Картины

Япония. Особняк на берегу Тихого океана выглядит мрачным уже на протяжении многих лет, жизнь в нём давно закончилась, уступая место горю и скорби, а вместе с ними — и желанию отомстить. Тёмные тучи — предвестники скорого тайфуна — скопились на небе, словно предвещали не только плохую погоду, но и что-то зловещее и ужасное. Землетрясения, тайфуны и цунами — не были новым явлением на островах Японии, однако они по-прежнему вызывают страх и дикий ужас. Но владельца особняка не волновала приближающаяся опасность. Он бы предпочёл умереть от рук самой природы, чем страдать от чувства утраты, убивающего его. Он смотрит на неспокойное море, настолько внимательно наблюдает, как волны одна за другой разбиваются друг о друга, что даже не замечает вошедшего секретаря. — Господин Хиро, добрый вечер. Как только девушка получает внимание чужих глаз, она осторожно продолжает, протягивая мужчине бумаги: — Мы нашли последнего шпиона на нашей территории. Наши сообщники всё подтвердили, и я отправила некоторые конкретные указания для них, чтобы без проблем убить нынешнего Главу «Роз». — Что с Хваном? — холодно перебивает Хиро, вернув взгляд к морю. — Мне важно только это. Как только его не станет, вся их кучка кустов сгниёт, а от их силы и вовсе ничего не останется. — Хван Хёнджин осторожен и внимателен, — секретарь вытаскивает из папки пару снимков трупов. — Недавно он убил несколько охранников Сынмина и нанял новых. Как и ожидалось, он по-прежнему сильно пугает группировку. С его смертью большинство людей станут более уверенными и смогут уйти. — Тогда сначала разберёмся с ним, «Розы» разбегутся с его смертью, — мужчина листает бумаги, которые положила рядом с ним секретарь, и ухмыляется. — Затем прекратим их род, начиная с самого младшего — ребёнка Феликса — следом пойдут сами молодые родители. И наконец, Ким Сынмин. Я не оставлю ни одной капли крови этой семьи, — взгляд падает на фотографию, где запечатлены нынешний Глава и Хван. Мужчина задумчиво берёт её в руки и вглядывается в лицо парнишки, которому досталась вся империя «Роз». Спустя секунду он ногтем проходится по поверхности и сдирает тому глаза. — Завтра вылетаем в Корею. Они поплатятся за то, что оставили Японию без моего отца, — мужчина встаёт с кресла и с горечью проводит пальцами по именной табличке с надписью «Акиямо Ву». — Мой отец укрыл Минхо и Хёнджина, а «Розы» лишили его глаз, языка и головы. Пришлось собирать его останки обратно, чтобы не вызвать ужас у тех, кто целовал его руку перед похоронами. Но от семьи Чонён не останется ничего, что будет возможно собрать, — мужчина проводит ногтем вдоль изображения Сынмина на фотографии, разделяет его на пополам и наконец отбрасывает в сторону. — Что с Китаем? Как прошла встреча? — Она скоро состоится, а фальшивую новость о самолёте для Сынмина мы отправим позже, — девушка выходит вслед за своим боссом из домашнего кабинета, который принадлежал Акиямо Ву. — Китайцы будут очень счастливы закончить свои дела с Феликсом, которому однажды удалось сбежать от них. — Отлично, тогда они займутся им.

***

— Прости, что я не могу заменить его… Хёнджин резко распахивает глаза и хватает кисть руки, ускользающую от него. Он быстро оборачивается на соседнее кресло. Сынмин. Тот удивлено вздрогнул от чужой реакции на касания, хотел даже извиниться, но слова в горле так и застряли. Всё, потому что он заметил движения губ Хвана. Чонин. Он хотел позвать его. Но взгляд в миг опустел, стал безжизненным, без какой-либо надежды, которая встрепенулась в нём лишь на мгновение. Он хотел увидеть Чонина, но никак не того, от кого хотелось бы сбежать. Лишь бы не навредить. Хёнджин виновато отводит взгляд и отпускает чужую руку, отвернувшись от Кима. Хван понятия не имел сколько времени прошло, но было ясно, что Сынмин сидел здесь давно. Мужчина тянется к ручке двери, хочет выйти, чтобы избежать каких-либо разговоров о парне, чьё имя он хотел произнести. Но его останавливает Сынмин. — Тебе надо отпустить их, — тихий голос звучит так громко в тишине, которая окутывала их всё это время. Сынмин не хотел отпускать мужчину, особенно после всего того, что он увидел на дне чужих глаз. Он не может позволить Хвану убежать от осознания их важности друг для друга. — Что? — Хёнджин хмурится и медленно поворачивает голову к парню. Ему казалось, что ему послышалось, так как говорить об этом Сынмин не имеет права. Он долго смотрит на парня, а ответ не доходит сразу, ведь Ким был в сомнениях, стоит ли дальше говорить об этом или нет. — Минхо и Чонина. Тебе так тяжело, что ты даже не можешь говорить о них, — всё же продолжает Сынмин, прекрасно осознавая, как все эти слова могут не понравиться Хёнджину. — Ты застрял в прошлом, в той боли. Слепо веришь в то, что мне всё ещё шестнадцать лет и не замечаешь ничего из того, что с тобой происходит. Ты ломаешься, продолжаешь игнорировать свои чувства. Даже отрицаешь то, что ты привязался ко мне и любишь… — Нет, не говори, — резко перебивает Хёнджин, словно весь мир остановится, если Сынмин продолжит. Ему страшно, потому что Смерть прекрасно всё слышит и ей нужны только эти слова, чтобы прийти в действие и позволить своей ревности взять вверх. Им это всё не нужно, даже если Хёнджин чувствует, как что-то с болью скручивается у него внутри. Это было странно, ведь Хван давно ничего не испытывал. Но, не обращая на это внимание, он не позволяет Сынмину говорить запретные слова: — Не говори этого, потому что это не так. — Ты лжешь! — неожиданно и резко выкрикивает Сынмин и чувствует, как злость охватывает всё его тело. — Ты любишь меня. И ты понял это, поэтому и взбесился в квартире. Если бы это было не так, то тебе не было бы и дела до того, с кем я сплю! — Прекращай, — Хёнджин грубо отдёргивает парня. — Это не так. Меня взбесило то, что ты снова сбежал от охраны. — Правда? И тебе не важно, что у меня было несколько отношений за твоей спиной? Сказать, сколько? Хёнджин резко приближается вплотную к взбешённому чужими словами Сынмину и ладонью закрывает его рот. Ему до ужаса не хотелось знать, сколько парней было у того, кого он столько раз пытался защитить от всех, а в итоге даже не слышал об его отношениях. Он смотрит в глаза Сынмина и понимает, как же сгорает внутри от их близости. Но такого быть не должно, не может. Он ведь любит только своего Лисёнка. — Я не могу любить тебя, Сынмин, — видит, как за секунду наполняются болью чужие глаза, — не могу. Ты знаешь, как дорог мне был Чонин, поэтому я не могу предать его. Я буду любить его до самой своей смерти. — Нет. Не будешь, — Сынмин чувствует ужасную несправедливость от чужих слов, он от отчаяния ударяет кулаком в чужое плечо. Не понимает, как Хван вообще может говорить о подобном, когда как глубоко внутри уже давно привязался к Сынмину. — Он мёртв, а тебе надо идти дальше, нужно жить дальше. — Не тебе говорить такие слова, Сынмин, — грубо отвечает Хёнджин, сердце которого сжалось до боли от чужих слов. — Что бы я не чувствовал к тебе, я не позволю нам быть вместе. Лучше я и дальше продолжу любить мертвеца, чем позволю Смерти снова наложить проклятие на любимого человека. Хёнджин поджимает губы и не смотрит, как внутри Сынмина что-то разрушается. Но так ведь будет лучше. Правильнее будет обрубить все корни этого прекрасного чувства сейчас, не позволять этому разрастись и ужиться в их сердцах. И плевать, что всё уже давно разрослось. — Я хочу, чтобы ты меня любил, — так тихо, из последних сил. Это желание, которое, видимо, никогда не исполнится из-за чужого страха снова всё потерять. — Потому что это взаимно, — не прекращает парень. Он говорил осторожно, но был искренен в своём желании. Он не боится показаться таким слабым и жаждущим любви перед Хваном, потому что верит, что может получить от него то, что он так отчаянно ищет. — Хватит. В любви нет ничего хорошего, Сынмин, — врёт, но его слова звучат резко, он спускает с небес на землю и даже не беспокоится о том, что парень может разбиться. — Она даёт лишь боль. Посмотри, что она со мной сделала, — указывает на свою грудь, как будто уродское, окровавленное месиво вместо сердца видно каждому. — Ошибаешься, — Сынмин это месиво изо дня в день видит, но знает, что не любовь в этом виновата. — Не она тебя таким сделала, а смерть. Это она отняла у тебя всех, поэтому не смей обвинять самое приятное чувство во всей вселенной. — Сынмин знает, что он разбит и сломлен, и да, возможно, это из-за любви, но Хёнджин из-за неё был искренне счастлив рядом с людьми, которых любил. — Я не могу быть с тобой, — непреклонен. И всё из-за страха потерять ещё и Сынмина. Хёнджин ставит точку в их разговоре своим холодным тоном. Сынмин чувствует дрожь от несправедливости, его просто заткнули. Хван показал, что не собирается ничего менять, даже если у самого в груди всё дрожит от чувства любви и привязанности.

