам теперь обязанности истребителя. Тем более столпа.       Они молчат. Господин допивает целебный чай, Кёджуро смотрит, как пар над его пиалой осекается, холодея, как и замершие где-то внутри слова. Недодуманные даже. И, наверное, бессмысленные. Кёджуро вместо них произносит совсем другие.       — Я понял, Ояката-сама. Я сделаю всё в лучшем виде.       Ночь на улице зашевелилась. Когда Кёджуро ступил за ворота поместья, то увидел, как с неба сыплются крошечные острые ледышки. Встревоженный их туман проглотил негреющий фонарный свет и рассеял морозные янтарные искры. И в янтарной радужке было также. Не искристо, не греюще.       «Ничего не даётся сразу», — он пытался в это поверить, пока крошки, так похожие на те, что ещё утром он приминал поудобнее в серой вязи, врезались ему сколами в щёки. Февральский шарф был смирнее. Шарф… Танджиро. Кёджуро усмехнулся, чувствуя, как от порывистой метели онемела челюсть, как лёд забился даже под повязку на невидящем глазе.       Что он скажет? Танджиро и Сенджуро наверняка до сих пор ждут, дожидаются его из первой зимней непогоды с хорошими новостями. За корнем языка засел режущий ком. Он не растает, когда Кёджуро зайдёт домой. Вздрагивая от него внутренне, ему придётся всё рассказать. Танджиро, Сенджуро… отцу. И от них вернуться к отчётам. Он проглотит ком и будет делать, что должен.       Мутит. Кёджуро вдыхает, холодная крошка кусает его за язык, пролетает куда-то глубже и вгрызается в сердце.       Он идёт не домой. Нет. К отчётам. К напоминанию о том, что ничего не как прежде и ничего из того, что он делал, для «прежде» недостаточно.       «Отчёты… ведь сейчас их гораздо меньше! Организация справляется без меня! — Кёджуро жмурится, и пальцы с силой сжимают холодную кожу у локтей. — Если бы я не сказал о своей работе…».       Он застыл, вдруг роняя опешивший взгляд в тонкий снежный ковёр. Ветер свистел в ушах, раздувая головную боль.       Кёджуро никогда до этого не упоминал, что делал что-то кроме отчётов.

***

      Когда в стёклах заиграл тонкий перестук, в поместье Ренгоку оставался лишь один неспящий человек. До того, как остаться в одиночестве, он успел сложить бумаги. Успел отвести Сенджуро, роняющего сонную голову, но сопротивляющегося, в свою комнату. Успел укутать Незуко, смявшую под боком остывшее одеяло, и погасить везде, кроме одной комнаты, свет. А теперь Танджиро сидел в хурмичном коконе стен. И ждал.       И думал.       «Я надеюсь в ближайшее время вернуться к своим обязанностям!». Кёджуро сиял так, будто в трещины янтаря затекли капельки солнца, так счастливо, взволнованно-уверенно. Тепло. Но у Танджиро тепло схлынуло. Всё схлынуло. И всё, что он мог тогда — это прислушиваться к тому, как что-то внутри него рассыпается под солнечным, ожидающим ответа взглядом.       Всё рассыпанное теперь задувало декабрьским ветром, скулящим снаружи. Танджиро слушал и лишь теперь понимал, что с самого начала не знал, куда они идут. Мир будто остановился на целых два года, и они вместе с ним.       В этом мире демоны появлялись куда реже, зато чаще разрастались у энгавы облака календулы и ромашки. По вечерам после тренировок не залечивались серьёзные раны, а разливались чай и чернила. В этом мире Сенджуро разводил из сушёных трав целебное питье, цветочные макушки оставляя для Незуко, а Кёджуро тренировал не боевые движения, а ослабшее тело, возвращая ему здоровье и силу.       В этом мире Танджиро почти перестал бояться кого-то потерять. Остаться в этом мире хотелось больше всего на свете.       Кто же знал, что из этого же мира Кёджуро искал выход всё это время?       Нет… Конечно, он хотел поскорее выздороветь. «Ведь хочется жить новую жизнь беспрепятственно», — думал Танджиро, когда тот даже в непогоду выходил разминаться и стараться дышать также глубоко, как когда-то. Возвращаясь, Кёджуро светился, даже если признавался, что разминка прошла не без трудностей, и бросался переделывать дела, домашние и бумажные. А Танджиро смотрел на него, улыбался и чувствовал себя, будто сахаристая обмякшая ягода из варенья. Также было тепло, мягко и сладко — внутри, вокруг, везде. «Мы живём новую жизнь».       