Детские забавы

***

      Наступили зимние каникулы. Они, конечно, были не такими долгожданными, как летние, и всё-таки Доминик не мог не радоваться белому пушистому снегу на ветвях деревьев и яркому сиянию синего холодного воздуха за окном поутру. Хотя не по-детски ясно понимал, что это не более чем иллюзия.       Ведь в большом бессонном городе, сколько ни ищи, не найти настоящей зимы: огромных безмятежных сугробов, крутых горок и неизведанных тропинок среди высоких сосен в сказочном лесу — всего того, за что он любил каникулы в деревне. И даже аккуратный пруд в центральном парке, подёрнутый тонкой корочкой серебристого льда, совсем не напоминал большое, неправильной формы озеро, за которым раскинулась игрушечными домишками соседняя деревня. Доминик помнил, что на самом-то деле бабушка с дедушкой живут в маленьком городке, только все его приметы и достопримечательности ограничивались центральной площадью и парой прилегающих к ней улиц. А на окраинах царила сельская глушь и благодать.       И разве можно было сравнить те искристые белоснежные просторы с серой слякотной кашей на асфальте под ногами...       Иногда по вечерам — ради развлечения — Доминик выбирался со школьными товарищами на каток. Большая огороженная площадка из искусственного льда сверкала в темноте яркими многоцветными гирляндами, здесь гремела весёлая музыка и всегда толпилось множество людей всех возрастов. Одни с гоготом и визгом рассекали на коньках, расталкивая друга, другие, например — влюблённые парочки, жались в обнимку на лавочках у бортика или пили горячее какао тут же в уютном кафетерии. И все так или иначе были счастливы: мелькали, менялись, смеялись, кружились в свете огней и блёстках ледяной пыли.       Но вся эта пустая круговерть ни шла ни в какое сравнение с долгими морозными ночами в деревне. Когда, пусть и намаявшись за день, Доминик не мог сразу уснуть, он, думая, что бабушка, задремавшая за вязанием в кресле, его не заметит, тихонько выскальзывал во двор. Здесь он приваливался спиной к высокому сугробу и, запрокинув голову, бездумно смотрел в глубокое иссиня-чёрное небо — там острыми желто-голубыми лучами, как огранённые алмазы, мерцали далёкие звёзды. Мерцали медленно, не суетно и — по-настоящему, в отличие от фальшивых разноцветных лампочек гирлянд. Порой, надолго замечтавшись о несбыточным, Доминик получал профилактических «звездюлей» от дедушки за слишком поздние прогулки без спроса, но нисколько на это не обижался.       Так было раньше.       А нынешней зимой Доминик, по собственному глубокому убеждению, стал совсем взрослым и в деревню не поехал. Правда, вовсе не потому, что не захотел. Он очень хотел провести пару беззаботных недель, наслаждаясь вкусной бабушкиной стряпнёй и сном вдоволь, и друзей повидать тоже хотел. Только ведь теперь Доминик всерьёз намеревался стать лыжником. И у него получалось так хорошо, что его взяли на очередные соревнования, которые проходили как раз в эти предновогодние дни, видимо, чтобы не отрывать школьников от учёбы. Доминик, с одной стороны, искренне радовался своим успехам, а с другой — мысли о приятелях и зимних забавах с ними не давали ему покоя.       Вечером накануне отъезда он уже забрался в постель, но, недолго полежав под одеялом без дрёмы, всё-таки сел за стол и, поддавшись необъяснимой назойливой грусти, написал Хоферу письмо. Оно вышло не длинным: Доминик немного нескладно объяснял, почему не сможет повидать друга на каникулах, и признавался, что очень сожалеет и будет скучать по их весёлой — тут Доминик сам себе не особо поверил — компании. Но соревнования, разумеется, важнее. В конце своего послания, посомневавшись, не лицемерит ли он сейчас, Доминик приписал: «Привет Кантену!»       Утром он чуть не проспал, беспечно отключив будильник после первой же звонкой трели, а потом от волнения ещё и прокопался больше времени, чем нужно. На остановку Доминик бежал впопыхах, кое-как управляясь со всей своей громоздкой поклажей и лыжами, и едва не опоздал на автобус до спортшколы, но письмо отправить всё же успел.