***

Прошло уже много времени, а Сынмин всё еще тонет в воспоминаниях о том разговоре. Вечер, наконец, спустился на город, принося с собой долгожданную тишину, но для Кима это лишь усиление тяжести. Он сидит у себя в кабинете с прикрытыми глазами, пытаясь вырваться из этого бесконечного дня, и силится понять, что ему делать дальше. Они с Хваном, уставшие и разбитые, разошлись, не сказав ни слова после того разговора. Хёнджин, несколькими этажами ниже, не поднимается, снова отдалился. Сынмин вздыхает, чувствует, как его силы иссякают, но в следующую секунду его внимание привлекает сообщение, высветившееся на экране телефона: «Самолёт семьи Ву из Японии приземлился в Пекине. Наши источники сообщают, что Хиро Ву не на борту. Мы проверяем его местоположение.» Сынмин хмурится, неожиданное напоминание о человеке из прошлого на секунду выбивает из колеи. Он хмурится, вспоминая о том, что произошло с его семьёй. Он тянется к телефону и хмурится. Сообщение больше походило на предупреждение, к тому же было странно, что ему сообщили о самолете, на котором нет Хиро. Сынмин хочет сообщить об этом Хвану, но не успевает даже набрать его, как в кабинет заходит подчинённый. — Глава! Хиро Ву только что приземлился в Шанхай. — Что? — слетает с губ Сынмина. Два сообщения в одинаковое время об одном и том же человеке, однако совершенно разные по содержанию. К нему подступает постепенное осознание обмана. Казалось, что его успели предупредить по телефону прежде, чем ему доложил ложную новость. Мужчина, словно заучив текст, повторяет информацию, подходя ближе, и показывает Сынмину фотографии на планшете. Сынмин заторможено берёт его в руки и внимательно проверяет содержимое. На фото был изображён высокий человек со спины в окружении японцев. Но не это было важно для Сынмина. Он вчитывается в иероглифы и понимает, что фото было сделано в Пекине. Сынмин кусает щеку изнутри и понимает, что перед ним стоит человек, который понятия не имеет, куда точно прилетел японец. Словно он пытался передать информацию очень быстро, чтобы запутать. — Понятно, — тянет Сынмин и убирает планшет к себе на стол, он специально не передает его в чужие руки и выключает экран. — Видимо, у него есть дела в Шанхае, — Ким на секунду смотрит вниз в поисках пистолета. Но его не было на нужном месте. Он был безоружен. По телу прошлись холодные мурашки, а предчувствие кричало о том, что нужно срочно отправить этого человека куда-нибудь подальше от себя. — Возможно. Но, Глава, они могут что-то планировать там. Сынмин поднимается с кресла и мотает головой: — Не думаю. Уже прошло довольно много времени, к тому же он знает, что не стоит лезть к нам, — Сынмин обходит стол и делает вид будто что-то ищет. — Не беспокойте меня пожалуйста пару часов, я недавно не сошёлся во мнениях с Хёнджином, — устало просит и рукой указывает подозреваемому в сторону выхода. Даёт ему уйти, потому что уверен в том, что у этого парня, в отличии от него, точно есть оружие. — Да уж, ты отвратительно выслушиваешь новости, братец, — неожиданно доносится знакомый голос. — Видимо, эта корона слишком тяжела для тебя. Сынмин резко поворачивает голову в сторону открытой двери. Он видит ухмылку на лице Феликса, его насмешку и вид победителя, словно тот наконец убедился, что Сынмину здесь не место. Вслед за Феликсом в кабинет забегает один из охранников, прижимающий к себе собственную руку. Видимо, она сломана. — Простите, Глава, — извиняется мужчина за то, что не успел доложить о визите старшего брата и не смог его остановить. Слегка встревоженный Сынмин взмахом руки отпускает его, попросив позаботится о ранах, и тот повинуется, пропуская в кабинет двух охранников, чтобы они проследили за обстановкой в кабинете. — Разве охране не следует ждать за дверью? — тут же реагирует незваный гость. Феликс не оборачивается; он холоден и явно раздражён таким невежественным поведением подчинённых. — Выйти всем, кроме нашего доносчика. Охрана нерешительно смотрит на Сынмина, ожидая его указаний, ведь Хёнджин не так давно убил шестерых из них, когда те оставили Кима. Сынмину будет на руку, если сейчас оставить кого-то из охраны в кабинете, поэтому он пытается возразить Феликсу, но: — Вы ждёте в коридоре, — повторяет Феликс, пугающе уставившись на охрану, которая с первого раза ничего не понимает. — Всё в порядке, — пытается наконец сказать Сынмин и объяснить ситуацию. Однако мужчины неожиданно извиняются и скрываются за дверьми, что вводит Кима в ступор. Сильнее страха перед Хёнджином — только страх перед Феликсом. — Вот так выглядит власть, Сынмин, — коротко усмехается старший и с пренебрежением падает мягкий диван в середине кабинета. Он закидывает ногу на ногу и довольствуется реакций брата. — Власть, которой у тебя нет и которую я могу заполучить в любой момент. Сынмин сдерживает гнев, смотря за тем, как Феликс роняет на пол пару листков бумаги, как будто делая это нарочно, и берёт с кофейного столика бутылку виски, принадлежащую Хёнджину. В тишине его действия казались такими громкими. Сынмин понятия не имел, почему брат сюда приехал, но его визит мог оказаться спасением, если у него есть оружие и, если он узнает, что в кабинете есть «крыса». Феликс замечает этот ничего не понимающий взгляд и улыбается. Его младший брат казался напуганным и встревоженным неожиданной встречей. Но Феликс ошибался, Сынмин переживал из-за недавно полученных новостей, с которыми хотелось побыстрее разобраться. — Думаю, они и так всё поняли, но не забудь сказать своим мальчикам, чтобы они не лапали меня в следующий раз, — смакуя алкоголь, с улыбкой просит Ликс. — Всё же мне очень неприятно, когда меня хватают. — Тебе нужно было просто предупредить меня, что ты придёшь, и тогда никто бы тебя не тронул. — Зачем? — Феликс откидывается на спинку дивана. — Мне ведь очень нравится видеть сейчас выражение твоего лица. Такой беззащитный, никто тебе не говорит, что делать, и рядом нет любимого Хёнджина. — Перестань. Ты же знаешь, что между нами ничего нет, — Сынмин чувствует, как внутри что-то щелкает. Он на мгновение отвлекается на его слова. Он меняется во взгляде, но мысленно напоминает себе о том, что Феликс здесь только ради насмешки и что сейчас важнее избавиться от стоящего рядом предателя. — Да уж, ты ведь управлял «Розами» всё это время только благодаря Хёнджину? — Феликс не даёт даже подумать. — Каждые твои слова, движения, действия были продиктованы им? Спорим, что тебя здесь никто не уважает? Уверен, что каждый хочет, чтобы ты перестал делать такой важный вид, ведь ты — глупая марионетка, что при отце, что при Хване. — Это не так, — встревает доносчик. Сынмин хмурится. Что бы сейчас не сказал этот человек, Ким знал, что это будет ложь, чтобы Глава не сомневался в нём. В чужих руках он замечает планшет. «Когда он, чёрт возьми, успел его взять? Заметил ли тот отличие аэропортов? Прочитал ли он баннеры, где на китайском написано «Пекин»? И почему вторая его рука уместилась куда-то за поясницу? Пистолет?» — Нами управляет только Ким Сынмин. И он внёс в «Розы» намного больше, чем кто-либо ещё. Он независим от Господина Хвана, свои слова, движения и действия он выбирает сам. — Тебе никто не давал слова на этот счёт, — напоминает о чужом месте Феликс. — Ты здесь, чтобы рассказать нам, что там такое происходит у Хиро Ву. Раскроешь свой рот ещё раз не по теме, и я выстрелю в тебя. Сынмин неосознанно, инстинктивно дёргается от последних слов и даже не замечает, как едва склоняет голову, кивая Феликсу. И этого вполне достаточно, чтобы старший брат, на мгновение замерев, резко вытащил пистолет, а следом спустил курок в сторону доносчика, не успевшего среагировать. Феликсу не нужны были слова, ему хватило только этой реакции тела младшего брата, чтобы понять, что тот был напряжён всё это время не из-за него. В комнату резко вбегают охранники, и вслед за ними заходит Хёнджин, который не мог пропустить встречу Феликса и Сынмина, прекрасно зная о всех провокациях, которые будут брошены старшим. Он направился сюда сразу после того, как услышал, что к ним пришёл Феликс. — Что произошло? — удивлённый Хёнджин переводит свой взгляд с трупа на обоих парней. — Он показался слишком назойливым для Феликса, — быстро говорит Сынмин и пожимает плечами, наблюдая, как поспешно пытаются вынести из кабинета тело. Феликс, мельком взглянув на Сынмина, понимает, что взять на себя ответственность сейчас — лучшее решение, чем показать всем в этой комнате, что Сынмин разоблачил ложь, которую ему пытались всучить. — Верно, жаль, что не удалось выстрелить в тебя, — с усмешкой говорит Феликс, глядя на труп. Да, так тоже неплохо. Пусть все продолжат думать, что отношения между братьями не сдвинулись с мёртвой точки. Когда как на деле парни, перебросившись взглядом, безмолвно поняли друг друга. Хёнджин сощуривает взгляд и подходит к Феликсу. Он молча садится рядом с ним, но не сводит глаз с напряжённого Сынмина. Хвану не нужно гадать — он знает, что сейчас в его голове слишком много мыслей, которыми он пока не может поделиться, ведь в кабинете есть другие люди. Странным было то, что раньше Сынмин бы сразу всё рассказал, но сейчас что-то поменялось. Видимо, среди этих людей есть предатели. Когда в кабинете они наконец остаются втроём, Сынмин облегченно выдыхает и прикладывает руку к груди. Сердце бешено стучало после произошедшего, он оказался беззащитен перед потенциальной угрозой, в один миг его охватила куча эмоций. Но самые сильные — это удивление и благодарность после быстрых действий и решений Феликса. Он даже не раздумывал. Сынмин поднимает благодарный взгляд на Феликса, который не смотрел на него. Внутри Сынмина разрывается от желания сказать спасибо, но он не мог, ведь до сих пор не уверен на все сто процентов, как брат теперь к нему относится. — Ты бы ещё прямо в лоб сказал, чтобы я его пристрелил. Твои движения тебя выдают, — холодно произносит Ликс, ощущая на себе взгляд Сынмина. Ким едва прикусывает губу. — Зато ты всё понял, — тихо отвечает Сынмин и отворачивается. Между ними всё равно пустота и напряжение. Которое лишь сильнее давило на Кима. — Так всё-таки, что случилось? — Хёнджин сцепляет руки в замок и старается держать себя на месте, вместо того чтобы подойти и успокоить разволновавшегося Сынмина. — У нас завелись крысы, — коротко и ясно проговаривает Феликс и следом делает большой глоток алкоголя. — Когда я пришёл, Сынмин уже получил какую-то информацию, и видимо он поймал доносчика на лжи. Наш маленький Сынмин заметил предателя, но видимо у него не было пистолета в кабинете, поэтому он ничего не смог сделать. Судя по всему, кто-то специально его убрал отсюда. Верно? — Да, — Сынмин начинает ходить по кабинету. — Мне доложили, что самолёт клана Ву приземлился в Китае. Там нет самого Хиро, но меня хотели убедить в обратном. — Как он выдал себя? — Не знал китайский, либо не успел даже полностью проверить