oh my lovely

— бесишь. — в самом деле? ханамаки прихлопывает средним пальцем по нижней губе матсу, старательно вбивая пигмент. возится слишком долго и, кажется, делает это специально, лишь бы задержать девушку дома на подольше. считает секунды и каждое движение. — в отношениях важна открытость. что тебя раздражает? хочешь что-то обсудить? — откушу тебе палец. — насилие так же недопустимо. давай, расскажи, я не буду осуждать тебя, — кики щурит взгляд и с не наигранной внимательностью распределяет цвет так, будто от состояния губ матсу зависит, упадет ли сегодня небо. — например, злость — это эмоция, которую мы испытываем, когда нарушаются наши личные границы. может, тебе стали противны мои прикосновения? хотя, нет. лучше помолчи, иначе я не закончу тебя красить. — и язык откушу. — странные у тебя фетиши, — маки на проверку прицеловывает поверх накрашенных губ и отодвигается на несколько сантиметров, с видом модного критика оценивая новый продукт на качество пигмента и наличие потерь. иссей будто должна была родиться с бордовым цветом губ, но наверняка иисус работает на капиталистов, раз заставляет матсу из раза в раз искать идеальный оттенок и сжигать на это дело часть драгоценной зарплаты. возмутительно, ведь эти же деньги можно было бы потратить на целый грамм, равноценный паре дням, проведенным в игнорировании времени, материи и несправедливости жизни. в исцеловывании частей стройного тела и перебирании длинных, скользящих, подобно закатному свету, волос через пальцы. — отлично! все нонконформисты твои. только вот уголок... — ладонь вновь тянется к лицу, желая убрать несуществующие следы подтертой помады, но оказывается остановленной — иссей рывком поднимается с пола. — кики, — тянет первый слог, будто несколько уставшая от игр. — мне пора идти. — знаешь, — она поднимает искусственно презренный взгляд на лицо, смотрящее на нее сверху вниз. — я чувствую себя униженной, когда ты так смотришь. спустись. — знаешь, — передразнивает. — меня очень даже устраивает такой ракурс. наверное, такахиро ударила бы себя по лицу прямо сейчас, лишь бы не открывать рот. что-то давит. что-то гложет. что-то не хочет дать себе остаться сейчас одной. — не уходи. иссей ненавидит этот контраст и этот стабильный, возникающий раз в пару месяцев, момент, закрепляющийся шумом в ушах. тоскливый и до абсурда лишний в их уютной идиллии. шум, кажется, из-за повторно рухнушевого сердца. оно не бьется о твердую поверхность, но просто глухо падает — то ли это диафграма под низом, то ли руки такахиро ловят. осколки не ранят, однако дыхание перехватит на несколько секунд так, что легкие забудут, что значит не слипшиеся альвиолы. вслед за сердцем матсу покорно опускается на колени и воссоединяет лица в одной параллели: — что-то случилось? — ты всегда так для меня стараешься, — маки искренне верит, что ее лицо сейчас, как и обычно, расслабленно, и выпаленная фраза никак не меняет настроение диалога, но плачущие брови тяжело не заметить. — ничего не понимаю. что я такого сделала? — логика никогда не была твоим коньком, — шумно вздыхает и придвигается ближе. так, чтобы разгладить напряженную складку между бровей. — я люблю тебя, вот и все. хочешь сказать, ты не стараешься? — нет. я стараюсь, — она перехватывает чужую ладонь и вкладывает свою, кладет на колени и тупит взгляд примерно в этом же направлении. большими пальцами, зачем-то, проминает внутренную часть чужой ладони. — просто любишь? матсу склоняется к девушке и упирается лбом в острое плечо. посмотрев со стороны на траекторию ее движений, можно подумать, что дальше лишь лицом в пол, но она замирает в дышащей тишине. чувствует, как ногти ханамаки царапают кожу левой ладони и разгоняют кровь по капиллярам. как ее же плечо опускается, а свободная ладонь ложится поверх темных волос. — значит, если расскажу, не будешь осуждать? — она ощущает, как розовые пряди сползают ниже, а на собственной макушке тяжелеет от склонившейся головы, что считает за робкое согласие. иссей молчит с несколько секунд. будет намного легче просто убедить в чистой влюбленности, что окажется абсолютной истиной, но смысл? «да, просто люблю. сейчас мы поцелуемся как фильме, я высосу через слюну скомканный в тебе негатив и убегу варить кофе следующие девять часов». красиво, романтично, но несправедливо по отношению к искренней кики, поэтому она развязывает язык: — бесит, что не всегда могу купить тебе лишний том манги. бесит, что не всегда могу повлиять на тебя и убедить в том, что и без консиллера ты выглядишь волшебно. бесит, что позволяешь маме обижать тебя. бесит, что невольно пытаешься спрятаться, когда целую спину, потому что какой-то кретин внушил, что на рассыпанные шрамы неприятно смотреть. бесит, что иногда приходится оставлять тебя одну. бесит спать не в твоей футболке. бесит есть еду, приготовленную не тобой. бесит, что временами ты воспринимаешь меня как своего дерьмого папашу, который как-то раз ушел и не вернулся. нет, в самом деле думаешь, что я вот так без лишней драмы убегу? — вместе с разрезавшим тишину хихиканьем хиро будто вылетает сгусток, тяготивший ее несколько дней. — смешно тебе, а? на середине монолога тревожные пальцы с аккуратным маникюром прекращают терзать покрасневшую кожу. просто сплетаются с чужими и мирно греют. у иссей по какой-то медицинской причине всегда хрусталь вместо теплых рук. — я не закончила, но, думаю, ты поняла, — матсу поднимает голову и встречает ожившие глаза, отчего свалившееся сердце поднимается по ниточкам на место. — стараюсь, чтобы это исправить. — все еще не понимаю, на каком топливе ты держишься. это трава? — тебя можно было бы скрутить как косяк и скурить под какого-нибудь хозиера... на таком топливе смогла бы до скончания времен жить, — вдыхает воздух ртом и прикрывает веки, как бы воссоздавая метафору в воображении. — ты бы стоила дороже человеческой жизни. капиталистические войны в желании получить твои полграмма, пока монополия будет в моих руках, — она просыпается с ухмылкой и вызывающей дерзостью во взгляде, будто только что расписала их будущую рутину. — мы можем перевернуть мир. — прекрати меня расчленять, — возвращает флегматичное лицо и отмахивается от революционного плана жестом в воздухе. — жутко становится, — и опять мажет по губам. сейчас не от необходимости удержать еще на несколько минут, но от чистого желания почувствовать присутствие. иссей мысленно цокает. по итогу, вышла сцена из фильма, но улыбка кики сквозь поцелуй никогда не перестанет ощущаться, как ромашки с медом. крашенные губы оставляют следы на шее и шепчут прямо в кожу, пока ладонь под майкой пересчитывает число ударов где-то под ребрами. над хиро откровенно издеваются, не давая волю действиям, оставляя на ее скромную долю лишь сбитое за долю секунды дыхание где-то в области над ухом и поглаживание впалых щек. матсу любит, когда ее целуют, но есть что-то неприлично лестное в том, что тело под ее руками легко дрожит от любого аккуратного касания, и отказываться от этого банально глупо. на парах это особенно весело. ханамаки легко отстраняет девушку, чтобы рассмотреть лицо. густые брови, коричневые тени, россыпь мелких родинок на щеке, но взгляд остается на губах. критик внутри нее довольно улыбается: — хорошая помада, все-таки.