oh my lovely

если позволить себе быть откровенной и на минуту представить, что ей не лень вести личный дневник, она бы щедро, не жалея краски акрилового маркера, начертила на две страницы перплёта три сокровенных, упрятнных далеко в укромках головы и сердца слова, не покидающих её последние два года: "я устала учиться". и не то, что бы её удручает сам процесс обучения — вовсе нет, ведь в университете все намного насыщенней, чем в школе. у неё нет до удушения нудной математики, она не учит исторические даты и не вынуждена рассматривать в микроскоп то ли очередную бактерию, то ли сопли одноклассника, но она наверняка ошиблась с выбором года поступления. хотя, может, было слишком опрометчиво считать, что выбрать специальность так же легко, как и очередное аниме. а, может быть, промахнулась даже с выбором города. чёрт знает! — ты мешаешь мне, — маки шепчет, вырванная из потока бесконечно деструктивных мыслей. и это своего рода феномен: ни шум группы, ни замечание лектора, ни окончание пары не являются звоночком для неё. такое удается единственной, её дорогой матсу. одного касания вполне достаточно, чтобы внимание хиро в момент переключилось. чужие пальцы рисуют на бедре незамысловатые линии и формы, а глаза сосредоточены на лице соседки по парте. её веснушки размазались к середине дня. — ты лицо хмуришь, когда думаешь о чём-то тупом, — иссей, не отрывая взгляд, ведёт выше до юбки и вздыхает. — холодно ведь, а ты в копронках... не мёрзнешь? — удивительно, что тебя не смущает то, как на нас смотрят. — я бы на их месте тоже завидовала, — матсу улыбается так приторно и нагло, как улыбается только тогда, когда выводит маки из себя. такахиро хмурится пуще прежнего, дышит глубже и смотрит прямо в смольные глаза, но улыбку сдерживать она не в силах. ей честно нравится отсутсвие субординации у своей девушки и интимность вещей не к месту, но из актёрского образа прилежной девочки вряд ли когда-нибудь выйдет, даже зная, что её таковой могут и не воспринимать. — я ведь и поцеловать могу. хочешь? недовольство сменяется расслабленностью и некой воодушевляющей уверенностью, а в глазах едва сверкает огонёк чуть ли не детского азарта. — хочу. давай ты иву, а я ойкаву? — такахиро, нахалка поехавшая! слух тоору слишком чуткий, а девичий голос до глухоты звонкий. *** "кики, пойдем домой?" несостыковка. учеба в ненавистном университете не может быть только лишь проклятием, ведь подаренное ей же благословение склонила голову к хировскому плечу в блаженной сонливости. пренебрегать последними занятиями и уезжать с учебы раньше часпика — это сокровенный момент, похожий на те, что начинаешь ценить только спустя время. в вагоне не воняет отвратительным парфюмом и никто не украдёт твой кошелек, и сейчас кики влюблена в это. и хотя ей часто удаётся заметить что-либо ничтожно маленькое и бессмысленное в рутине, всё равно у неё редко получается почувствовать что-то вроде трепета в груди. — слушай, а ты замечала, что если смотреть на солнце через стекло, то на ресницах свет отражается и получается радуга? — маки оборачивается от окна к тёмноволосой с надеждой встретить любимые глаза, которые, увы, оказались скрыты. у матсу густые и воздушные ресница, а кики, наверное, скоро публично стошнит от количества нежных мыслей в голове. иссей мало. неуважительно мало в университете из-за систематических прогулов по работе, тоскливо мало в их квартире, слезливо мало на губах и шее и хиро скучает безумно, пусть даже они и видятся каждый день. и ей вряд ли когда-нибудь удастатся унять тоску в сердце о невозможности смотреть на девушку каждую секунду и без того короткой жизни. назвать человека идеальным могут либо слепой, либо глупый. слепой ли буквально, слепой ли из-за редко контролируемых любовных чувств мы не знаем, но матсу такова, как есть: высечена из драгоценного металла, отреставрирована искусным мастером и оставлена в огромном неизвестном мире. чёрный — её цвет, её юмор, её глаза и брови, её рюкзак и зажигалка. её помада может быть подтёрта, консиллер забиться в маленькую складку на веке, а волосы выглядеть как полнейший