информацию от своих новых боссов, — Сынмин садится на диван напротив парней и чувствует себя разбитым и потерянным от происходящего. — Перепутал города, — объясняет проще. — Получается... Хиро Ву решил отомстить за отца? — риторически интересуется Феликс и усмехается. — Давно пора, а то сидел тише воды, ниже травы, словно ему было плевать. Они замолкают, но каждый подумал об одном и том же — они все в опасности. Хиро Ву был страшен тем, что во времена расцвета клану Ву и жизни его отца, его уважали, почитали и выполняли его приказы без колебаний. Пока его отец был в Совете «Роз», он держал Японию под своим контролем. Как только Акиямо Ву был убит, весь клан исчез с лица Земли, пропал из вида. Как оказалось, они начали готовиться к отмщению. Над парнями возникла угроза, зарождение которой они не заметили. Теперь они не могут быть уверены в своих людях, в информации, которую им преподносят, и в собственной силе. — Если Хиро нет в самолёте. То, кто там? — Хёнджин хмурится. — Какой-нибудь посыльный, чтобы договориться о сотрудничестве... или проверить нас на бдительность. — Феликс мрачнеет и закатывает глаза. Через секунду усмехается: — Уверен, китайцы хотят мою голову, и Хиро с радостью её им предоставит, — он поднимает взгляд на затихшего Сынмина и поджимает губы. Понимание, что их начали предавать, пронзило младшего, как молния. Он даже не знает, сколько людей уже на чужой стороне. По его глазам было видно, что ему было страшно. Возможные сценарии ближайшего будущего в его голове казались ещё более ужасающими из-за воспоминаний о прошлом. Смерть родных, близких, жестокость во время восстания, те убийства — лишь усиливали его страх и желание разобраться с проблемой прямо сейчас. Феликс видел его страх отчётливо. Перед лицом опасности хотелось многое сказать младшему брату, может даже извиниться и попытаться помириться. Но затаившаяся обида и боль в сердце затыкали все слова. Феликс вздыхает. — Вам нужно бросить «Розы» и спрятаться. Эта организация себя изжила, везде - на каждом шагу предательство. Эта борьба больше не имеет смысла, лишь приносит новую боль. Такой уж у неё путь после смерти матери. — Нет. — Нужно спасти хотя бы свои жизни, Сынмин. — Я сказал «нет», — перебивая чужие слова, злится Ким. Он встречается со взглядом Феликса, который был серьезен. Видит, как ещё немного, и Ликс начнёт кричать, лишь бы вразумить брата. Поэтому Сынмин продолжает: — Слишком много дорогих нам людей погибло из-за попыток сохранить всё это. Я не хочу жить с мыслью, что их жертвы были напрасными. Мы будем предателями, если всё бросим, позволим этому кануть в бездну. Мне невыносимо даже допускать мысль о том, что было бы, если бы они оставили всё это позади. Если бы они бросили всё это… Мы знаем ответ: они были бы здесь рядом с нами, — Сынмин поджимает губы. Он не может оставить эту организацию, потому что из-за неё погибли дорогие им люди. Парень делает глубокий вдох. — Если ты хочешь сбежать, как и раньше, то давай. Возвращайся в свою тёплую семейную жизнь и продолжай винить во всём только меня. Так ведь проще? — Всё. Прекращайте оба, — увидев, как помрачнел Ликс, Хёнджин поднимается на ноги и загораживает ему вид на Сынмина. — Есть куда более важные дела, чем ваша очередная разборка. — Ты дрянь, Сынмин, — Феликс сжимает кулаки. — Ты снова делаешь это - ошибаешься. На твоих руках что недостаточно крови? Хочешь полезть в войну со всеми нашими врагами? Чтобы что? Чтобы сохранить эту дыру? — Феликс указывает рукой вокруг, а через мгновение быстро подходит к Киму и хватает его за воротник, смотря ему в глаза. Он не решается сказать следующие слова, но его лицо искажается от боли и горя. — Или попытаться оправдать себе смерть Минхо, которую ты бы мог предотвратить? Ты был рядом и мог его спасти. Думаешь, что после того, как я без раздумий выстрелил в того урода, я стал относиться к тебе по-другому? Нет. Ты оставил моего брата умирать. Я тебе в жизни не прощу смерть Минхо. Почему ты ничего не сделал? Вопрос, который продолжает мучать всех, хоть они и знают головой, что он ничего не мог бы сделать, но их сердца всё ещё ищут виноватого. Перед чужим ответом замирает даже Хёнджин, сжимая кулаки, чтобы не выдавать свою боль. Сынмин вмиг ощущает себя эгоистом, который слепо верил в светлое будущее, думая, что это просто — отпустить любимых спустя время. Ему казалось, что четырех лет должно было хватить. Ошибся. Он видит в глазах родных ему людей неподъёмную боль, их обнаженные раны вновь предстали перед глазами. Он думал, что, если не обращать на них внимание, всё будет хорошо, и они заживут. Но они лишь продолжают кровоточить. Чёрт. Он ведь на секунду подумал, что Феликс пришёл помириться, отпустил все обиды, отпустил потерю старшего любимого брата. Что недавний инцидент с Чаном открыл ему глаза. Чувство мерзкой вины за собственные эгоистичные мысли охватывает его с невероятной силой, от чего у него даже подкашиваются ноги. Он вспоминает свои слова, сказанные Хёнджину в машине. Начинает ненавидеть себя. Хвану же тяжелее всех, он не может также, как Феликс, открыто показывать свои чувства и эмоции, свою злость на просьбы Сынмина полюбить, отпустить и забыть. Хёнджин всё это глотает, сдерживает, не показывает, как ему больно. А Ким продолжал давить и требовать чего-то. Он не заслуживает этих людей, не заслуживает находиться рядом с ними. — Я… не думал, что Чан выстрелит, — едва шевелит губами Сынмин, в его голосе слышится раскаяние, он не в силах больше смотреть в чужие глаза. Феликс и так это знает. Он знает, но сердцу этого не объяснишь, не получается. Оно будет дальше ныть и требовать вернуть ушедшего. Оно готово даже устроить обмен, лишь бы Минхо не умирал в тот день. Лишь бы не повторял в реальной жизни нарисованные картины с его трупом. Феликс хочет отдать свою жизнь вместо него. За его убийства, за боль, которую он причинил другим. За всё. Его жизнь ничего не стоит, в отличие от жизни брата. Минхо ничего плохого не сделал. Да, он случайно отнял целую жизнь, когда выстрелил в Чонина в попытке защитить Хёнджина, а в итоге убил обоих. Но ведь на счету Феликса намного больше убийств и трупов, смерть даже не успевала их забирать, когда тот доставал свой дао и пистолет. Так почему же ушёл именно Минхо? Ему больно, все эти мысли разъедают его долгое время. Даже когда он кажется счастливым и смотрит на своего сына, он понимает, что не заслуживает этого. Знает, что на его месте должен быть Минхо. Феликс чувствует ладонь на своих руках. Тепло чужой руки обжигает его, оберегая от темных мыслей. Успокаивается. Хёнджин осторожно разделяет парней и вздыхает, глядя на их измученные лица. Его сердце обливается кровью за них. — Нам нужно думать о настоящем, — переступая через самого себя, с болью в голосе произносит Хёнджин, игнорируя возникшие в памяти безжизненные глаза дорогих ему людей. — Я не хочу терять кого-то из вас, поэтому нам придётся разобраться с Хиро. Он не отступит, а мы не будем сбегать, — уверенно проговаривает Хван. Хватит. Он больше никого не отдаст. Феликс стискивает зубы и отходит от младшего брата. Он злится, но с Хваном приходиться согласиться. Им нужно думать о будущем, чтобы сделать его спокойным и безмятежным. Для этого им нужно избавиться от Хиро — избавить его от желания мести и убить его. Сделать это раньше, чем он доберется до них. Это должно стать их общей целью. Все это время один из предателей, как призрачная тень, пытался заглянуть в кабинет или хотя бы подслушать разговор. Он знал, что рискует быть пойманным, но не мог упустить возможность, пока в коридоре никого не было. Но попытка была напрасной — чужие голоса были приглушены. Он не услышал ничего ценного для нового Господина. Однако у него все же была важная информация, которая перевешивала его провал — Ли Феликс показался спустя очень долгое время. А значит: — Мы проследим за ним до самого его дома. — Мне важно, чтобы вы убедились, где находится ребёнок, — доносится резкий и холодный тон из динамика. — Хорошо, Господин Хиро, — кивает предатель и отключает телефон. Он ещё раз проверяет пустующий коридор и спешит поскорее спуститься вниз, чтобы выполнить приказ. Хиро откладывает телефон и подходит к окну. В груди разливается приятное ощущение триумфа: в поле зрения показался Феликс, который без труда выведет его на ребёнка рано или поздно. Японец был рад, что ему не придется тратить больше времени на его поиски. Он усмехается и опускает взгляд на ночной Сеул. Ещё одна приятность - никто из «Роз» понятия не имеет, что он уже в городе. Ему удалось обмануть и обвести вокруг пальца троих парней, которые вечно всё контролируют и не упускают из вида. И всё потому, что среди их доносчиков не было ни одного, кто доставил верную информацию. Хиро не ошибся, когда сперва отыскал всех посыльных и заманил их к себе. Теперь они запутаны и напуганы. Встреча с представителями Китая давно закончилась, и, конечно, не самым лучшим образом. Те решили, что могут указывать клану Ву. Но «Розам» необязательно знать, что теперь там нет никого, кто слышал бы о Ли Феликсе, о том, что с ним произошло и к чему это привело. — Господин Хиро, — его верная помощница вновь появляется неожиданно и едва касается его плеча, чтобы обратить на себя внимание и отвлечь от мыслей о сладком успехе. — Сейчас самое лучшее время отправить им весточку. Она протягивает телефон с набранным сообщением и предвкушает, как большая половина их плана прямо сейчас будет реализована. «Мы выяснили местоположение Хиро Ву. Это отель в Сеуле у реки Хан, двадцать третий этаж, номер двести пятый». Сынмин сглатывает и смотрит на Хёнджина и Феликса, которые читают сообщение следом. — Сомневаюсь, что он будет ждать нас с распростёртыми объятиями, и предлагаю просто убить этого ублюдка, — озвучивает мысли каждого Феликс и проверяет свои часы. — Я отправлю туда несколько своих людей, которым доверяю, чтобы точно убедиться, — говорит Хёнджин и тут же кого-то набирает. А Сынмин чувствует волнение в груди от происходящего. — Хёнджин, ты уверен, что стоит кому-то доверять? — осторожно спрашивает Сынмин и хмурится. — Да, — твёрдо отвечает Хван и подтверждает свою уверенность кивком. Он подходит к дверям и дёргает ручку. В коридоре из-за угла показываются несколько людей в форме. Сынмин приглядывается и замечает у каждого на левом плече шеврон с изображением рыжего лиса, окружённого голубыми розами. — Господин Хван, мы убили одного из предателя. Он разговаривал по телефону, передавая информацию о том, что здесь находится Господин Ли, — отчитываясь перед Хёнджином, мужчина, чьего лица не было видно за маской. Он передаёт Главе телефон, где виден журнал звонков. Последний номер явно был не корейским. — Мы проверили, откуда исходил сигнал. Абонент находится где-то у реки Хан. Феликс усмехается. Теперь не было даже сомнений насчёт адреса. Он облизывает губы и мысленно расслабляется. Ему было