***

      Доминик во многом не ошибся. Природа и погода в тихом уютном городке оставались именно такими, как в его воспоминаниях и фантазиях. Всё текло своим веками установленным чередом, отдавая безвременьем, и полнилось монументальным спокойствием и сказочностью.       Вот только его другу Хоферу сейчас было совсем не до приветов Кантену.       И вообще с того недоразумения, испортившего Кантену день рождения, а Доминику и Лукасу — настроение, их дружба заметно разладилась. Лукас по натуре был мальчиком добрым и незлопамятным, но простить Кантену его «подружку», рыжего Себастьяна, всё никак не мог. Что-то внутри у него противилось, даже когда он убеждал себя наплевать и забыть. Да и Кантен в свою очередь с ослиным упрямством отказывался идти у Лукаса на поводу и хоть немного повиниться за дружбу «на стороне».       После отъезда Доминика, удивительным образом их объединявшего, они больше не искали компании друг друга, а с началом учебного года стали видеться ещё реже, хотя и жили через дорогу. Так уж вышло, Лукас не знал почему, что Кантен ходил в школу в соседнюю деревню: туда же, где учились черноглазые братья Мартен и Симон. Поэтому утром он выходил намного раньше Лукаса. Хофер же, наоборот, любил поспать подольше, а потому, словно соревнуясь сам с собой, выскакивал из дому позже некуда и старался успеть к началу занятий. Обычно это ему удавалось.       Возвращался Кантен, когда Лукас уже был дома. Частенько он, сидя за столом у окна и пытаясь сосредоточиться на домашнем задании, видел, как Кантен входит в свою калитку. Каждый раз Лукас заставлял себя делать уроки сразу после школы, чтобы потом быть свободным, но по пути домой успевал заглянуть во столько разных мест и интересных закоулков, что рабочий настрой терялся напрочь. Попыхтев над тетрадкой от силы полчаса, он бросал это бесполезное занятие и оставлял всё на вечер. К тому же, тогда можно было рассчитывать на помощь старшей сестры.       Отложив учебники в долгий ящик, Лукас выбегал на улицу и слонялся по ней взад и вперёд, наверно, целый час — иногда больше, иногда меньше, но Кантен не выходил. Лукас знал, что он не выйдет в это время, и только притворялся перед самим собой, что ждёт его.       Осень неумолимо вступала в свои права: осыпала золотом и медью подлесок и заросли возле озера. Сады напоследок благоухали ароматом спелых яблок, солнечные дни догорали всё быстрее.       На свой день рождения в конце сентября, удачно выпавший на воскресенье, Лукас не позвал Кантена, но тот всё равно явился. Виноваты в этом, как всегда, оказались взрослые: родители Лукаса по-соседски пригласили родителей Кантена, и он — куда ж ему, бедняге, деваться — пришёл вместе с ними. Как ни странно, мальчики тогда здорово провели время вдвоём. Может быть, потому, что позволено было есть сколько угодно сладостей и безнаказанно озорничать, а может, потому, что между ними не стояло лицо того злопоганого Себастьяна... Они беззаботно резвились допоздна, своими дурацкими проделками довели сестру Лукаса до белого каления и расстались уставшие и довольные друг другом, словно в прежние добрые времена.       Однако, пожалуй, этот день остался единственным таким — безоблачно счастливым, а потом всё вернулось в привычное унылое русло. В выходные мальчики неминуемо встречались и на горке, и у озера в компании других ребят, но не спешили остаться наедине, как это часто случалось раньше.       К рождественским каникулам улица, где жили Лукас и Кантен, будто принарядилась. Покатые крыши домов присыпало мягким сахарно-блескучим снежком, фасады украшали гирляндами из цветных фонариков и еловых лап. Соседи тепло и искренне улыбались друг другу при встрече, все жили предвкушением светлого праздника и чуда.       А Лукасу даже исподтишка наблюдать за Кантеном стало некогда.       За полторы недели до нового года к Хоферам в гости нагрянули родственники — Пайфферы, наполнив дом ещё большим шумом и какой-то новой суетой.       Лукас помнил их смутно. Вроде бы когда-то давно к ним в гости ездила его семья, но он был слишком мал, чтобы сохранить связные воспоминания. Сын Пайфферов, Арнд, приходился Лукасу, наверное, чёрт-знает-сколькиюродным братом — их родственные связи выглядели весьма и весьма запутанными, тем более для школьника. Да и кого, в сущности, волновали такие мелочи? Может быть, только взрослых.       