хаос, но маки никогда не сможет перестать смотреть. да и вряд ли она расстроится, если её назовут глупой. она больше не ждёт ответа и молча склоняет голову к макушке на плече; целует невесомо — так, будто даже не касается. жест незначительный и хрупкий, но его не спутаешь ни с чем другим, и иссей, кажется, задерживает дыхание. — как думаешь, это нормально: скучать по тебе, даже если я засыпаю на твоём плече? — матсу поднимает голову и накручивает розовую прядь на палец. — ты меня приворожила? признайся. — признаю. как ты узнала? — я считаю, что в моём сердце слишком много тебя. просто возмутительно много. — разве это плохо? — не то что бы. но тебя так много, что я едва ли могу назвать своё сердце своим, — она убирает прядь за ухо и исследует лицо. её кики прекрасна в смятении, и это похоже на бесконечную игру, кто из них упадет в другую сильнее, но здесь не может быть проигравших. — кстати, одну интересную штуку вычитала. если сложить губы трубочкой, то ты не сможешь медленно дышать. попробуешь? маки покорно вытягивает губы и тормозит дыхание. подкаты необъяснимо дебильные и плоские, но губы матсу на вкус как ментоловый мальборо. неприятно и по-своёму сладко: очередной парадокс в её относительной жизни. — у тебя опять было невероятно тупое лицо, — брюнетка отстраняется и поднимает свои глаза к чужим; быть точнее, к ресницам, что щекочат её шею во время сна. — тупое, но очаровательное. неудивительно, что по нему гуляет даже радуга. — просто я лесбиянка, вот она и гуляет, — щёлкает по носу и встает с места. — это наша станция, пойдем скорее. *** — давай завтра останемся дома? я возьму отгул и мы будем спать весь день, — иссей прижимается к чужой спине и утыкается носом плечо. — ты устала, наверное. — я вовсе не устала, но тебе правда не помешало бы отоспаться денёк-другой, — маки натирает губкой посуду, валявшуюся в раковине около трёх дней. — может уволишься? ты совсем себя не жалеешь, знаешь ведь. — ни за что! моей зарплаты хватает на оплату коммуналки и неплохую жизнь, да и посетительницы симпатичные... можешь представить, сколько раз меня приглашали на свидание? — надеюсь, когда отказываешь им, ты рассказываешь, какая я у тебя хорошая, — она вытирает ладони об полотенце и разворачивается лицом к лицу, закидывая руки на плечи. — "мне так повезло с кики: у нее отличные панкейки, мы живем в квартире её родителей, а ещё она каждый день готовит мне ланч и целует на прощание!" — болтала бы меньше, не было бы тебе цены. и всё-таки маки права — иссей выиграла у фортуны, и не ценить то, что она имеет, было бы ужасно глупо. такахиро целует лоб и щеки, целует руки, волосы, ресницы, переносицу; касается всего, чего может коснуться. кики гладит по спине в приступе тревоги, сдает её отработки и бегает в аптеку за сиропом от кашля. красит ей ногти и волосы и без брезгливости чистит слив в ванной. маки подкидывает в шоппер её любимый шоколад и клеит стикер с признанием в любви. они чистят зубы одной пастой и делят постель на двоих. она смеётся с каждой тупой шутки, аккуратно смывает уже уснувшей матсу макияж и ненавидит всех тех, кого иссей сама ненавидит. любит чисто и невинно, безусловно и откровенно — так, как может любить только её кики. матсу сжимает хиро в объятиях и качает из стороны в сторону под ритм песни. держит крепко-крепко и любит так же — крепко-крепко. — всё в порядке, м? — маки держит её одной рукой, другой — гладит по волосам. — я стану самой богатой и влиятельной в мире, и мы будем жить в роскошном доме. ты будешь рисовать картины самым дорогим маслом в своё удовольствие, а я сделаю тебя самой-самой счастливой, я обещаю, — иссей отпускает её и берет чужое лицо в руки, прижимаясь лбом. — веришь? — в самом деле, откуда ты знаешь, что я несчастлива? — кладет ладони поверх её и, честно, маки не понимает: то ли она готова расплакаться от искренности матсу, то ли рассмеяться из-за её серьезного лица. — меня все устраивает. спи побольше, и я буду счастливее, чем ойкава после признания ивы. — веришь или нет? — верю-верю, — целует тыльную сторону ладони. — спасибо тебе. давай спать?