плевать, что о его местоположении узнали, главное, что он не вывел врага на свой же дом, где растёт самый младший член семьи Ли. Он не вернется домой, пока точно не убедится, что Хиро мёртв. Им нужно только это. Они не могут жить в страхе, ведь люди, которые затили перед смертельной бурей, всегда самые опасные. Когда координаты Хиро, наконец, подтверждены, Сынмин, не думая, отдаёт приказ о начале операции. Все они исчезают в черном ходе, где их уже ждут машины. Сынмин становится около Феликса и сглатывает, наблюдая, как вокруг ходят люди с оружием. Давно такого не было. — Тебе надо будет найти кого-то другого, — неожиданно начинает Феликс, — отпусти Хвана, и это будет нашим с тобой следующим шагом к нормальным отношениям. Ты сам понимаешь, что рядом с ним есть его спутница, которая слишком его ревнует и всех забирает к себе. — Почему ты приехал сегодня? — осторожно переводит тему Сынмин, наблюдая, как Хёнджин проверяет связь недалеко. — Мичан сказал, что хочет дружить с Чаном, — усмехается Феликс, всё же оттойдя от неприятной темы для Сынмина, и опускает взгляд. — Поэтому я хотел, чтобы ты нашёл его, и сказал ему об этом. Потому что сам я точно не смогу. — Ты ошибаешься, если думаешь, что я отношусь к нему лучше тебя. Особенно после того, как он выстрелил в Минхо, — холодно проговаривает Сынмин и встречается со взглядом Феликса. — Я знаю где он, — перебивает их Хёнджин, подошедший к Сынмину, и протягивает ему чёрную маску, которая полностью скроет его лицо. — Могу отправить к нему человека прямо сейчас. Братья, немного подумав, кивают. Феликс оставляет их наедине, чтобы вооружится. Сынмин же проскальзывает взглядом по маске в своих рука, а на губах проскальзывает ироничная усмешка, когда он слышит, как Хёнджин отдаёт кому-то приказ о передаче сообщения для Чана. Ким смотрит на десяток людей, молчаливо охраняющих их. Все они, словно вышедшие из мрачных сказок, одеты в черное, лица скрыты масками, а оружие в руках - словно смертельное проклятие. — Ты мне не рассказал про свой секретный отряд. Как они называются? «Лисы, терзаемые розами»? — Сынмин крутит в руках маску, и в его голосе звучит явная обида. Хёнджин же её не слышит, смотрит куда-то сквозь него. — Это подстраховка, — его голос, как лёд, резок и сух. — А у этой «подстраховки» есть своя подстраховка? Может, сразу расскажешь, чтобы я не испугался, когда из кустов повыскакивают ещё больше парни? — Сынмин вскидывает брови, пытаясь заглянуть Хёнджину в душу. Он злится. — Внутри «Роз» появилась вооруженная группа, о которой даже Глава не в курсе. Ты считаешь это нормальным, Хван? — Абсолютно, — Хёнджин произносит это слово с холодной уверенностью, от которой внутри Сынмина поднимается волна ярости. Ким сжимает челюсти так, что по скулам начинают ходить желваки, прожигая Хёнджина тяжёлым взглядом. Но Хван этого усиленно не замечает. В своё время Сынмин сделал что-то похожее. — Это моя организация, — сквозь зубы произносит Сынмин. — Знаю, — Хёнджин поднимает руку, подзывая нескольких ребят. Его мысли застряли на одной и той же пластинке: — Увезти его отсюда… домой, — неожиданно приказывает Хёнджин, его голос звучит так, словно он сам удивлён собственным словам. И наконец, он медленно поворачивает голову к Сынмину. Тот, словно приговоренный, оказывается в плотном кольце охраны. — Что? — Сынмин думает, что показалось. Ему кажется, что он ослышался. Он, по привычке, отмахивается от охранников, но те игнорируют его, грубо отгораживая от Хвана. Они молча указывают Главе на подъехавшую машину. — Хёнджин? — Тебе со мной нельзя, — спокойно говорит Хван, отворачиваясь. Он уходит в противоположную сторону, отчаянно пытаясь не видеть, как сейчас Сынмин будет рваться из захвата охраны. — Хёнджин? Хван Хёнджин! — кричит Сынмин, срываясь на крик. — Отойдите. Я — Глава. Вы обязаны меня слушать! — он сверлит взглядом чужие маски, но натыкается на ледяное равнодушие. Здесь все подчиняются приказам Хёнджина, его грубо в это тыкают мордой. В руках Сынмина лишь призрачная власть, которая ничего не значит, если Хван отдаёт свои собственные приказы. — Садитесь в машину, Глава, — крепкая мужская рука стискивает локоть Сынмина, не давая ему двинуться. — Мы отвезем вас в безопасное место. — Хёнджин! — крик Сынмина проносится, разбиваясь о бетонные стены. Он пытается привлечь его внимание, заставить посмотреть на себя, увидеть. — Хёнджин, блять, посмотри на меня! — Сынмин вырывается, как пойманный зверь, и лишь на мгновение, прежде чем перестает чувствовать землю под ногами, понимает, что его уже подняли с двух сторон и несут в машину. Он яростно бьет ногами воздух, с губ срывается лишь одно имя — Хёнджин. Хёнджин, приложив нечеловеческие усилия, не оборачивается. Он отпускает часть своей «армии» с Сынмином, строго наказав следить за ним и не сводить глаз ни на секунду. Он слышит ругань, что доносится до него с ненавистью, но игнорирует. Он знает, что если обернется, то провалится. — Это что, захват власти? — усмехается подошедший Феликс, пряча за спиной свой дао, словно козырь. — Тебе тоже нельзя высовываться, — Хёнджин прячет лицо за маской. — Я не вернусь домой, пока не увижу этого японца мёртвым. Только подумать, весь этот цирк с самолетом, жуткий план по уничтожению нас, крыса, которая как призрак залезла к нам под кожу... Я не убивал его отца, но он хочет смерти мне и моей семье. А к моей семье относитесь и вы с Сынмином. Так что, извини, я не смогу отсидеться в сторонке. — Как и я, — коротко говорит Хван и кривит губы в виноватой улыбке. — Прости, Ликс, ты тоже никуда не едешь. — Не забывай, кто поубивал больше людей из нас двоих, — Феликс ставит его на место. — Ну… зато я захватил власть, — усмехается Хёнджин. Феликс останавливается, его губы расплываются в хищной ухмылке: — Точно. Сынмин продолжает ругаться на охрану даже в машине, но те молчат, не возражая. Они лишь четко выполняют отданный им приказ. Сынмин чувствовал несправедливость, от него просто избавились, и он ничего не смог сделать. Всё произошло так, как того захотел Хёнджин. При любой попытки дёрнуться в сторону двери, парня хватали и усаживали на место. В какой-то момент Сынмин затихает, складывается пополам и обнимает себя за плечи. — Доложите хотя бы, если с ним что-то случится. Он не видит, как несколько охранников синхронно и молча кивают. Это был не просто жест. Они показали этим, что не промолчат и не соврут, сразу выполнят его приказ и доложат. Они был преданы не только Хвану, но и Главе. Они полны уважения и любви к собственной организации, переживали не меньше, чем Сынмин, и верили в лучшее будущее для всех них. Тишина звенит в салоне на всём пути в сторону особняка. Каждый из них прокручивает возможные сценарии и старается не позволять тёмным мыслям взять вверх. Сынмин делает глубокий вдох, успокаивает себя и потирает лицо. Они подъезжали к дому, поэтому нужно показать полную уверенность и спокойствие, даже не смотря на то, что Сынмин переживал о Хван и о брате. Но чёрный джип с визгом тормозит вслед за двумя машинами спереди. Сынмин едва не впечатывается в лобовое стекло, так как сидел в середине, но его успевают подхватить. Парень поднимает голову и с шоком оглядывает каждого. — Что случилось? — с напряжением в голосе спрашивает Сынмин, но его слова тонут в тишине, когда он поднимает голову и замечает в темноте у ворот особняка трупы. В ответ вся его охрана, как по команде, хватают оружие и тянут Сынмина вниз, подальше от окна. Сынмин ни за что не спутает звук летящих пуль в его сторону. Его сердце замирает, логика отключается, его охватывает лишь инстинкт выживания. Он жмётся к чужим ногам, закрывает свой рот ладонями и понимает, что это ловушка, которая может привести к концу. И мир вокруг взрывается с оглушающим ревом. Это не хаотичная стрельба для запугивания, а профессиональная атака, которая точно была направлена на убийство всех людей, которые захотят защитить Сынмина. Люди Хиро, обученные машины для убийства, четко и слаженно открывают огонь по подъехавшим бронированным машинам. Пули, как стая разъяренных насекомых, врезаются в стекла, в шины и в асфальт, рикошетят с дьявольским визгом. Засада, устроенная с целью захватить Сынмина, но не брезгующая и убийствами. Находиться под обстрелом без шанса уехать, так как шины уже были обстреляны, — самоубийство. Им было необходимо защищаться. — Господин, нам нужно покинуть машину и добежать до леса, — Сынмин поднимает голову на охранника, который указывает в сторону высоких темных деревьев. — Это вопрос времени, когда им всё же удастся пробраться пулями до бака и отправить нас всех на воздух. Сынмин с судорожным кивком соглашается и отсчитывает в голове секунды, прежде чем двери открываются. Он вырывается из машины вслед за двумя парнями. Его тут же окружают в безопасный круг. Они быстро бегут в сторону спасительной гущи леса, надеясь на последний шанс — скрыться среди деревьев в темноте. Их замечают и по ним тут же открывают огонь. Наёмники шли живой стеной из особняка, расстреливая каждого на своём пути. Сынмин, оглушенный хаосом, пытается вырваться из-под обстрела, но его тело замирает, когда он видит, как падают его бегущие охранники, один за другим. Он видит их мужество, их преданность. Они не сдаются, до последней секунды пытаясь отвлечь врага от Сынмина и отстреливаясь в ответ. Один из охранников, чей голос он запомнил, отчаянно кричит, перекрывая грохот выстрелов: — Господин, бегите! — он с силой подталкивает Главу к деревьям, а затем его тело пронзает очередь пуль, и он безвольно падает на землю. Сынмин отшатывается от этого зрелища, чувствуя, как по его щеке бежит горячая слеза. Он смотрит на мёртвое тело и так наивно ждёт, что парень поднимется. Но люди Хиро продолжают свою кровавую работу. Их приказ ясен: схватить Сынмина живым. Они не целятся в него на убой, но стараются блокировать его движения, сужая круг. Сынмин понимает, что он загнан в угол, и что с каждой секундой его шансы на спасение тают, поэтому он скорее срывается с места вглубь леса. Его мозг отключается, он перепрыгивает ветки, бежит со всех сил, слыша крики и приказы прямо позади себя. Он скрывается за стволами деревьев, бежит всё глубже и глубже. Ему казалось, что он скрылся, оторвался от них, но его неожиданно ловят сильные руки. Мускулистая хватка наёмника хватает его, и мир вокруг Сынмина начинает вращаться, прежде чем его грубо впечатывают в сырую землю. Он видит, как к нему приближаются другие, готовые схватить его. Сынмин отчаянно вырывается, его пальцы судорожно вцепляются в траву, за корни деревьев, но это бесполезно. Его отрывают и вскоре заталкивают в подоспевшую машину, и он понимает, что все кончено. Его верные защитники пали, а его схватили, как дичь. И пока машина наемников, пронзительно скрипя, отъезжает от ворот, Сынмин смотрит назад, на руины своего убежища, осознавая, что теперь он полностью в руках врага.