Несмотря на расстояние и редкие встречи, или наоборот, благодаря им, Хоферы с Пайфферами оказались очень дружны и празднование Рождества закатили на славу. За всю свою недолгую жизнь Лукас ещё ни разу так отчаянно не веселился на новогодние праздники. Хотя поначалу вроде бы веселья ничего не предвещало. Этот Арнд, которого родители обоих мальчиков так усердно навязывали Лукасу в друзья, показался ему слишком серьёзным и чопорным, словно английский лорд. Его серые глаза глядели строго, и он никак не реагировал на приветливые Лукасовы улыбки. На такую непробиваемость Лукас никак не рассчитывал и — вот уж редкий случай — смутился. Может, Арнд так себя вёл оттого, что немного постарше? Но ведь на год или два, не больше. А его серьёзность и холодность сразу прокладывали между мальчиками огромную пропасть. О какой же дружбе могла идти речь?       Вскоре, однако, выяснилось, что гостю всего лишь требовалось время, чтобы приспособиться к незнакомой обстановке. Когда хмурый Арнд всё-таки освоился, они с Лукасом легко поладили. И традиционную ёлку в гостиной — высокую, мохнатую, душистую — помогали наряжать уже дружно: то дурачась, то незлобливо ругаясь, то снова играя, как давнишние приятели.       Их нечаянная, скоротечная дружба ознаменовалась шалостями, которых родители Арнда от него, обычно степенного и благовоспитанного, вовсе не ожидали. Ребята буквально перевернули дом вверх дном и изрядно надоели всем без исключения своими затеями, которые выдумывал в основном Лукас, но Арнд неизменно поддерживал. И все домашние вздохнули с облегчением, когда в один из предновогодних дней ребята наконец решили выбраться на свежий воздух и исследовать окрестности на лыжах.       Правда погоду для прогулки они выбрали не самую удачную. С утра было ветрено и пасмурно, полупрозрачные серо-сизые облака с рваными белёсыми краями то наползали друг на друга, делая небо тёмным и низким, то разбегались в разные стороны, открывая кусочки светлой голубизны и бледный, словно озябший, солнечный диск. Последний снегопад случился ещё до Рождества, и лыжня в лесу оказалась хорошо укатанной — она вела даже вокруг озера. Но по плотному, какому-то неприятно сырому снегу лыжи скользили тяжеловато.       Все лесные тропы Лукас давно знал наизусть и прекрасно ориентировался здесь в любое время года — хоть зимой, хоть летом. Он уже мысленно проложил маршрут и теперь, петляя среди задевающих макушками небо мрачных сосен, уверенно вёл за собой Арнда. Тот снова был суров и сосредоточен, только с неподдельным любопытством глазел по сторонам, точно силился всё вокруг запомнить или узнать что-то новое. Хотя Лукас не счёл нужным рассказывать ему про здешние места: лес — он везде лес, чего тут интересного.       Мальчики шли молча. Иногда Лукас оглядывался — скорее инстинктивно, чем с беспокойством. Встречаясь с ним глазами, Арнд тепло улыбался. Ему очень шла улыбка, она радовала Лукаса.       На пригорке перед спуском к озеру они становились немного передохнуть. Арнд любовался живописным видом; колючий ветерок бросал ему в лицо щепотки снега с ветвей ближайших деревьев и неприятно холодил вспотевшую спину Лукаса. Лукас особенно любил эту горку: так здорово было нестись с неё, присев пониже и зажмурившись от восторга. Из-за своей дурацкой привычки закрывать глаза он частенько падал, но совершенно не огорчался — ведь на то и зима, чтобы как следует наваляться в снегу. Это его убеждение, кстати, разделял Доминик, гораздо охотнее, чем, например, Кантен.       Очень не вовремя он вспомнился, и Лукас повнимательнее присмотрелся к ребятам, игравшим прямо на засыпанном толстым слоем снега озере. Они лепили снеговика, но Кантена среди них он не разглядел. К лучшему это или нет, Лукас так и не определился. Арнд легонько тронул его за руку, предлагая двигаться дальше. Очнувшись от слишком долгой для себя задумчивости, Лукас посторонился, чтобы гость съехал с горки первым и сполна прочувствовал всё удовольствие. А потом, прогнав ненужные мысли, понёсся вслед за ним — весело и вольно, навстречу жгучему, захватывающему дух ветру, с переполняющей грудь радостью.       Румяный и улыбающийся Арнд дожидался его внизу. Он вежливо, признавая за ним право хозяина, вновь уступил Лукасу место предводителя их маленькой лыжной экспедиции. Польщённый таким уважением, Хофер ещё больше проникся симпатией к Арнду и решил, что теперь они поднимутся по укатанному санками косогору на поляну, а оттуда уже, наверное, пойдут домой пешком. Знакомые ребята, кружившие возле почти готового снеговика, приветствовали Лукаса и звали присоединиться, но он только махал им в ответ: мол, другие планы.       