Молочная лунная улыбка

Снег ест, снег поёт, снег пьёт и ловит в тиски, нарывает рот, забивается между зубных рядов, швыряет в бесконечные ледовые слои, — эй ты, с посеребренной луной грудкой, попробуй запаять такую огромную вмятину, — Джек отводит игривый ветер, отчеканивает четыре тысячи раз «нет», «занят», «устал», «не сегодня», всё равно получает комок рассыпчатого вездесущего тела за шиворот, отрезает твердым взглядом, — вмёрзшее в песок железо, прибитый сугробом ствол. Усталость забивается в голову мельхиором, титаном без медового отлива, грузной глиной склеивает виски, тяготит затылок, пунктиром стекает к ногам. И радостно поскрипывает койка, посох у стены чиркает и стукается об шлифованный камень, Джек не глядит, куда тот соскальзывает — точно вниз или в сторону, прячет глаза под согнутой рукой. За день Джек скрепляет несколько бурных рек, и замёрзшие в льдины-головы волны, и открытые капризные полыньи, достаточно одной неосторожной детской ножки, — Джека передергивает от шерстяного воротника в мокром снеге и заиндевевших подошв, от визга столкнувшихся друг с другом санок и россыпи кровавых медуз. Порванные лбы, губы, рассечённые льдинами-тесаками щёки и долгое погружение в затемнённую воду, разбухшие до тонны пальто — Джек морщится поверх сна, поверх тончайшего льда, и тот идёт рябью, не хрустя, не дробя себя на щепки. Под дрёмой прорези глаз холодеют, бесконечные каменистые коридоры теплеют, а щёки горят, словно живые, и стекаются к койке упругие тени, — это не затемнение между фонарей, а самая настоящая темнота, мнётся, как пластилин, проглатывает посох, не давясь, съедает стены, оставляя самый заострённый и тенистый угол. От него откалывается Кромешник, безмассивный, легче пыли и песка, гранитный профиль и жгущий янтарь, одним поворотом плеча отзывает притихших, немного потерявшихся, но больше подсматривающих коней, усаживается в изножье, подобрав бесконечные полы плаща. Сгибается, как лист для оригами, это геометрическое-нечеловеческое, Джек не следит, он практически спит, его удерживает только слабое фырканье лошадей и урчание переваривающей темноты, она шлёпает невесомыми влажными щупальцами — слизь на глаза для хорошего сна. Кромешник подтыкает ладони под стёртые пятки и переносит на них ступни, — беззвучно, но оглушающе, прыжок и разломанный лёд, и обжигающая вода под воротник, — Джек выныривает из-под согнутого локтя и задирает метан-голову, в той всё противится и темнеет, белый налёт ползёт по серым пальцам, Джек осекается: «тебе не больно?». Ласковый пальчиковый барабан, Кромешник ощупывает косточку у стопы, прикусывает верхнюю губу и мягко, — вылетевший в битве подушками пух, — качает головой, гранит стирается в мажущий мел, а тот в крахмальную крошку, Джеку нравятся оттиски строгих скул на темноте. Пощипывание чуть выше пятки, он откидывается на подушку, скрывая не столь глаза, сколь смущённую ухмылку, снег отливает сувенирным стеклом, прочным и покладистым, ловкие руки прогоняют кошек, изнутри проминающих ступню затупившимися коготками. Цокот снежинок о толстые ноготки, они пропадают в плазменном плаще, — утомлённость ступает угольными подушечками лап арктических лис, крадущихся к одной из своих прародительниц, — северное сияние, — матерь их богов, даровальщица зорких глаз, лисы прощаются с вершинами гор и морщинами знающих шаманов, по одной шагают в небо. Кромешник слегка надавливает, рисуя круги, спускается с голени, осматривает речную синеву вен на белом сердце земли, двигается к пальцам. Джек не считает белый плохой приметой или марким для одежды, только слишком смертным, — перебрасывающиеся, перекатывающиеся воротниками сорочки замёрзших и выгоревших детей, превратившихся в щекастых ангелов, это в засушенных переплётах веков, ещё до открытий отцов-пилигримов, так давно. Просачивается секунда удивления, Кромешник щекочет привыкшую к зубастому гравию пятку — Джек слегка дёргается — молочная, цветочная, нежная, как лунная улыбка, переглядка, — и мудрецовые, хотя Джек не любит обращаться к мудрецам, «отпусти» и «расслабься». Кромешник перебирает пальцы, не щекоча, массирует самые кончики, — клавиши пианино, цвета заснеженного неба, не мармеладно-розовые, как у дрожащих монашек, Джек отплевывается от таких историй, морщит нос. Хотя и посмеивается с них, запрокидывает голову, — опадающая к уху тонкая прядь как половина снежного и тающего мира — отпускает сонное «м-м-м», когда руки Кромешника доходят до указательного пальца, Джек прыскает в воздух, Кромешник же прячет смех в воротник плаща. Песочная кожа льнёт ко льдистой, бархатистой, упругие сгустки плаща-тьмы к потертой материи брюк, — Джек сваливается, проваливается под многовековой наст, радушные желудки прогретых ядром земли пещер принимают в скалистые объятья, Джеку не особо хочется выбираться. И быстрая зацепка губ, ещё один заледеневшей вихрь ползёт размашистым птичьим пером по щеке, Джек шутливо стукается носом об Кромешника, тот напутствует: «отдыхай» и ставит краткий поцелуй в лоб.