Новая жизнь закончится, как только Кёджуро получит новое задание.       В теле ни сахаринки, ни ягодной мягкости. Танджиро смотрит, как на стекло с матовым ветвистым узором налипают ледяные комья. Пальцы у него холодные, как стеклянные веточки на окне. Ими он придерживает письмо, сообщившее, что с прерванной жизнью не получится даже толком попрощаться. Утром Танджиро должен сесть в поезд и отправиться на выполнение очередной миссии.       Вдруг, когда он вернётся с неё, с набитыми перьями головой, то не услышит в поместье того самого запаха? Ни солнца, ни миндаля… Не увидит знакомую пару дзори?       «Я не хочу отпускать Ренгоку-сана! — мысль почти скулит, заставляя сжать бумагу в руках. — Не хочу!». Но Танджиро поджимает крепко губы и только добавляет к ночному гулу шёпот:       — Мои ожидания — это мои проблемы.       Шёпот утихает, ветер ненадолго тоже. Крупные снежинки сползают по стеклу, оставляя на ночи мокрые полосы. А в наставшей тишине, за сёдзи, вдруг слышится поступь.       Полуденное солнце на пороге встало всё мокрое. С пожухших прядей-лучей стекал растаявший снег, на бровях и ресницах льдинки осели каплями, и взгляд под ними стал какой-то холодно-водянистый. Танджиро сдавленно охнул, письмо вылетело из-под пальцев, когда он поднимался с татами.       — Ренгоку-сан!..       Он ведь весь продрог. Танджиро видит тончайшую дрожь и чувствует острый запах недоброй декабрьской ночи, пропитавший насквозь волосы и одежду. От него и от холода Кёджуро избавляется не очень надежно: дает чёрному хаори соскользнуть с плеч и зачесывает пятернёй чёлку, сбивая с неё ошмётки метели. Запах слегка рассеивается, но взгляд не растапливается.       — Ояката-сама поручил мне задание.       Лицо Танджиро не изменилось, только дрогнули и опустились потянувшиеся было к спутанному пламени волос пальцы. Даже удалось улыбнуться — неровно, надломано. Он хотел бы сделать это теплее, но рассыпанный внутри мир вновь заболел.       — И что же?       — Я буду писать ту свою работу по отчётам и подготавливать её для Ояката-самы.       Писать? По отчётам? Ягодно-карие глаза изумлённо уставились в лицо напротив, ожидая, но продолжение не следовало. Это всё задание? Всё-всё? Получается…       — И… и вас никуда не отправят? Вы будете тут?       «Будете в безопасности. Будете свой запах мешать с миндалём, бумагой, календулой. Будете со мной», — в голове бьётся всё той же метелью, лихорадочно бьётся, температурно, но Танджиро не знает, как это выразить ватным голосом. Он сейчас ничего, если честно, не знает. Даже как дышать — от облегчения совсем не дышится, как будто воздух холодным потоком ударил в лицо. И Танджиро жмурится, сдерживая почему-то улыбку, подаётся вперёд — и вот уже обнимает.       А Кёджуро не двигается. Танджиро не чувствует его тепла, только сырую одежду под ладонями, у шеи, уха.       — Танджиро, откуда Ояката-сама знает о том, что я писал? — Кёджуро спрашивает необычно тихо. Кажется, даже декабрь и его снежная дробь громче вколачивается в окно. От шёпота и перестука Танджиро затихает, прислушиваясь. Что-то не так? Он поднимает глаза, чуть-чуть, не полностью отстраняясь, отвечает также тихо:       — Я рассказывал на наших встречах… когда отчитывался о вашем здоровье, самочувствии, — наконец этот странный взгляд падает прямо на Танджиро, и он договаривает ещё осторожнее и тише, — о работе.       Ошибся. Облажался. Подвёл? Кёджуро отходит назад, отворачиваясь лицом, а в груди у Танджиро жжёт холодом. Зима просочилась, наверное, сквозь стекло, и украла его спокойное сердце. Оставила лесное, синее, ледяное, на которое он иногда в детстве боялся наткнуться, собирая хворост. Иначе почему так болит, когда Кёджуро кривит, поджимая, губы? Когда ищет слова, но только выдыхает, качнув единожды головой?       — Ещё одна причина держать меня в отставке, — говорит словно о наказании. Складывает привычно руки, но пальцами стискивает ткань кимоно. Танджиро не помнит, чтобы он хоть раз делал так при нём. Синее чувство изнутри разрастается, заставляя сглотнуть.       — Вы в отставке, потому что восстанавливаетесь… — он вновь пытается коснуться его, но отдёргивает руку за мгновение до того, как Кёджуро резко оборачивается. И теряется окончательно.       — Два года. А толку? — голос прорезался, глаза заблестели. Почему они блестят так сколото и солёно, хотя в них ни слезинки? И брови так неровно нахмурились, больно. — Шинобу сказала, что я здоров, но сейчас я здесь, — он, сдерживая что-то внутри, чеканит каждое слово, — вынужден заниматься не тем, чем должен. Я не понимаю.       — Я-я тоже не понимаю! — и от этого непонимания, от чужой боли Танджиро зыбко и страшно. Кёджуро, оказывается, здоров, разве это не благо? Ему поручают задания, разве это не исполнение долга? Он остаётся в организации, но находится в безопасности, с семьёй, разве это не счастье? Как это объяснить? Как спросить, когда всё внутри трусит? — Вам ведь нравилось разбирать отчёты… М-мы же столько времени провели над ними, а вы один — ещё больше!       — Это не важно! — Танджиро вздрогнул. Ветер, завывая, прорезал собой оконные стёкла. А Кёджуро продолжал. Громко, хлёстко. В тон барабанящему льду. — Эти отчёты — блажь, Танджиро! В чём их ценность, если я не могу проверить, обезвредит ли демона подобранная ката? Или я спасу чью-то жизнь записями? — стёкла дребезжат от нового порыва — сзади, плечи опускаются от звенящего отчаянья в голосе — спереди. — Они бесполезны.       — Откуда вы это взяли? Почему бесполезны?.. — Танджиро почти шепчет, чувствуя, что словно иссякает.       — Потому что моя судьба — защищать людей, а не предаваться фантазиям о том, как я делаю это!       Судьба… В груди лежит всё ещё синее хвоистое сердце. От него холодно даже кончику носа, и Танджиро всё ещё немного дрожит, прикрывая на секунду глаза. Он вспоминает почему-то, как смотрел этим утром на лес, как давным-давно бродил среди сосен, зелёных игл и сугробов. Судьба.       — Ренгоку-сан… — говорит он негромко. — Моя судьба, должно быть — жить угольщиком в горном лесу. По моей судьбе я не должен был узнать Зеницу с Иноске. Не должен был встретить вас. Но вот я здесь, и… разве это плохо?       Сердце проглотило тепло этих слов также, как и застывший Кёджуро. Только вот сердце в надежде, что его услышали, тихонько забилось, а Кёджуро ответил:       — Не знаю.       И мир тоже застыл. Танджиро только и увидел, перестав дышать, как Кёджуро опустил голову и вновь отвернулся. Сказал, кажется, что ему нужно побыть одному и подумать. И ушёл.       И ветер ушёл, отлипнув от окна и утянув с собой синее сердце, так и не вернув на место родное.       Танджиро нашёл себя оглушенного лишь спустя несколько минут, сидящего на коленях у столика. Свет почему-то погас, хурмичные стены зашелестели и сделались совсем бумажными. В матовой белой полутьме, струящейся из окна, размеренно, медленно падали тени. Шёл снег.       Остывший чайный взгляд бездумно смотрел на бумаги. Свежий отчёт, записи, письмо о задании.       «Они бесполезны». Странное чувство от этих слов. Стягивающее, выжимающее. Будто осталось ещё что-то, что можно выжать. «Или я спасу чью-то жизнь записями?». Горячо, садняще.       Выворачивает как будто… зло?       Танджиро почти не думает. Только хмурится, склоняя голову над листами, перебирает бесшумно, узнавая то измятый уголок, то смазанный чёрный след. Выуживает наконец из-под стопки особенно израненный лист. Сравнивает что-то на нём и на развёрнутом недавно письме. И хмурится сильнее.       — Я тебе докажу.