Лезть на лыжах вверх по склону оказалось плохой идеей. Лукас забрался в сугроб: лучше уж продираться через целину, чем постоянно скатываться назад, изо всех сил упираясь палками. Его начал раздражать этот трудный подъём, зато Арнд сносил все мелкие невзгоды терпеливо и молчаливо.       Наконец они выбрались на ровную тропу. Вот только, вместо того чтобы получше разогнаться, Лукас вдруг резко остановился, как вкопанный. И вовсе не потому, что дальше не было пути. Арнд наехал на его лыжи сзади, чуть не врезался в спину, но Лукас и внимания на него не обратил. Хофер буквально опешил от того, что увидел. А точнее — кого. Он бы, наверное, решил, что ему это снится, если бы не чувствовал себя до безобразия бодрым, даже возбуждённым.       От его пристального взгляда Кантен поначалу стушевался: он так и застыл, только машинально утирал варежкой сопли под покрасневшим носом, румянец на его щеках тоже можно было списать на холод, а вовсе не на неловкость.       — Привет, — Лукас натянуто улыбнулся. У       него за спиной — всё так же безмолвно — топтался Арнд. Он, похоже, был согласен на ещё одну передышку и, может, хотел бы познакомиться с местными ребятами, однако Лукас никакой инициативы не проявил.       Кантен ответил на сдержанное приветствие не сразу. Второй мальчик — рядом с ним — ляпнул что-то непонятное и тоже уставился на Лукаса с Арндом. Позади Кантена и его товарища возвышалась внушительная снежная крепость: не какое-нибудь беспорядочное нагромождение снега, а настоящая стена, искусно украшенная зубцами и башенками. Всё-таки руки у Кантена росли из нужного места — Лукас не мог этого не признать. За такой стеной можно укрыться и поиграть в снежки всерьёз, подумалось ему. А ещё подумалось, что за всё время их с Кантеном дружбы они никогда не строили чего-то столь же грандиозного. Их обычно хватало только на небольшие заградительные редуты или наоборот — окопы в сугробе, а чаще они вообще швырялись снежками просто так.       Ветер со вкрадчивым свистом натягивал и без того напряжённую тишину, две пары карих глаз с немым вопросом сверлили Лукаса и Арнда. А у Лукаса в груди горячо набухало что-то вроде обиды, в горле стало тесно и горько, и глаза защипало от подступивших вдруг слёз. Он счёл такое поведение Кантена предательским, и ещё больнее было от того, что он ведь почти простил ему молчание про дружбу с Себастьяном. Лукас всё-таки уговорил себя, что глупо злиться на фотографию — всего лишь лицо на куске бумаги.       И вот сейчас Себастьян стоял тут — совершенно настоящий. Совершенно неожиданный и Лукас слов подобрать не сумел какой ещё. По правде сказать, в жизни он мало напоминал девчонку, разве что длинные рыжеватые волосы торчали из-под синей шапки. Он оказался рослым, плечистым и угловатым — совсем без девчачьей мягкости и грации. В общем, неприятный тип, мысленно заключил Лукас.       И никакие безразличные или примирительные слова с языка не шли, только неплохой с утра день вдруг совсем перестал радовать. Утомлённый молчанием, Лукас оглянулся и только теперь вспомнил об Арнде — его невероятное долготерпение ещё больше выводило из равновесия. Пожалуй, в этом плане Доминик был гораздо живее, хотя тоже порой впадал в созерцательную задумчивость и легко уступал инициативу Лукасу или Кантену. Жаль, что его сейчас здесь нет, может, он как-нибудь уладил бы недоразумение. Например, предложил бы поиграть всем вместе или наоборот, увёл бы раздосадованного Лукаса подальше отсюда.       От Арнда же глупо было ожидать такого, ведь он ничего про здешние дела не знал...       — Давай теперь пойдём пешком, — предложил ему Лукас и принялся отстёгивать крепления лыж.       Арнд не стал возражать, видимо, понял, что они не задержатся тут, и уверенно двинулся вперёд по тропе — туда, где вдалеке за деревьями виднелись дома.       Тем временем Кантен и его шведский дружок замерли у стен своего снежного замка, как суровые стражи. Лукас чинно прошествовал мимо них, будто ему абсолютно всё равно, но в нём так и играло врождённое озорство, а обида его ещё подхлёстывала. Плюхнуться бы с разбега на этот проклятый красивый замок и разнести его весь к чертям собачьим... А потом пусть только попробуют в драку полезть — он им обоим покажет! Напрасно они считают его добродушным увальнем.       