***

«Это была ловушка. Но я знаю, что ты уже мёртв», — мелькает в голове Хёнджина, он рад, что успел отправить Сынмина и Феликса в безопасное место. А на себя плевать. Он прижимается щекой к шершавому асфальту, чувствуя, как тепло от огня ещё не остыло в камне. Уверенный, что Сынмин в безопасности, а Хиро убили, он улыбается, смотря на отель, чей самый верхний этаж горел после оглушающего взрыва. Совсем скоро машина рядом с ним должна тоже взорваться. Он переворачивается на спину и сжимает окровавленный бок. Кровь стремительно впитывается в ткань разодранной одежды, делая её багровым комом, и продолжает течь даже сквозь пальцы. Перед глазами мутная пелена, и мир постепенно меркнет. — Наконец-то... ты пришла... за мной, — выдавливает из охрипшего горла Хван, заметив краем глаза, как к нему так медленно, как из преисподней, проступает чёрное пятно. Он поворачивает к ней голову и застывает. Перед ним была не Смерть. Высокий знакомый мужчина присаживается на корточки перед раненым Хёнджином, сцепляет руки в замок и спокойно оглядывает свою жертву. В глазах нет ни капли радости, ни тени ликования - лишь ледяное спокойствие, полное смертельной безмятежности. — Ты же не думал, что я позволю вам добраться до меня? Все ваши доносчики предатели, они специально заманили тебя сюда, — слова Хиро падают ровно, без тени насмешки. Он не насмехается над проигравшим, потому что всё так и должно было случиться. — Я готовился к этому дню, не жалея себя и всех своих людей, поэтому я не мог допустить ошибку. Когда вы избавились от моего отца, меня бросили все. Никто из японцев не хотел мщения. Зато к вам липли как…— он морщится от отвращения, —…как мухи на мед. Меня терзали столько вопросов: «Почему они предали клан Ву? Почему они забыли ужас, что вы причинили моему отцу?» Это же неуважение к нашей стране, — Хиро говорит сквозь стиснутые зубы, он злился, но тут же выдыхает, возвращая себе спокойствие. Он смотрит, как Хёнджин, несмотря на адскую боль и оглушение, тянется к нему, пытаясь схватить. И Хиро медленно кивает, словно отдавая последнюю каплю уважения отчаянию Хёнджина. — Но всё это неважно. Сегодня я уничтожил «Розы». И ты можешь сдохнуть спокойно, — японец поднимается, плотно сжав губы. — Из всех «Роз» именно ты потерял больше всех, поэтому я даю тебе спокойствие перед смертью. Ли Минхо был твоим бывшим, а тот парень... Как его звали? Чонин? Рука Хёнджина вздрагивает, и он замирает. Боль отступает, но на её месте растекается жуткий холод. — Думаю, это стало для тебя последним ударом. Но скажу еще одно, чтобы немного наказать тебя: Сынмин у меня. Считай, он уже мёртв. Феликс без сознания, как и должен быть, и будет убит. — Хиро облизывает губы, смакуя свои слова, и добавляет с лёгкой досадой: — Только вот... Кажется, Джисона с ребёнком кто-то увел. Наверное, Бан Чан. Они сейчас в реанимации, но я до них доберусь. Я никого из вас не оставлю в живых. Все «Розы» будут убиты, независимо от того, перешли они на мою сторону или нет. В моём клане не будет никого с меткой этого цветка. Прощай. Хиро отворачивается, не обращая внимания на ненавидящий взгляд. Его не трогают жалкие попытки Хёнджина подняться. Он оставляет его с разрушенной надеждой и отчаянием. На миг Хёнджин сдался, когда принял неминуемость своей долгожданной смерти. Но слова о Сынмине — удар под дых, вырвали его из оцепенения. Теперь он не умрет спокойно. Что Хиро собирается сделать с Сынмином? Хиро подходит к машине и запрокидывает голову. Небо багрово от огня, а в ночи слышны сирены. В воздухе стоит запах крови, гари и смерти. Он отдал приказ: рвать, жечь, уничтожать, как только Хёнджин появится. И его убийцы, не дрогнув, выполнили его волю. Крики, треск, визг - эта симфония ужаса накрыла одну из главных улиц Сеула. Разруха - вот что осталось после визита японцев. Месть за отца, за честь, за боль привела к этой кровавой бойне. Он видит, как раненые ползают по асфальту, словно обгоревшие насекомые. Кто-то - простые мирные жители, которым не повезло оказаться здесь. А кто-то с меткой, проклятой, как тавро. Последние определённо точно умрут. И Хиро будет плевать — он не разделяет тех, для кого это тату было для красоты, а для кого знаком принадлежности к группировке. Он открывает дверь машины, слышит, как с грохотом взрывается последний автомобиль, и уезжает. Впереди его ждет мальчишка, который в эту ночь будет расхлебывать ошибки своих родственников. Хёнджин видит, как вдали полыхает та самая машина, около которой он лежал. Огонь жадно пожирает металл, и Хёнджин, собрав остатки воли, снова рвётся подняться. — Надо... быстрее... за ним... — Он прикончит нас обоих, и ты, если честно, уже одной ногой в могиле, — Феликс грубо тянет его на себя, пытаясь оттащить подальше от опасности. Хиро ошибся насчёт него. Феликс сумел сбежать. — Я прилепил к его тачке жучок. Мы его достанем, где бы он ни прятался. Феликс, взвалив на себя раненого Хёнджина, тащит его к своей машине, как мешок с песком, тяжело дыша от напряжения. Он бросает его на асфальт рядом с машиной, не церемонясь, и Хёнджин, стиснув зубы до хруста, терпит адскую боль. Его бок вывернуло наизнанку, он ощущает, как липнут к ранам обрывки ткани, как грязь с асфальта проникает в них, как осколки впиваются всё глубже, царапая и режа. Это невыносимо. Феликс, отпустив его всего на пару мгновений, рывком возвращается с аптечкой. Слова Феликса тонут в тумане боли, Хёнджин лишь замечает телефон у его уха, слышит знакомое словосочетание «скорая помощь». Он мотает головой, злится, но его тут же выворачивает волной крови. Феликс с удивительным хладнокровием и молниеносной скоростью переворачивает Хвана, рвет его футболку и начинает оказывать первую помощь — грубо, но четко и очень быстро. — Если ты сейчас умрешь, я отпинаю твой труп. Я что, зря вырвался от людей этого психа? — рычит Феликс, заметив, как Хёнджин снова харкает кровью и покрывается холодным потом. — Скорая уже мчится. Тебя сто процентов сразу передадут под опеку полиции. Не смей сбегать. Я найду тебя. Вдруг всё вокруг озаряется сине-красными вспышками, и до слуха доносятся нарастающие воющие сирены. Феликс, закончив свои манипуляции, на секунду замирает. Он сделал всё, что мог, теперь пусть помогут медики. За это придется расплатиться свободой Хвана на некоторое время, но плевать. — Я найду Сынмина, — бросает Феликс клятву и запрыгивает за руль. Он срывается с места, оставляя позади огни, сирены и раненого Хёнджина. В зеркале заднего вида он ловит его взгляд, полный боли и отчаяния. — Я сделаю всё, что в моих силах.

