Моя милая Эи

Почему так происходит? по че му Яэ Мико кажется, будто ей перемалывают кости. Превращают в фарш тело — плачь не хочу, да только Мико отчего-то до сих пор жива. Любые воспоминания — как раскаленным по оголенной коже. Вырезать бы их поскорее, и дело с концом, без них намного лучше жить, и, вероятно, без чувств тоже — в абсолютной пустоте. Недаром же Эи выбрала забвение вместо нее, правильно? Вот уж умора: Яэ впервые понимает, почему моральную боль можно притупить физической — так становится легче. Так вот отчего Эи так бездумно бросалась в гущу тяжелых битв в свое время. Даже если рубить голову своим близким, то только для того, чтобы не выжить самой. С каждой победой Эи не обретает, а только теряет — не только друга, но и себя. У каждого человека — своя война, но у Эи она особенно кровопролитная. Война с собой — самая страшная, самое главное — не потерять себя в ней. Эи воюет пятьсот лет, с тех самых пор, как проводила Макото в последний путь, положив на могильную плитку белоснежные лилии. Мико помнит, как она держалась — и как с треском сломалась под гнетом своего воспаленного сознания. Говорят, бесконечно сильные люди ломаются с особым звуком. Для Эи это, вероятно, был переломный момент. Эи замкнулась в себе — настолько глубока была рана. Почти смертельная. Так больно было, что не смогла пережить, бедняжка. Эи будто бы проклята — уж ли не злым духом часом? Не страшным екаем, готовым сожрать бедняжку? Лисица знает — прежде, чем когтями впиться в шею добыче, хищник сначала выслеживает ее. На Эи будто бы проклятье — от него умирают дорогие ей люди. Душит, душит, душит, асфиксией сжимает горло, сжимает чернильное сердце, пробив грудную клетку, копошится под ребрами, вычленяя излюблено-нежно, почти как первую любовь, как их признание под цветущей сакурой — я у н и ч т о ж у в с е ч т о т е б е д о р о г о. Говорят, за то, что обретаешь, нужно отдать соответствующую цену. Если Селестия дарует Глаза Бога, то что же она забирает у людей? Архонтам не нужны Глаза Бога, и отдавать Эи нечего, вон, как безрассудно раздарила свое счастье, в погоне за вечностью совершенно забыла о том, чего желает на самом деле — так к чему же ей такие страдания? Говорят, чтобы обрести счастье, его нужно выстрадать. Перед тем, как уйти, Яэ Мико хотела дотронуться до нее. Коснуться снова теплой кожи, бледной, почти фарфоровой, как у самых настоящих к у к о л, хотела вновь ощутить тепло родного тела, почувствовать дыхание, услышать, как бьется сердце, осознать, что Эи рядом, Эи здесь, Эи будет рядом всегда-всегда и сдержит свое обещание, но- Но когда Эи уходила, она не обернулась. Тонкие девичьи пальцы поймали воздух; Эи ушла в Царство Эвтюмии — маленький мирок, созданный для нее одной — покинула ее, оставила совсем-совсем одну. Почему так происходит? по че му — Почему? — спрашивает Мико спустя пятьсот лет, но не находит ответа в потускневших сиреневых глазах. Эи вернулась, но вернулась другой. Похоронила в свою боль среди высоких торий Эвтюмии, закопала вместе с ней частичку себя — еще одну, последнюю. И все. Не осталось больше Эи. — Почему? Яэ тянется к ней, тонкими пальцами наконец касается фарфоровой кожи, касается шеи: провидит пальцами по ключицам, очерчивает выпирающие кости, так, будто бы не верит в реальность Райден, тянется выше, к артерии, любовно оглаживает выступившие веточки вен (как по весне цветущая сакура), совсем немного сжимает — не сильно; сжимает, чтобы ощутить, как бьется чужой пульс, чтобы понять, что Эи до сих пор ж и в а. — Почему? — Яэ разъедает обида и злость, но она не покажет никогда своих чувств, по крайней мере, п о к а. Под подушечками пальцев — тук-тук, тук-тук — и смотрят на нее лавандовые глаза. Жаль только, что в нем нет привычного света: угасли, угасли они от времени и от разъедающей боли. — Почему? — Яэ повторяет из раза в раз, когда не выдерживает, и глаза начинает противно щипать. Яэ противно от себя, но она смотрит пристально, пытаясь найти ответ — не сыскать его во веки вечные, и получается только сильнее сжать пальцы на чужой шее. — Почему почему почему почему почему Т ы м е н я б р о с и л а Оставила, когда я так сильно в тебе нуждалась, оставила, прекрасно зная, что тогда я буду совсем-совсем одна, оставила, хотя ты была нужна Инадзуме и м н е, мне ты была нужна, тебе было меня мало? Почему? Почему? Почему? Но Яэ Мико вспоминает — Эи не обязана была. Эи ничего и никому не должна. Но отчего то Райден Эи кладет ладони поверх ее, отчего то Райден Эи с потухшими глазами, постепенно увядающая, осторожно убирает ее руки со своей шеи; отчего-то Райден Эи подносит ладони гудзи к своим губам и целует их, и в этом жесте больше, чем извинение, больше, чем всякое признание в любви. Яэ Мико смотрит на нее, смотрит на длинные черные ресницы, на знакомую, родную родинку под глазом — и ломается тоже. Она тянется к ней, подается вперед — обнимает что есть силы, крепко-крепко, тычется носом ей в шею и радуется, что никто не видит ее _такой_. Эи гладит ее по волосам, мягко, нежно, немного неловко, так, как может только она, Эи гладит ее по спине и плечам, пока Яэ отчаянно — будто боясь, что она растворится — цепляется за края ее одежд. Голос Эи немного хрипит после нескольких лет молчания: — Я так скучала по тебе. И Яэ Мико — п о ка ч т о — достаточно и этого.