Лукас невольно замедлил шаг. Конечно, Доминик наверняка не одобрил бы какого-нибудь гадкого поступка, но уж очень чесались руки сделать пакость «врагам». Он остановился у крутого поворота тропы, мельком глянул на растерянно озиравшегося поодаль Арнда и, оставив лыжи с палками в сугробе, начал лепить снежок. Кантен и Себастьян — чтоб им провалиться! — забыли про Лукаса сразу же, едва он исчез из поля их зрения. Что ж, оно и к лучшему.       Иногда он мог быть удивительно метким. Широкий и резкий замах — и вот уже большой плотный снежок шмякнулся о синюю шапку, точнёхонько в макушку негодному Себастьяну. Мальчишка вскрикнул, у Лукаса вырвался злорадный смешок.       — Девчонка! — выкрикнул Хофер, подхватил лыжи и со всех ног помчался к Арнду, жестами показывая тому бежать отсюда быстрее.       Дисциплинированному Арнду не нужно было повторять дважды, и они понеслись стремглав, как будто удирали от стада разъярённых носорогов, и остановились только в начале своей улицы. Погони за ними не оказалось.       — Знаешь что? — заявил вдохновлённый своей хулиганской проделкой Лукас. — Мы пойдём туда вечером и сломаем их крепость!       На сей раз, однако, Арнд его энтузиазма не разделял: он недоумевающе нахмурился и отрицательно покачал головой.       — Если не хочешь, я пойду один, — Лукас сердито поджал губы. Глазам вновь стало горячо и щекотно от подползающих слёз досады.       Неужели у него совсем-совсем не осталось друзей? Даже вон Доминик не приехал... Он чувствовал, что лицо горит и знал, что покраснел, как придурок, но ничего не мог с этим поделать.       — Зачем ломать? — рассудительно произнёс Арнд, словно вовсе заметил пылающих от гнева и обиды щёк Лукаса. — Можно построить ещё лучше. И пусть тогда они нам завидуют, — добавил он твёрдо.       Хофер недоверчиво посмотрел снизу вверх в спокойные серые глаза, и лицо его — как белое, на миг блеснувшее сквозь облачную муть солнце — озарила улыбка.       — Ты прав, — согласился он, немного уняв наконец волнение. — Завтра утром пойдём на поляну...       Арнд кивнул, и они тихонько побрели по улице в сторону дома.       — ...построим огромную башню, почти до неба. И чтобы была красивая, как настоящая, да? — отдавшись своим смелым фантазиям, бормотал Лукас и не особо рассчитывал на ответ.       Он и думать забыл, что им теперь движет — обида ли, ревность, или желание доказать своё превосходство. Лукас просто радовался мудрой придумке Арнда и вновь симпатизировал ему, и верил в его искреннюю дружбу.       За окном чуть светало, а Лукас, вопреки собственным привычкам, уже беспокойно ёрзал в постели, терзаясь сомнениями. Ему не терпелось растолкать мирно сопящего у противоположной стены Арнда и поскорее бежать на поляну строить крепость. Ведь Кантен, Лукас помнил, ранняя пташка, вдруг им с чёртовым Себастьяном приспичит идти играть прямо с утра. С другой стороны, тревожить гостя не позволяла невесть зачем пробудившаяся совесть.       Время шло, а заря всё не разгоралась над горизонтом розовым: небо оставалось таким же бесконечно серым. Значит, им повезло, и мороза ночью не было. Значит, снег по-прежнему мокрый и липкий, и из него хорошо лепить хоть бабу, хоть стену... Тут уж Лукас не утерпел и, резво соскочив с кровати, начал трясти Арнда за плечо.       Наскоро одевшись и прихватив лопаты, они пошагали по спящей ещё улице. Взбудораженный, Лукас бодро семенил впереди и постоянно оглядывался, призывая Арнда спешить. Ведь Кантен мог увидеть их в окно и что-нибудь заподозрить — эта мысль не давала Лукасу покоя. Быстрее, быстрее — надо успеть и обязательно превзойти их.       Может быть, это удивительно, а может, закономерно, но горячность и торопливость Лукаса в сочетании с рациональностью и олимпийским спокойствием Арнда в скором времени принесли великолепные плоды. Увлечённые общим делом, мальчики даже не заметили, как день постепенно разгулялся. Солнце ярко засияло в прозрачной синеве над лесом, отогнав седые тучи к деревне за озером, а на поляне среди сосен возник ещё один настоящий дворец из снега — правильной квадратной формы, с изящными дозорными башнями по всем углам и добротными толстыми стенами. Арнд, как заправский инженер-строитель, разметил всё чётко и методично — руководил проектом. Энергичный и возбуждённый Лукас прекрасно справлялся на подхвате, с лёгкостью нагребая в нужных местах снежные кучи. Они вместе укрепляли стены, а потом Арнд доводил детали до совершенства. К полудню они закончили высокую центральную башню — шестигранную, с зубчатой верхушкой: Арнд ровнял грани и зубцы, а Лукас рядом лепил снежки и нарадоваться не мог на их совместное творение.       