Кровь родная

I don't mind, If your hands a little cold Cause I'm alive, But I got no way to go… Игорь привычно сидит на диване, держа в руках блокнот, который разрисовывал фантастическими образами. Костя помнил, как разглядывал их, словно прикасаясь не к шершавой бумаге, а к Игоревой душе — на которой было столько всего, о чем Костя не знал. И не узнает больше. Игорь смотрит не в блокнот, а на него, склонив голову на плечо, а Константин стоит, отвернувшись к окну, и никак не может решиться посмотреть в ответ. Как ножом по сердцу, больно и холодно — душа стынет на этом морозе и не находит покоя. И, наверное, не найдёт, но хотя бы с этим Гром уже может смириться. — Знаешь, — голос хрипит, отчаянно срывается, глохнет в душевной боли. — Это ведь всё моя вина… — Не ты выстрелил, пап, — в таком знакомом голосе сына незнакомая взрослая горечь, но всё же он улыбается. — Ты не виноват, что так получилось. — Может быть, Игорёк, — Костя улыбается в ответ с похожей горечью в глазах. — Но я всё равно виноват — не защитил тебя, не уберёг… Он замолчал, затянувшись — глаза слезились от дыма. — Ты не представляешь, как я по тебе скучаю, сынок, — заговорил он, смахивая с глаз слёзный туман. — Прости, что проводил так мало времени с тобой… Я ведь так редко обнимал тебя и так мало о тебе знал… Прости, что не сказал это раньше, когда ты был живой… — Пап, — Игорь подходит к нему, доверчиво обнимая. — Я так люблю тебя… Мальчишеские встрёпанные вихры, привычно мазнувшие по руке. Родное, но уходящее тепло нереальных пальцев. — Только скажи, зачем? — Игорь, поджимая губы, кивает на оставшийся на плече шрам, полученный в последней перестрелке. — Я ведь больше не могу тебя защитить… Сквозь вновь набежавшие слёзы Костя видит нахмуренное, чуть обиженное выражение его лица — точь-в-точь так Игорь обижался на пропущенные им соревнования и олимпиады. А сердце Кости только горько щемит от последних слов. — Ты не должен был меня защищать, Игорь, — хриплый голос срывается, пока Костя пытается удержать в руках призрачное тепло сына. — Та пуля была моей, и я должен был тебя спасти… Не спас вот. Он неловко смахивает слёзы с глаз — прежде устыдился бы плакать так откровенно, но сейчас, кажется, всё равно. — Всё, что мне остаётся — только идти следом за тобой, — горько говорит Гром. — И надеяться, что мы встретимся где-то там. Никогда в это не верил, но теперь надеюсь… — Мы встретимся, пап, — Игорь улыбается так знакомо и незнакомо одновременно. — Но я не хочу, чтоб ты умирал… Искренняя, по-детски наивная последняя фраза снова переворачивает всё внутри. — Прости, сынок, — Константин улыбается сквозь слёзы. — Больше не буду. Молчание — только шумит город за окном и дышит Костя — хрипло, загнанно. — Ты только не уходи, Игорёк, — шепчет Гром, чувствуя руки сына на своей талии и зарываясь рукой в растрёпанные волосы. — Только не оставляй меня одного… У меня ведь нет никого, кроме тебя… Игорь молчит в ответ, грустно улыбаясь, и только прикасается ладошкой к его груди, словно трогая болящее сердце. — Просыпайся, пап. — тихо говорит он наконец — и всё вокруг рассыпается. …В больничную палату заглядывают первые лучи солнца — но даже им не скрасить её унылой обстановки. Перед глазами у Константина — выбеленный потолок, в плече — нудная сверлящая боль, на подушке — мокрое пятно от слёз, а на душе — темно и горько. Только, кажется, ещё чувствуется иллюзорное тепло Игоревых объятий. Тепло, которого больше никогда не будет. «Не хочу, чтоб ты умирал» — Прости, сынок, — шепчет Гром, не заботясь, что кто-то услышит, да и слышать-то некому. — Больше не буду… Ему уже привычно отвечает тишина. But if you go I don't know what I'll do. So don't you go Cause I've got no one but you…