Кровь родная

Not a day goes by that I don't think of you I'm always asking why this crazy world had to lose Such a ray of the light we never knew Gone too soon Весна была в самом разгаре, потихоньку переходя в лето — солнце грело, сияя на молодых листьях деревьев, а где-то заливисто пели птицы. И даже на кладбище, казалось, с весной наставало торжество жизни, быть причастным к которому Костя не мог и не хотел. Устал, сломался, выгорел как спичка — какая уж тут весна. …Он не был здесь с самых похорон, со дня, когда, казалось, сердце опустилось в мёрзлую землю вместе с маленьким телом. После прийти просто не находил сил — как, впрочем, на что-либо ещё, кроме стремления сжечь свою проклятую жизнь дотла. От работы его тогда отстранили надолго — у нового начальства вызывал справедливые опасения фонтан боли и агрессии, забивший из Кости с того дня. Предоставленный сам себе, лишённый привычной отдушины в виде работы, он всё больше превращался в раненого зверя, бросающегося от боли на стены. Пика агрессия достигла в день суда над Смирновым — Константин, наверное, убил бы его прямо в зале при всех, не будь охраны и Феди, вцепившегося в его плечо. Юра, впрочем, не отпирался и вину честно признал — видимо, смерть ребёнка от его рук всё же его потрясла. Он просил у Грома прощения в зале суда, а Костя только жалел, что за сотрудничество со следствием тому не дали максимального возможного срока… Справедливость не восторжествовала. Как, впрочем, и всегда. Хотя, наверное, Косте бы это не помогло — правосудие правосудием, а сына ему никто не вернёт, и даже справедливое возмездие не смогло бы заглушить в Косте чувство вины. Не пойди он арестовывать Анубиса без прикрытия — может, помощь пришла бы раньше, и Игоря смогли бы спасти. Не направь он на Смирнова пистолет — тот не выстрелил бы в ответ, когда Игорь бросился ему навстречу… Уделяй он Игорю больше времени, не стой в их семье так остро вопрос денег — сын не ввязался бы в сомнительную авантюру, спокойно дождался его дома и был бы жив. Но всё сложилось иначе — и виноват в этом только он, Константин Гром… Потому, наверное, он так отчаянно заливал пустоту в душе алкоголем и драками — чувство вины и боль от потери сводили с ума, не оставляя выбора. Образумил его Федя, пришедший к нему в одну из таких горьких, мутных от алкоголя ночей. Отобрал бутылку, врезал пару раз и, застыв напротив, посмотрел в глаза — пронзительно, как только он умел. — Кость, — сказал он тогда. — Игорёк ради тебя под пулю бросился, жизнь тебе спас. И на что ты её тратишь — самому не стыдно? Тогда действительно стало дико стыдно. И больно — до бесслёзных рыданий Феде в плечо. Легче, впрочем, не стало — осколки воспоминаний всё так же впивались в душу, а Гром не желал их вынимать. Потому в итоге сознание нашло с болью компромисс, выдавая воспоминания за реальность. Костя, впрочем, не возражал — пытался жить как обычно и разговаривал с Игорем как с живым, немного пугая этим Федю и Лену. Но от иллюзии действительно становилось легче. В иллюзии Костя жил пару месяцев, пока в один прекрасный день не понял, что дальше нельзя. И отправился на кладбище — в первый раз со дня похорон. Цветущие ветки сирени ласково обнимают из-за ограды чёрный гранитный памятник — красивый, блестящий на солнце. (Косте не хочется вспоминать, что на него ушли те деньги, которые они честно хотели отложить на поездку) А с фото на памятнике улыбается смешной вихрастый Игорь, и от этой улыбки сердце замирает от почти физической боли. — Привет, сынок, — он присел на скамейку рядом с могилой, закуривая — остальные слова дрогнули и куда-то разбежались, оставляя в душе тишину, звенящую от боли. Лёгкие жжёт сигаретный дым, а душу — вопрос, могло ли всё сложиться иначе. Не сложилось, так какой смысл его задавать? Он рывком потушил недокуренную сигарету, подошёл ближе, садясь на корточки возле могилы, и нежно провёл рукой по ровному рядочку травы на ней — словно привычно касаясь Игоревых встрёпанных волос. — Я знаю, что был тебе плохим отцом, — горькие слова падают с губ и режут сердце, но не сказать кажется неправильным, будто Игорь сможет их услышать. — Я должен был тебя беречь, но не смог. Прости меня, пожалуйста. Тишина — только ветви сиреневого куста шелестят листьями, словно в утешение, да глядит с памятника сын — весело, но неживо. Насколько было бы легче получить ту пулю самому, заслонив от неё сына — самое дорогое, что было у Грома в жизни. Но жизнь не дала второго шанса — больше Игорь не засмеётся, не сыграет с ним в шахматы, не обидится на очередную пропущенную им олимпиаду и не съездит в Диснейленд, как мечтал. Только будет весело и молча смотреть с чёрного камня — навсегда двенадцатилетний, пережитый своим несчастным, запутавшимся отцом. Самое дорогое в своей жизни Гром уже потерял, и это не исправить — можно только жить, чтобы это не оказалось напрасным. Мужчины не плачут? Ложь. Не в этот раз. …- Тихо, — Прокопенко слегка придерживает направившегося к могиле Игната, сжимающего в руках пару батончиков в ярких обёртках. — Пусть один побудет. Ему нужно. Лена согласно кивает сквозь бегущие по лицу слёзы, и все трое, деликатно отворачиваясь, смотрят вокруг — в весенний солнечный день. День, которого Игорь больше не увидит. Today could've been the next day of the rest of your life…