***

Серый потолок, холодный и безликий, был единственным, что увидел Сынмин, когда сознание медленно возвращалось к нему. Он ощущает себя выброшенным на берег после шторма, разбитым и опустошенным. Тело не слушалось, каждый вдох давался с трудом, а в голове царил болезненный хаос. Он лежит на чем-то твердом и холодном и осознает, что это – металл. Его тело было стянуто кожаными ремнями, сковывая каждое движение, и в этот момент, он почувствовал, как по венам растекается ледяной ужас. Обрывки воспоминаний, как осколки разбитого зеркала, начали прорываться сквозь мутную пелену. Вспышки, крики, грохот выстрелов — все это обрушивалось на него волнами, вызывая тошноту. Он помнил, как его охрана бросалась в бой, прикрывая его своим телом. Он видел, как их разрывало в клочья, как рушились их тела, ведь их сковывала смерть. Каждый крик, каждое падение, каждый выстрел отдавался эхом в его голове, разрывая ее изнутри. Он чувствовал на себе их кровь, их боль, их смерть. И от этого отчаяния на глаза наворачивались слезы. Они погибли, защищая его, и теперь, в этом холодном и мрачном месте, он осознавал, что все это было напрасно. — Здравствуй, — голос, словно бархат, обжигающий холодом, раздался над ним. Сынмин, с трудом фокусируя взгляд, увидел Хиро, склонившегося над ним. На его лице играла слащавая улыбка, от которой кровь стыла в жилах. — В жизни ты выглядишь... таким жалким. Неужели это всё из-за твоих болезней, что выгрызали твое тело изнутри? Какая досада, что они тебя не убили, Сынмин, это было бы милосерднее, чем то, через что ты сегодня пройдешь. Сынмин хочет закричать, но из горла вырывается лишь хрип. Окаменевший язык не слушается, не в силах даже пошевелиться. По обжигающей боли в венах он понимает, что ему что-то ввели. Он мечется взглядом по чужому лицу и чувствует животный страх внутри себя, дёргается, пытается выбраться из цепей, но не может. Чувство безысходности расползается по груди, словно яд, и, скопившись у горла, перекрывает дыхание. Паника, как дикий зверь, захватывает разум, заставляя сердце бешено колотиться. Отчаянные попытки вскочить, защитить свою жизнь были обречены на провал. Душащее давление со всех сторон напоминает узкую клетку, в которой даже нельзя отделить руки от тела. Он скован перед своим палачом и прекрасно знает, за что. Перед ним был сын Акиямо Ву, человека, который по доброте сердечной когда-то помог Минхо и Хёнджину, за что и попал в чёрный список Ким Минсо — бывшего Главы «Роз». Этот поступок ему не забыли, даже когда тот сидел в Совете, уже был отдан приказ о его зверской казни, и её исполнили во время восстания, несмотря на то, что Минсо уже был мертв. Ему заживо отрезали язык, вырвали глаза и разрезали горло, отделяя его голову от остального тела. До него не могли добраться столько лет, и месть лишь скопилась. Минсо пригласил его в Корею и убил, за что сейчас расплачивается Сынмин. Он чувствует, как подкатывает тошнотворная паника, когда Хиро, что-то рассказывая, натягивает на лицо защитную маску, которую обычно используют химики, работающие с опасными веществами. Он слышит, как ее натягивают и охранники, слышит, как застегиваются перчатки, и все это рисует в его сознании страшную картину того, что ждёт его дальше. Ему даже не нужно ничего видеть или слышать дальше, чтобы понять, что его ожидает мучительная и жестокая смерть. А любые попытки заговорить, вцепиться в хоть какую-то возможность оправдания, были обречены на провал. — Я знаю, — чужой голос, приглушенный маской, вперемешку с тяжелым дыханием, кажется еще более зловещим. Хиро небрежно кладет ладонь на лицо Сынмина, и в его глазах, прикрытых защитной маской, проскальзывает лживая, ласковая улыбка. — Я знаю, что ты не виноват, малыш. Вижу по глазам, как ты сейчас пытаешься высказать столько оправданий. Но тебе стоило оставить в живых Минсо, а лучше — Минхо. Из-за него мой отец был так зверски убит. Слёзы, словно расплавленный свинец, стекают по вискам Сынмина. Ему до ужаса страшно, он жаждет сейчас оказаться рядом с Хёнджином, в его защите, в безопасности. Ему нужен хоть кто-то, кто сможет вырвать его из этой преисподней. Потому что в глазах Хиро он видит только звериную жажду насладиться пыткой. Желание причинить боль. Не только моральную, но и физическую, превратив его в окровавленную куклу. Сынмин с ужасом замечает, как в руки Хиро вкладывают небольшой бутылёк, наполненный зловещей, ядовитой жидкостью. Руки Сынмина начинают дрожать, пальцы сжимаются в бессильных кулаках, голова беспомощно мотается по твёрдой поверхности. Челюсть трясется от ужаса, из горла вырывается хрип, полный отчаяния и бессилия, когда сосуд поднимают над его лицом. Нет, пожалуйста. НЕТ. Крышка откручивается, и резкий, удушливый запах, ядовитый газ, врывается в ноздри Сынмина, обжигая их. Глаза слабо начинают слезиться, как только Хиро подносит предмет ближе. — Она уничтожит тебя… постепенно, Сынмин. Наслаждайся моментом, — Хиро произносит эти слова нараспев, наслаждаясь страхом, сковавшим тело Сынмина. Впервые за долгие годы Сынмин чувствует такой страх. Явный, жестокий, пронизывающий всё тело. Он был кошмаром, вырвавшимся из глубин подсознания. И этот страх, как лавина, накрывает его, вырываясь из груди животным ужасом. Он не хочет ощущать этого насилия над собой. Не хочет, чтобы его мучили, заставляли продираться сквозь этот ад. Ему страшно до боли, до дрожи, до тошноты, и эта паника только с каждым мгновением усиливает его мучения. И когда что-то горячее и жидкое, похожее на раскаленное железо, падает возле глаза, он разражается истошным криком, чувствуя, как ядовитая кислота сжигает кожу, словно бумагу. Но этого мало для его палача, и спустя пару секунд, не жалея ни капли, он выливает яд на левый глаз. Его кожа шипит, плавится, обнажая мясо в мгновение ока. Он чувствует, как пожирается его глаз, кислота разъедает белок, зрачок, роговицу… Сынмин не слышит ничего, кроме собственного вопля, разрывающего пространство. Ни громкого звона цепей, ни мерзкого смеха Хиро, ни его зловещих слов. Никакая мольба не способна его спасти, и это понимание пронзает его. Эта боль невыносима. Она разъедает его изнутри. Сынмин прямо сейчас жаждет смерти, готов упасть в руки жадной старухи с косой, лишь бы она забрала его из этого ада. Пусть его застрелят, пусть пронзят его сердце ножом, но не это. Смерть, которая так нужна в этот момент, не хочет приближаться к нему, издеваясь, она идет к нему медленно, с ленцой, наказывая за то, что Сынмин осмелился протянуть руку к Хёнджину. Даже охранники отворачиваются, не в силах смотреть на дергающееся на столе тело, и закрывают уши, стараясь не слышать криков молодого парня. В помещении начинает мерзко пахнуть жареной кожей, мертвечиной и кровью. Сынмин хочет потерять сознание, сбежать от этой пытки, но кислота, словно неутолимая жажда, продолжает разъедать его второй глаз, оставляя его в этом аду. Он до конца своей жизни погружается в пугающую, непроглядную тьму. И в последний раз в своей жизни он видит перед собой не спасительный свет, а лицо того, кто ненавидит его и наслаждается его мучениями. Сынмин словно проваливается в бездну, из которой выходит спустя какое-то время. Он пытается открыть глаза, но их уже нет. Он болезненно мычит и пытается что-то произнести, но слова его не доходят, они словно остаются в глубине океана боли, в который его бросили. Нагнетающую тишину нарушает Хиро своим тяжелым дыханием. — Если ты выживешь после такого, это будет настоящее чудо. — Хиро смотрит на него с презрением, и каждое его слово — это яд, проникающий глубже, чем любая кислота. — Правда, это продлит твои пытки. — Он останавливается, делая шаг ближе, его глаза горят злым огнем. — Можете промыть его раны, — отдает приказ, пренебрежительно жестом указывая на охранников, которые с неохотой выполняют его команду. Едкий запах медицинских средств смешивается с потусторонней атмосферой страха. — Мы вкололи тебе маленькую дозу обезболивающего, чтобы ты так быстро не сдох. — Хиро улыбается, и в его взгляде нет ни капли сострадания, только безумная радость от происходящего. — Однако, кажется, что ты вот-вот отключишься. А этого делать нельзя. Сынмин пытается поднять руку, ощущая, как его пальцы дрожат в безуспешной попытке сопротивления, когда до него дотрагиваются чужие руки. Буквально каждое слово Хиро — это напоминание о том, что он не в силах изменить свою судьбу. Комната наполняется тяжелым молчанием, нарушаемым только болезненными стонами Сынмина, пока охрана промывает его лицо и обрабатывает его, чтобы игрушка быстро не сломалась. Каждый вдох Сынмина становится всё труднее, и вся его жизнь в данный момент концентрируется на боли. Хиро с наслаждением наблюдает за его страданиями, и в его глазах загорается что-то темное и разрушительное. — Мы ведь хотим всё это продолжить, правда? — Хиро с невозмутимым лицом словно заключает соглашение, даже если Сынмин против. Каждый его вопрос как бы подразумевает, что ответ понятен: страдания продолжаются, и его жизнь теперь в руках этого монстра. Слова Хиро звучат в голове Сынмина, как эхом падение тяжелых камней в бездну. Но в этот момент в Хиро приходит мысль, засевшая где-то в его сознании, подобно ядовитому семени. Он начинает медленно облизывать губы, на его лице появляется ухмылка, полная неприязни и темного желания, он делает шаг ближе к парню, кладет руки на стол и осматривает его тело. Пожалуй, именно сейчас он решает, что его желание пойти дальше — не ограничиваться только пытками, добавляется жажда получить что-то большее. Некоторое время он стоит в раздумьях, словно наблюдая за своей добычей, которую подготавливают для него. Его мыслительная машина работает как часы, в то время как Сынмин медленно погружается в собственное страдание. Какой-то внутренний голос подталкивает мужчину к мысли о том, что страсти и удовольствия этого мира могут проявляться в самых темных формах. Он хочет ощутить абсолютный контроль и запечатлеть свою власть над жизнью и смертью. Хиро начинает представлять, как он будет раздирать одежду с белоснежной кожи Сынмина. Он видит, как тонкая порванная ткань рубашки соскальзывает с его плеча. Это ощущение — удовлетворение, промежуточный этап, когда его желание начинает перерастать в реальность. Хиро поднимает взгляд на охрану и прогоняет их кивком в сторону железных дверей. Мужчины переглядываются между собой, они понимают, к чему это приведет и чувствуют мерзкое отвращение, но они послушно уходят. Слышен звук закрывающейся двери, и Хиро снова поворачивается к Сынмину, вернувшись к своей жертве. Сынмин застывает, осознав, что они оказались наедине. Он сжимает кулаки и стук его сердца вновь набирает обороты. Хиро подходит ближе, и с ненасытным пристрастием проводит рукой по впалому животу парнишки, задирая ткань его одежды. — Жаль, что ты мой враг, — горячая ладонь скользит выше к груди, — я бы вмиг сделал тебя самым желанным среди мужчин и женщин на всём востоке и в то же время самым недоступным. Ведь ты был бы моим. Как Хван Хёнджин мог отказываться от такого? — Н-нет, — выдавливает бессильно Сынмин и дёргается от каждого грязного касания. Каждый чужой жест полон намеренности. Рубашка, словно покоряясь грязной воле, обнажает нежную кожу, до этого прикрытую. С каждой секундой чужая жадность и желанность только растут, как будто Хиро хочет не просто заполучить тело, а полакомиться душой Сынмина — погрузиться в его страх и страдание. Звуки разрывающейся одежды сами по себе становятся признаком уничтожения души Сынмина и его гордости. Без неё для жестокого безумца открывается доступ к новому, потаённому удовольствию. Хиро облизывает губы, наслаждаясь предвкушением, которое связано с окончательным завоеванием. Он чувствует себя господином ситуации, и эта позиция не просто приятна, она наполняет его жизнью. Здесь нет сострадания, только жажда и удовольствие, которые темным образом ведут его вперед.

***

— Как я вообще оказался здесь, рядом с тобой? — Чан срывается на хриплый шепот, зарываясь ладонями в волосы, словно пытаясь вырвать из головы хаос мыслей. На руках звенят наручники. — Просыпайся быстрее, черт возьми, иначе я понятия не имею, что дальше делать, кого искать. Он бросает полный отчаяния взгляд на бессознательного Хёнджина, которого только что доставили в палату после тяжёлой операции. Реальность происходящего отказывается складываться в единую картину – трупы на улицах Сеула, растущие с каждой минутой, словно грибы после дождя. Полное уничтожение «Роз» – сначала изнутри, предательство и захват их здания, потом – массовое истребление незваными гостями из Японии. Чан сорвался с места в тот же миг, когда услышал об этом. Он, не раздумывая, помчался к дому Феликса и Джисона с отрядом полиции, словно на крыльях, не обращая внимания ни на что, кроме ледяного ужаса за своего маленького, беззащитного племянника. Они успели в самый последний момент — няня уже лежала мёртвая, а тяжело раненный Джисон, в полном отчаянии, застыл в ужасе перед детской кроваткой, перед местом преступления, где убийцы, не дрогнув, выпустили несколько пуль. Хан не мог поверить в то, что эти ублюдки сначала пришли за беззащитным ребёнком. Благо Мичана там не было. Ребёнок спрятался в самом безопасном месте в доме, оборудованного специально для него. Но как только он попал в поле зрения захваченных полицией убийц, и оказалось, что он до сих пор жив, один из японцев неожиданно выхватил пистолет и открыл огонь. Две пули просвистели мимо, но третья пронзила детское тело. Для взрослого – царапина, для ребёнка – смертельный приговор, и за его жизнь сейчас отчаянно борются врачи. Чана трясет от ярости и бессилия. Он стал звеном в какой-то безумной цепи событий, словно он — непредвиденная ошибка, перепутавшая все карты в чьей-то жестокой игре. Благодаря ему Джисон и Мичан до сих пор живы. Чан неловко накрывает раненную руку, из его груди вырывается тяжелый вздох. Каждая секунда уходит в минус, и время жестоко сдирает с него кожу, напоминая, что Ким Сынмин исчез, словно его никогда и не было. Он снова переводит взгляд на неподвижного Хёнджина, и недоумение накатывает с новой силой. Как такое вообще возможно? Как Хван мог это допустить? — Что ты здесь делаешь, Чан? — грубый голос заставляет его вздрогнуть. Чан резко оборачивается, сталкиваясь с холодным взглядом своего бывшего начальника. — Ты должен быть в другой палате, — мужчина хмуро осматривает его. — Ты давно покинул службу, пропал из виду, а потом внезапно возник из ниоткуда, требуя отряд для захвата Хан Джисона… но, как выяснилось, ради спасения его жизни. Чан молчит, ком застревает в горле, мешая сказать хоть слово. — Я разочарован, Чан, — продолжает капитан, его голос звенит осуждением. — Я отказываюсь в это верить, но факты налицо. Ты встал на их сторону. На сторону тех, кто безжалостно убивает людей. — Их всех уже уничтожают, — сквозь зубы выдавливает Чан. — От них считайте уже ничего не осталось. — Но ты спасаешь их главарей! — кричит капитан. — Я бы предпочел, чтобы именно их разорвали на куски, чтобы они испытали хотя бы каплю тех мучений, которые они нам принесли. А в итоге верхушка требует держать их в живых, в безопасности, чтобы они якобы ответили за содеянное. При этом, каждый из нас был на могиле каждого погибшего. — Ничего уже не вернуть, — холодно перебивает Чан и сглатывает, сжав кулаки. Перед глазами воспоминания о похоронах двух людей из его команды. Нет, Чан не позволяет себе вспоминать. — Вы проверили дом, о котором я говорил? — Тот самый, который, по твоим словам, принадлежит Главе этих отморозков? — сплевывает капитан. — Да, проверили. Там – сплошной морг. Прислуга, повара, охрана – все мертвы. Никакого молодого парня там и в помине нет, — отмахивается мужчина, он вздыхает, трёт лоб и злится. — Я поверить не могу, что ты все эти годы, как ушёл, был в курсе о всех участниках и молчал. Мне плевать, что это уже были не твои обязанности. Но как человек, ты должен был сообщить. Это слишком подло, Чан. Ты позволил им всем жить дальше, а сегодня защитил их и сидишь тут, как подсадная утка, в наручниках! Чан кусает губы. Он всегда был подсадной уткой для «Роз», но раньше он этого не хотел, а теперь делает это добровольно. — Что с камерами? — словно не слышит этого раздражённого голоса, продолжает узнавать Чан. — Разве на них нет изображений с машинами, которые увезли их Главу? — Камеры расстреляны. Где-то обрываются картинки. К тому же по городу творится сущий хаос. Нам некогда искать одного человека, да и плевать, пусть хотя бы один из них сдохнет. Тем более Глава... Чан подскакивает, как только слышит последние слова, злость берёт вверх. Он резко оказывается вплотную к капитану и хватает его за воротник. — Если Хван проснётся и услышит это, все наши головы тут же полетят вверх, — сквозь стиснутые зубы угрожает Чан, лишь бы со стороны полиции тоже подключились. — Как вы не понимаете? Их Глава - последний человек, который сдерживает его... — Успокойся, — грубо отталкивает Чана, криво ухмыляясь. — Он ничего не сделает с такой раной. Тем более один. И ты же сам сказал, что от них ничего не осталось. Некому его поддержать. Или ты поддержишь, Чан? — Я уже… — Чан опускает взгляд и с силой закусывает губу, погружаясь в собственные мысли. Когда он вообще перешел на их сторону? Когда сорвался спасать малыша Феликса и Джисона? Или еще раньше: когда узнал о существовании маленького человека, в чьем имени переплелись имена его любимого Минхо и его собственное? Этого ответа было достаточно, чтобы двое полицейских грубо схватили его под руки. — Это… правда? — тихий, охрипший голос раздался со стороны больничной койки. Хёнджину потребовалось неимоверное усилие, чтобы наконец выдавить эти слова про Сынмина. Как только он услышал, что речь недавно шла о нём, он изо всех сил пытался привлечь внимание, но не мог. И вот наконец получилось. — Хёнджин?! — Чан, резко вырвавшись из хватки, быстро подходит к кровати Хвана и с тревогой смотрит в его мутные глаза. — Кого искать? Скажи имя. — Чан! — полицейские хватают его за руки и силой пытаются оттащить от преступника. — Хиро Ву, — с трудом выдохнул Хёнджин, поймав полный беспокойства взгляд Чана. — Ты даже их имена знаешь… — капитан с раздраженным разочарованием осознает, что Чан знает их по именам, но всё это время молчал. Чан действительно встал на сторону врага. Он с равнодушным презрением наблюдает, как Чан торопливо передает всю информацию, обрывочно и четко, стараясь не упустить ничего. Он горячо просит Хёнджина как можно скорее прийти в себя, обещая сделать всё возможное со своей стороны. — Увести его живо, — резко и холодно произносит капитан, словно вырвавшись из ступора. Его приказ наконец выполняют в палате становится тихо до жути. Капитан впился взглядом в лицо того, кого так долго мечтал поймать, и невольно сглотнул. Даже в таком состоянии этот человек внушал леденящий ужас. Казалось, он вот-вот поднимется с кровати, свернет шеи всем на своем пути, лишь бы спасти того, кому он, очевидно, беспрекословно подчиняется. Но в то же время, он сломлен до основания. В его глазах зияла пугающая пустота, неверие и невыносимая боль. Он выглядел так же, как многие полицейские, потерявшие родных, друзей и близких, только в сто раз хуже. Капитан сглотнул с трудом и резко отвернулся. Наблюдать за тем, как сейчас будет распространяться эта непроглядная, удушающая тьма, не хотелось. — Задохнись в этом дерьме, ублюдок, — бросил напоследок мужчина, так и не взглянув на Хёнджина, и вышел из палаты. Хёнджин же обещает, что он утащит за собой каждого полицейского, если найдёт труп Сынмина. Он чувствует, как всё же начинает задыхаться. Он сжимает больничную рубашку. — Это будет твоя самая ужасная ошибка, — хрипит бессильно Хёнджин Смерти, которая затаилась в углу палаты. Она медленно захватывает свет, сочится из каждой щели, вылезает из-под теней и стремится только к Хёнджину. Она его хватает холодной рукой, заставляя вздрогнуть всё его тело. Хван бледнеет, резкими вспышками он вспоминает трупы любимых, а вместе с ними ему мерещится, картинка, где Сынмин мёртвый. Он даже имя его сказать боится, потому что, если позовёт, в ответ будет только тишина.