Из-за сосен вихрями налетал кусачий ветер, мороз потихоньку крепчал, снежная крепость покрывалась льдистой корочкой и искрилась всеми цветами радуги, словно хрусталь, в белых солнечных лучах. Уставшие, Лукас и Арнд отложили лопаты и уселись внутри, за надёжными стенами, чувствуя себя в полной безопасности. Им не страшен был тревожный гул сосен в вышине, и никакой враг им тоже был не страшен, ведь в каждом из углов имелись внушительные горки снеговых ядер. Лукас чувствовал удовлетворение.       Они молчали, поэтому разговор других мальчишек поблизости услышали сразу. Говорили те как-то непонятно, но Лукас без труда узнал голос Кантена. С самым неприветливым, на какое был способен, выражением лица Хофер выглянул из укрытия и натолкнулся на не менее враждебные взгляды. Кажется, это стало объявлением войны.       И тут бы сразиться им в честной баталии: выплеснуть злость, забросав соперников снежками, а потом, может, объявить перемирие и подружиться. Наверное, так и случилось бы, будь сейчас здесь их вечный «громоотвод» Доминик — одновременно и провокатор ревности, и устранитель конфликтов. Даже Арнд, со всей своей взрослостью и рассудительностью, не имел на Лукаса такого благотворного влияния.       А сейчас рыжий Себастьян в тёмно-синей шапчонке, такой же угловатой, как он сам, слишком уж зло глядел на Лукаса — значит, вчера ему досталось неплохо. Так ему, обормоту шведскому, и надо. Кантен, впрочем, тоже казался недовольным — а вот нечего дружить с кем попало, да к тому же за спиной.       Мальчишки переглянулись, Себастьян что-то негромко сказал Кантену, и тот шагнул вперёд.       — Себастьян говорит, — с серьёзной миной обратился он к Лукасу, — что если ты не извинишься перед ним за вчерашнее, мы пожалуемся твоим родителям.       Самым удивлённым среди собравшихся выглядел Арнд, который тоже высунулся из-за стены. Он-то не видел, что произошло вчера, и вообще не знал всей сути конфликта, но даже и он опешил от заявления противной стороны. Что ещё за новости: вмешивать в мальчишеские разборки родителей? Сколько Лукас себя помнил, все неурядицы они решали между собой — что на улице, что в школе, никому и в голову не приходило ябедничать.       — Да пожалуйста, хоть сейчас бегите, — презрительно фыркнул Хофер.       Он попытался изобразить полное равнодушие к происходящему и в поисках поддержки посмотрел на Арнда, тот ответил встревоженным взглядом. Неужели он, почти взрослый парень, испугался каких-то заезжих ябед?       Лукасу вдруг показалось, что Кантену и самому стало стыдно за свои слова или за то, что он так легко идёт на поводу у приятеля. Должен же он был помнить, что на него-то никто родителям не жаловался. Хотя все ребята знали, какой задира Кантен. Сейчас же, молча проглотив отповедь и отступив в нерешительности, он что-то пробубнил в ухо Себастьяну. Тот, однако, возмутился, и между ними завязалась перепалка. Арнд и Лукас терпеливо наблюдали, не разбирая слов чужого языка и немного недоумевая, что их конкуренты могли не поделить. Себастьян гневно размахивал руками, а Лукас еле сдерживал смех: шведский гость всё больше напоминал ему деревянного пиноккио, как верно подметил ещё летом Доминик.       Наконец мальчишки вроде бы пришли к согласию, и Кантен снова выступил с речью, как будто смело и в то же время чего-то опасаясь или стыдясь:       — Значит так, если ты, Лукас, не извинишься перед Себастьяном, то мы сломаем вашу крепость. Ясно?       От изумления у Хофера брови сами собой полезли на лоб. Он всё меньше узнавал в этом шантажисте своего друга и соседа — храброго доблестного Кантена, с которым они пережили столько радостных мгновений и честных споров и состязаний настоящей мальчишеской дружбы. А теперь что?       — Ты дурак, что ли? — непроизвольно вырвалось у Лукаса. — Пусть он в меня кинет, если отомстить хочет, — предложил он, с отчаянной бравадой ухмыляясь в лицо Себастьяну.       — Я в тебя кину, — с неожиданной злобой прошипел Кантен и сгрёб в ладони большую горсть снега. Снежки он лепил на зависть мастерски.       Лукас не струсил, но мигом скрылся за стеной крепости, утаскивая за собой зазевавшегося Арнда. Тяжёлый комок просвистел над их головами, врезавшись в дальнюю башенку.       — Ах, так?!..       Схватив один из заранее припасённых «снарядов», Хофер засветил им в не ожидавших быстрого отпора обидчиков и вновь присел. Арнд притаился напротив, у такой же горки снежков, в ожидании полноценной атаки. С его высоким ростом и длинными руками он обещал оказаться неплохим снайпером.       Однако годами заведённая тактика боя была вероломно нарушена скудоумным, по мнению Лукаса, противником. Вместо того чтобы укрыться в своём замке и начать полноценную перестрелку, эти двое внезапно ринулись вперёд и — пусть и не с одного раза — всё-таки проломили искусно возведённую за утро стену. Взбешённый Себастьян тут же разметал мощными ударами деревянных ручищ одну из боковых башен и нацелился на главную, недавно законченную и самую красивую. Лукас и Арнд обстреливали его снежками из дальних углов, Кантен им отвечал, но ему доставалось больше.       Пожалуй, поначалу вся эта заваруха показалась Лукасу даже весёлой, но когда Себастьяну всё же удалось столкнуть макушку главной башни с идеально ровными зубцами, он неожиданно для себя по-настоящему взъярился. Никогда прежде Хофер не испытывал такого сильного, жгучего, клокочущего пузырями в глотке гнева. Конечно, он дрался раньше, и не раз, только как-то задорно, без злобы, а сейчас его буквально распирало. Он без сожалений оставил снежки и Арнда в углу, разбежался что было сил, лихо оттолкнув вставшего на пути Кантена, и с воплем ворвался во вражескую крепость, круша без разбора всё, что попадалось под руку.       Летели в разные стороны комья снега, струилась по ветру серебристая пыль — Лукаса захлестнул мстительный азарт разрушения. Извинений они захотели!       Он сперва и не понял, кто именно толкнул его в сугроб, но нырнул как следует. Мокрый снег залепил глаза и нос, кто-то упорно наседал сверху, Лукас слышал возмущённую ругань Арнда и, задыхаясь, старался вывернуться. По давно изученной в многочисленных шутливых потасовках повадке он узнал Кантена и обозлился ещё больше. Тот привык, что Лукас иной раз, по доброте душевной, сдавался на его милость, да только сейчас вышел не тот случай. Проявив недюжинную ловкость, Хофер вырвался и столкнул Кантена в ту же яму, где только что побывал сам.       Он едва опомнился, разлепил глаза и вовремя оглянулся: прямо на него летел Себастьян. Врёшь — не возьмёшь! В последнюю секунду Лукас успел немного отступить и точной подножкой уложил его прямо на Кантена. Тут же к ним подскочил Арнд и настойчиво потянул Лукаса за руку:       — Пойдём домой, — увещевал он, взволнованный и растерянный.       Хотя адреналин вовсю бушевал в крови, Лукас почти готов был поддаться на его уговоры, да только Кантен и Себастьян уже выкопались из сугроба и — оба раскрасневшиеся и рычащие от ярости и досады — опять кинулись в лобовую атаку.       Драка возобновилась. И даже Арнду, как ни строил он из себя правильного, воспитанного мальчика, тоже пришлось в ней поучаствовать. Они все вчетвером кувыркались в руинах крепости, носились друг за другом, стараясь натолкать противнику за шиворот побольше снега. Невзирая на разницу в росте, Лукас умудрился снять с Себастьяна его поганую шапку и окунуть его головой в сугроб; в отместку Кантен содрал с Лукаса шарф и навалил ему за воротник внушительную горсть колючего снега, за что получил могучий пинок от Арнда, на которого сзади уже запрыгивал Себастьян, с сосульками в слипшихся рыжих волосах. Лукас бросился мстить за Арнда.       Наверное, только заставшая врасплох усталость заставила их наконец остановиться. Как раненые на поле битвы, мальчики, растрёпанные и мокрые, разлеглись кто где в снежной каше, дружно пыхтя и отплёвываясь. Небо нестерпимо слепило глаза и безжалостно придавливало их всех холодной голубизной.       Первым поднялся Хофер. Он обстоятельно вытряхнул из капюшона и карманов остатки снега и выдернул из-под ноги Кантена свой шарф. Следом моментально вскочил Арнд — на щеке у него алели царапины, под глазом зрел сиреневый фингал.       — Пойдём домой! — снова потребовал он, на сей раз строго, и протянул Лукасу руку.       