Кровь родная

We are forever as one in what remains You're in my blood from the cradle to the grave… Если бы у Константина Грома спросили, какой день истово хочется стереть из памяти, соскоблить с кожи вместе с порохом и кровью — он бы знал, что ответить. Пистолет в руках Юры дрожит и ходит ходуном, но упрямо выцеливает его грудную клетку. Время, кажется, застывает на долю секунды, оседая пеплом на губах, и долгий взгляд Юре в лицо — словно последнее прощание с бывшим другом и бывшим человеком… — ПАПА! — отчаянный крик знакомого голоса и метнувшаяся наперерез фигура разбивают застывшее время в мелкое крошево. Пальцы одновременно нажимают на курок — жалкий щелчок одного пистолета и громкий выстрел другого сливаются в одну музыку смерти. Игорь (откуда он здесь, откуда?!) с криком падает, и какую-то секунду Костя отчаянно надеется, что это лишь порождение затуманенного наркотиком разума — но расширившиеся глаза Смирнова и с гулким звоном выпавший из его рук пистолет довершают картину сотворённого им непоправимого. А Константин будто сходит с ума. Не помня, как успел оказаться с ним рядом, он со всей силы бьёт его сначала под дых, потом по голове, вырубая с одного удара, и душит бессознательного Смирнова, не чувствуя внутри ничего, кроме волны неукротимой, как пожар, ярости. — Папа… — родной голос, хриплый и едва слышный, возвращает его в реальность. Игорь. Живой. Живой… Пока, ехидно скалятся края страшной раны на животе, которую сын неловко зажимает окровавленной ладонью. — Игорь, Игорёк, — Костя падает на колени с ним рядом, сгребая сына в охапку, словно пытаясь защитить от раскинувшей крылья смерти. — Как ты тут… — Прости… пап… — лицо бледного Игоря кривится от сильной боли, но тот упрямо шепчет, сражаясь с немеющими губами. — Я… — Тихо, тихо, — Гром касается бледных губ в призыве хранить молчание, пытаясь перетянуть рану подручными средствами. — Потерпи, сынок, сейчас тебе помогут… Сердце словно в ответ обливает ядовитый ужас — Костя не знает, как помочь сыну здесь, в одиночку, в логове врага и в условиях беспощадно утекающего времени. — Больно… — шёпот Игоря еле слышен, но врывается в уши словно канонада. — Пап… — Всё будет хорошо, — шепчет он в ответ, успокаивая не то сына, не то себя, борясь с разливающейся по душе паникой. — Всё будет хорошо, слышишь, Игорь? Только давай держись… Игорь слабо улыбается, хватаясь за его руку своей, стремительно холодеющей и измазанной в крови. — Пап… — Тихо, не трать силы, Игорёк, — Костя нежно держит его в руках, как совсем маленького. — Продержаться надо… Ещё немножко, хорошо? — Я тебя люблю, па, — Игорь устало улыбается, закатывая глаза. — Нет-нет-нет, Игорёк, а ну держись, — Костя трясёт сына что есть силы. — Не теряй сознание… Пожалуйста… Последнее слово срывается с губ хрипло, больно — Костя адресует его не то сыну, не то кому-то свыше. И кто-то внимает — в здание с шумом врывается спецназ и Федя, чьи глаза в ужасе распахиваются при взгляде на Игоря. — Потом, всё потом, — Константин шепчет почти умоляюще. — Игорь… — Понял, — Федя кивает. — В скорую, быстро! Только живи, сынок, шепчет Костя, когда из его рук забирают потерявшего сознание Игоря. Только живи… *** Операция длится второй час — Костя сидит у подоконника с облупившейся краской в коридоре и чувствует, как душа стынет в каком-то странном исступлении. Он никогда всерьёз не верил в Бога, но, как говорят, в некоторые моменты атеистов не бывает. Например, в момент, когда врачи борются за жизнь твоего тяжело раненного сына, и ты не знаешь, насколько эта борьба успешна. Он не молится, нет, но что-то в его еле слышном бессвязном шёпоте похоже на молитву — отчаянную, упрямую. А душу, будто кислота, разъедает страх, какого Константин не испытывал ещё никогда, даже в самой дикой перестрелке. Он только теперь понимает, что значит бояться, но не за себя — за родную кровь, которая утекает сквозь пальцы… …Шаги раздаются в коридоре странно гулко — Костя глядит на подошедшего врача в дикой немой надежде. Седой, уставший, он только горько поджимает губы. — Мы сделали всё возможное, но доставили мальчика уже в тяжёлом состоянии, — каждое слово словно выжигает дыру на сердце. — Мне жаль. Мир трещит по швам и срывается куда-то в бездну — а Костя только сжимает кулаки до побелевших костяшек с желанием ударить. Игорь… Имя сына что-то больно разрывает в душе до желания взвыть. Взвоет Гром, вернувшись уже засветло в опустевшую квартиру и смывая с рук кровь сына, который навеки остался в зиме — взвоет тем сильнее, увидев на столе заброшенные билеты в Диснейленд, которые больше никому не пригодятся, и оставленный Игорем блокнот с рисунками, раскрытый на первой странице. Игорь… Игорёк, родной… Если бы у Константина Грома спросили, какой день истово хочется стереть из памяти, соскоблить с кожи вместе с порохом и кровью — он бы знал, что ответить. Жаль, жизнь его ни о чём не спросила.