***

Сынмин сжимает холодный мокрый матрас и дрожит. Температура его тела была высокой, но ему было безумно холодно. В голове пролетали моменты его жизни, самые яркие воспоминания, счастливые и плохие. Но от боли отвлекали лишь мысли о Хёнджине. Сынмин за эти четыре года по-настоящему влюбился в него и всегда старался поддерживать его, показывать, что он может жить дальше. Да, возможно это было так безнадежно. Но Хёнджин ведь иногда улыбался. От этих воспоминаний на окровавленном лице двадцатилетнего парня возникает улыбка. И он хочет остановиться на этом самом моменте, умереть в улыбкой на лице с воспоминаниями о дорогом человеке. Но он не может. Сынмин представить сейчас боялся какого Хёнджину. Как ему сейчас тяжело, может быть он кричит, срывает волосы с головы, а может и вовсе с холодной головой пытается найти его. Сынмин знает, что Хёнджин окончательно сломается, если узнает, что Ким не выжил в этих мучениях. Сынмин отчаянно хочет сдаться. Ему нестерпимо хочется умереть прямо сейчас, бросить эти жалкие, бессмысленные попытки отвлечь свой разум от разъедающей боли. Его лицо пылает, по рукам, из распоротых ран, сочится кровь, кожа на кистях содрана до мяса грубой веревкой, пропитанной его собственной кровью. Всё ниже пояса сводит от невыносимой боли, Сынмин чувствует, как мерзкая смесь крови и чужой спермы стекает по его ногам. Он содрогается от пронизывающей боли, каждый раз, когда забывает, что ногтей на его руках уже нет, и вместо них — пульсирующее, оголённое мясо. — Прости… — образ Хёнджина вселяет силу и надежду, но слабость берёт вверх, и Сынмин давится воздухом. Как бы он хотел проснуться, вырваться из этого кошмара, увидеть Хёнджина и прижаться к нему через все его «нет, я тебя не люблю». Любит ведь. Сынмин сжимается в тугой комок, не в силах поверить, что никогда больше не увидит его. Даже если каким-то чудом выживет в этом аду. Он больше не может видеть. Сынмин резко вздрагивает, когда пронзительную тишину, царившую в здании несколько часов, разрывает скрежет открываемой железной двери. Он затаивает дыхание, цепенеет, вжимаясь в матрас, и изо всех сил старается игнорировать адскую боль, терзающую всё его тело. Он до отчаяния жаждет слиться с этим грязным матрасом воедино, стать с ним одним целым, лишь бы не предстать перед своим палачом. Поджав колени к груди, сжав даже пальцы на ногах от липкого, парализующего страха, он прислушивается к торопливым шагам, раздающимся зловещим эхом по коридорам. Его не зовут, а значит, это не те, кто пришёл его спасти. Скорее всего, именно сейчас его убьют. Сынмин уже долго думал об этом, возможно, его час пробил. Может, поэтому его и оставили одного — чтобы он убедился, что никто его не спасёт. Он бы разрыдался, если бы мог, но его глаза, как и слезные железы выжжены дотла. Его навеки погрузили во мрак, оставив в последнем воспоминании только лицо его убийцы. Его заставили пройти через это, а дальше — лишь смерть. Она всегда побеждает, забирая рождённые души с этой земли к себе. Сынмин с горечью представляет, как она ликует, предвкушая момент, когда сможет наконец избавиться от последнего, кто смеет желать быть рядом с Хваном. Сынмину горько, его разрывает желание расплакаться, которое скапливается в груди невообразимым комом, ему трудно дышать, а стук сердца увеличивается. Он совсем не хочет умирать. Он не хочет оставлять Хёнджина, потому что тот этого не вынесет. Это будет последним, что сломает его. И Сынмина трясёт от этого осознания. Он знает, что несмотря на все «нет», Хёнджин его полюбил, и единственное, о чем думает Сынмин — зря. Зря он влюбился ещё раз, позволил своему сердцу снова забиться. В глубине его души снова появились те самые нежные и тёплые чувства, пусть не такие пылкие, как при его первой и второй любви, но они есть. И Сынмину жаль, что он их разбудил, потому что в итоге он его оставит. Уйдет, даже не попрощавшись. Дверь в помещение с треском распахивается, Сынмина обдаёт ледяным сквозняком, и он цепенеет. Он притворяется мёртвым, лишь бы его оставили лежать здесь, как никчёмный кусок тряпки. Лишь бы не трогали, не калечили. Что теперь они вырвут из него? Куда ещё нанесут увечья? Неужели пойдут дальше, станут ли отрывать язык? Уши? Голову? Что ещё Хиро придумает, чтобы утолить свою жажду мести? Сынмин замирает, перестав дышать, когда тихие шаги приближаются к нему. Он слышит, как кто-то опускается на корточки прямо перед ним. «Оставь меня...» — лишь эта мольба бьется в его голове. Он даже не может закричать. Неожиданное, почти невесомое прикосновение, выбивает из Сынмина весь оставшийся воздух. Подушечки пальцев чужой руки едва заметно дрожали. Сынмин ошибся, это был не его палач, и причина, по которой его не позвали — страх услышать тишину в ответ, убедиться, что он уже не жилец. — Сынмин… — Хёнджин до крови закусывает губу, животный ужас сковывает его. Он опускает голову, не в силах поверить, что опоздал. Не может поверить, что Сынмин уже испустил последний вздох. Он опоздал. Он позволил этому ребёнку пройти через ад, который отпечатался на всём его измученном теле. «Сынмин мёртв» — эта мысль пронзает его разум раскалённой вспышкой. — Я опоздал… Феликс, стоящий у двери, хватается за стену, ощутив, как всё тело вмиг ослабло. Ему потребовалось время, чтобы попасть сюда, потребовалось время и неимоверные усилия найти хотя бы несколько готовых помочь освободить Хвана, Чана и своих родных. Чан его аккуратно подхватывает, но до сих пор с надеждой смотрит в сторону Сынмина, словно ещё есть шанс — они не могли опоздать. — Х-Хёнджин, — хрипло выдыхает Сынмин, отмирая от ужаса, и пытается приподнять голову. Но он не может увидеть, как в этот самый момент с плеч Хёнджина спадает гнетущая тяжесть, не видит, как жизнь снова просыпается в его лице. Хёнджин резко вскидывает голову, отказываясь верить. Он ошибся. Даже не проверил пульс. Сынмин был настолько изувечен, что казался мёртвым. Хёнджин уже был готов лечь рядом и закрыть глаза навеки, здесь, в этом богом забытом месте, куда никто никогда не догадался бы прийти, где их двоих никто не нашёл бы. Он был готов пустить себе пулю в лоб, потому что больше незачем было жить. Но его сильный мальчик до сих пор жив. Он держался до последнего, на нём живого места не осталось, но он дышит. Он ждал Хёнджина до последнего мгновения, он выдержал всю эту чужую жестокость и бесчеловечность. — Малыш, — выдыхает ошеломленно Хёнджин и слёзы удержать не может, он осматривает его и понимает, какую боль его заставили пережить. — Боже, Сынмин, — Хёнджин берёт измученного и слепого парня, который тянет к нему трясущиеся руки. Мужчина прижимает его к себе, знает, что Сынмину сейчас неимоверно больно, но Ким отчаянно хотел ощутить безопасность всем своим телом, убедиться, что это реальность, а не жестокое воображение. — Прости меня, прости, Хёнджин, — к чужому крепкому телу сильнее жмётся, боится отпускать. Слышит, как мужчина впервые плачет, в то, что успел, поверить не может. Он впервые в жизни пришёл вовремя, с большим опозданием, но успел. — Прости, что заставил тебя снова пройти через всё это. Я… я старался, держался изо всех сил, лишь бы окончательно не убить тебя. Я сдался уже, но ты пришёл. Ты пришёл... — Сынмин не отпускает Хёнджина, он говорит эти два последних слова раз за разом, повторяет как мантру, себя в этом убеждает, пытается успокоиться. Хёнджин осторожно его одевает в свою больничную рубашку и поднимает на руки, оставляя слабый поцелуй на его лбу. — Ещё бы пару минут, и я бы точно тебе не ответил, — хрипло признаётся Сынмин и, прижимаясь всем телом, ищет спасения в прохладе его кожи. В коридоре раздаются торопливые шаги четверых людей. Слышны взволнованные голоса о двух трупах у входа. Сынмин невольно сжимается и пытается спрятаться в сильных руках Хёнджина, до дрожи боясь, что это снова за ним. — Где они?! Куда они сбежали?! Хёнджин жестом показывает Чану с Феликсом, чтобы они притаились. Сам Хван крепче сжимает в руках Сынмина и ждёт, когда полиция ворвётся сюда. Он понимает, что сейчас Киму необходима срочная помощь врачей, но в этот раз они отправятся туда, где полиция их не достанет. Сынмин слегка вздрагивает и прячет голову, но, осознав, что он в безопасности в руках Хвана, по привычке пытается посмотреть на приближающихся людей, которые тут же замерли в оцепенении от увиденного. В комнате отвратительно воняло кровью, обугленной плотью и едкими химикатами. По белоснежной плитке расползались лужи крови. На столе было оборудовано жуткое ложе для пыток, вокруг валялись окровавленные сорванные ногти, лезвия ножей, бинты, чужая одежда. На грязном матрасе зияли тёмные пятна крови. Кто-то спешно выбегает из комнаты, и слышно, как его тошнит от увиденного. Капитан полиции, осматривая место преступления, переводит взгляд на Хёнджина, за которым они приехали сразу же, лишь бы не дать ему скрыться. Но шокированный взгляд опускается на совсем молодого парня в его руках. Неужели это и есть Глава? — Сколько ему лет… — тихо спрашивает мужчина, с ужасом осознав, что Сынмин не старше его собственного сына. Внутри даже поднимается горькое чувство вины за решение отложить поиски Главы «Роз», ведь кто-то должен был умереть из них, и было бы лучше, если это был бы сам Глава. Но кто мог подумать, что жертвой окажется такой молодой парень? Хёнджин встаёт напротив, прожигая капитана ледяным взглядом, и, крепче прижимав к себе Сынмина, делает несколько резких шагов к нему. — Вам повезло, что он жив, — он останавливается справа от капитана, и Сынмин вздрагивает от зловещего холода в его голосе, от которого кровь стынет в жилах. — Вам повезло, что среди моих людей остались выжившие и преданные мне. Вы зря не послушали Чана. Этого я не прощу. И в тот же миг, словно карма, раздаются оглушительные выстрелы, а следом – резкие крики полицейских, которые падают на пол, сраженные пулями. Хёнджин сжимает в руках испугавшегося Сынмина и успокаивает его, пока к раненым тут же, словно тени, подбегают люди Хёнджина, чтобы связать и обезвредить, не давая им даже шанса на сопротивление или погоню. Капитан не может пошевелиться, его словно парализовало, ведь в его сторону направлены два черных дула пистолетов. Он вновь убеждается, что Чан — предатель. Он лишь бессильно наблюдает, как Хёнджин первым уходит из этой камеры пыток, крепко прижимая к себе того, кого действительно нельзя было трогать и оставлять на растерзание безумному японцу. — Пошевелишься, и всех твоих людей тут же убьют. Начнете преследовать, итог будет тот же, — ледяным тоном предупреждает Феликс, благодаря которому выжившая часть «Роз» оказалась на шаг впереди полиции. Он не оставляет им ни единого шанса на поимку. — Труп этого ублюдка Хиро можете найти в ста метрах отсюда. Но я думаю, отправленные за ним псы не оставили от него ничего, — Феликс кивает Чану и вместе с ним также направляется к выходу, когда капитана наконец прижимают к полу. — Ты сейчас рядом с тем, кто убил Ченджэ! — резко выкрикивает капитан, напоминая Чану о том ужасе, через который он прошёл из-за Феликса. Но Чан лишь сжимает челюсти и не останавливается. Он идёт дальше рядом с Феликсом, слышит, как им в спину продолжают кричать о той истории, которая давно прошла. Но этот человек понятия не имеет, кого убил Чан четыре года назад. Он жестоко отомстил за смерть Ченджэ, сам того не подозревая. Убил Минхо. — Теперь ты тоже преступник, — произносит Феликс, наблюдая за тем, как Хёнджин с Сынмином на руках доходит до подготовленной машины. Чан молча кивает и говорит, что им тоже уже пора. Хёнджин так нежно обнимает беззащитного Сынмина и, прошептав ему, чтобы тот продержался еще немного, скрывается с ним в большом салоне авто. — Ты знал, что меня убьет твоя смерть, — Хёнджин держит парня на своих коленях и не выпускает его из рук. — Спасибо тебе, что продержался, — зарывается лицом в чужую грудь, игнорируя запах крови, и сильнее прижимается к нему. — Я тебя ни за что больше не отпущу. Хёнджин искренне сожалеет, что лишь ужас очередной потери заставил его произнести это обещание. Только в тот миг, когда тьма подступила вплотную, когда дыхание жизни стало рваным и слабым, когда он понял, что готов умереть рядом с ним, только тогда сквозь пелену страха и отчаяния проявилась истинная природа его чувств. Его любовь к этому парню обрушилась на него подобно лавине, и страх сковал всё его тело. Они теперь всегда будут вместе. Врачи назовут это чудом – Сынмин уцелел, хотя был на волосок от смерти из-за болевого шока и возможного заражения крови. Ему скажут, что зрение потеряно навсегда, и единственное, что можно сделать, это провести операцию по восстановлению кожи. Сынмин до конца своих дней застрял в темноте, но Хёнджин его не оставит, он будет показывать ему путь. Теперь он его глаза.