Лукас кивнул и вдруг почувствовал себя виноватым перед ним: всё-таки человек приехал в гости, а он втянул его в эту никому не нужную драку... Притом Себастьяна, такого же гостя здесь, Лукас не жалел ни капли: нечего было приезжать и отнимать у него друга. Так что пусть подавится местным снегом, буратино шведский.       У Кантена и Себастьяна, похоже, не осталось сил даже на проклятья: они оба и ухом не повели, заслышав скрип шагов удаляющихся противников.       Показываться родителям в таком непотребном виде было чревато наказанием, поэтому Лукас с Арндом, глянув друг на друга критически, сразу домой не пошли. Они забрели на какую-то совсем глухую тропу, где хозяйничали одни лишь белки. Лесные красавицы с длинными пушистыми хвостами отважно скакали прямо мальчикам под ноги и с любопытством посматривали на них с нижних веток деревьев, поблёскивая чёрными глазками-бусинками.       Злость Лукаса дорогой заметно поутихла, а потом и вовсе превратилась в непривычную болезненную грусть. Как бы то ни было, он не хотел, всей своей вправду доброй душой не хотел потерять дружбу с Кантеном. Снова почувствовав неприятное пощипывание в носу, Лукас засунул в рот насквозь мокрую, всю в льдушках варежку, но обжигающие слёзы уже сами собой потекли по его щекам. Лучше некуда — разнюнился при свидетелях. Лукасу стало стыдно, он отвернулся от Арнда — снова невозмутимого — и судорожно вдохнул. Бежать куда-то совсем не осталось сил.       Он ощутил лёгкое поглаживание ладони и нервно отдёрнул плечо. Однако Арнд руки не убрал, а мягко и настойчиво привлёк Лукаса к себе, прижимая спиной к широкой груди, и вновь утешающе погладил по плечу. Лукас невольно поддался, может быть, потому, что не ощутил в его искреннем жесте никакой бабьей жалости, которой порой так доставали мама и — реже — старшая сестра. Наоборот, Арнд, несмотря на ни за что подбитый глаз, словно бы говорил ему: ты прав, я с тобой. От такой по-настоящему дружеской поддержки Лукас выдохнул с невероятным облегчением, он развернулся и стиснул Арнда в ответном объятии.       Мороз звонко щёлкал высоко в ветвях, сердитый ветер забирался под расхристанный воротник, жалил холодом голую шею без шарфа, расцарапанная щека Арнда грела влажную от слёз щёку Лукаса...       Правда, эту сентиментальную сцену на глухой тропе с белками Хофер в ответном письме Доминику расписывать в красках не стал. Это, конечно, никакой не секрет, и, может быть, потом, летом, он ему всё расскажет, если к тому времени не забудет.

***

      Доминик долго думал, за какие грехи его настигла такая суровая расплата, но ответа так и не нашёл. В его биографии практически не к чему было придраться, и оттого становилось ещё обиднее.       В самой последней гонке, в которой долгожданная победа назойливо вертела перед ним своим хвостом с золотым отливом — только ухвати, Доминик взял да и свалился на крутом спуске почти перед самым финишем. Он напрочь сломал обе лыжи и мог только, сидя на обочине, смотреть как более ловкие соперники пролетают мимо. От досады хотелось рвать и метать, и реветь, но Доминик лишь пару раз шмыгнул носом.       Домой он притащился в глубокой печали и не на шутку перепугал родителей слишком уж мрачным видом. Наверное, он выглядел настолько подавленным, что из жалости его даже не стали ругать за сломанные лыжи, наоборот, пообещали непременно купить новые.       Привычная обстановка немного успокоила Доминика: знакомые домашние запахи, родная комната, всё те же заснеженные ветки за окном, нежно-лиловые в лучах заката. Он аккуратно поставил сумку в угол и наконец увидел белеющий на столе бумажный прямоугольник. Письмо! Неужели Лукас прислал ему ответ? В сердце стремительно разгорелся искристый огонёк радости, и Доминик мгновенно позабыл обо всех своих злоключениях.       И про ужин он тоже забыл, углубившись в чтение. Рассказ Хофера был сбивчивый, то и дело перескакивающий с одного на другое, такой же торопливый и откровенный, как сам Лукас. Но это вовсе не мешало Доминику представлять в лицах всё происходящее и искренне переживать за ребят: и за Лукаса с родственником, и, как ни удивительно, за Кантена. Себастьян — та незнакомая востроносая «девчонка» с фотографии — теперь казался Доминику воплощением вселенского зла, и он до чешущихся кулаков жалел, что не смог лично наподдать противному шведу за друзей.       Эх, скорей бы уже лето!..