***

«Прошло уже больше года с момента ужасающих событий на улицах Сеула. Полиция продолжает заявлять, что группировка «Розы» ликвидирована. Большая часть членов группировки была уничтожена, однако основным фигурантам с небольшим количеством приспешников удалось скрыться. По неподтвержденным данным, они покинули территорию страны сразу после произошедшего. Им удалось сбежать, прихватив с собой средства, заработанные преступным путем: на наркоторговле, продаже оружия и заказных убийствах. Правительство Японии до сих пор не располагает информацией о том, кто именно совершил операцию по ликвидации «Роз», однако мы выражаем благодарность за избавление от их влияния и террора.» Хёнджин усмехается и блокирует очередной канал, чтобы больше не видеть подобные репортажи, ведь они наконец закрыли эту страницу. Прошло уже много времени. Год терапии и восстановления, год, чтобы они снова все научились дышать полной грудью. Он откладывает телефон и вдыхает свежий воздух, прикрыв глаза. В лицо ударил солоноватый бриз, врываясь в легкие вместе с запахом горячего песка и ощущения свободы. Свободы, за которую они заплатили такую высокую цену. Он сидит на просторном балконе, и еще не знает, что в тишине утра, лежащий в комнате на кровати Сынмин проснулся от звука прибоя. Рядом с Хёнджином на мягком ковре лежал большой белый доберман, на ошейнике которого было написано «Ангелок». Пес поднял голову, пристально посмотрел в сторону комнаты, словно улавливая перемену, и тихонько гавкнул, привлекая внимание Хёнджина. — Ну, чего ты сразу меня выдаешь? — с легкой досадой шепчет Ким и доверчиво протягивает руку. Ангелок радостно подбегает к кровати, тыкаясь мордой в ладонь Сынмина, в ответ получая ласку. — Давай, Ангел, отведи меня к Хёнджину. Доберман послушно гавкает и дожидается, когда Сынмин будет готов следовать за ним. Парень осторожно и не спеша поднимается с кровати и берёт поводок, чтобы собака могла его вести, однако на слух Ким понимает, что нет необходимости идти куда-то далеко. — Хёнджин, я слышу тебя, — неожиданно посмеивается Сынмин, ощущая как Хёнджин тихонько подкрадывается к нему. Тот лишь дразнит его тишиной, делая вид, что Сынмину послышалось. — Ну, Хёнджин, прекращай, — Сынмин протягивает руку вслепую, и сердце его нервно начинает биться чаще. Но через мгновение Хёнджин, сдав себя, тянет любимого за руку. — Доброе утро, Минни, — Хёнджин прижимает Сынмина к груди, целуя в висок, а затем утягивает в нежный, глубокий поцелуй. Он подхватывает его на руки и, раскрутившись, мягко опускается вместе с ним на кровать. Хёнджин оказывается сверху, и жаркая рука скользит по мягкой коже бедра Сынмина. Доберман же спокойно укладывается на пол у кровати, не сводя глаз со своих хозяев. — Как спалось в одной моей футболке? — едва слышно прошептал Хван. Его голос был полон нежности, а губы трепетно коснулись давно заживших шрамов на все таком же прекрасном лице Сынмина. Он знал, что каждый из этих поцелуев – это маленький шаг вперед, еще одно доказательство того, как далеко они смогли уйти от того кошмара. Лишь недавно Сынмин начал открываться ему по-настоящему, впуская Хёнджина в свой интимный мир. Это был долгий и осторожный путь. Месяцы назад они начинали с едва уловимых прикосновений, смущенных улыбок и робких, едва касающихся губ поцелуев. Каждый жест был наполнен пониманием и терпением. Потом, спустя время, начались долгие разговоры, которые затягивались далеко за полночь. И вот, пару недель назад, Сынмин, словно нежный цветок, раскрылся навстречу Хёнджину, начиная просить его одежду, чтобы засыпать, пропитанным его запахом. Их первый раз был подобен хрустальной вазе, которую боялись разбить неосторожным движением. Он был медленным, ласковым, наполненным нежностью и взаимным доверием. И только после этого трепетного момента Сынмин начал постепенно привыкать к близости, засыпая полуобнаженным рядом со своим мужчиной. Каждая ночь становилась шагом навстречу исцелению, к свободе от страха и боли прошлого. — Доброе утро, — лениво мычит Сынмин и оставляет невесомый поцелуй на шее Хёнджина. Парень скользит ладонями по гладкому торсу Хёнджина, улыбаясь от ощущений, которые он ему дарит. — Было очень тепло, мне даже кажется, что я всю ночь чувствовал твой взгляд на себе, — Сынмин уже привык, что самыми первыми словами с утра являются вопросы о его самочувствии. Это было необходимо для них после пережитого ужаса. — Ты прав, я долго не мог уснуть и любовался тобой, — признается Хван, оставляя невесомый поцелуй на ключице Сынмина, и в то же время осторожно сжимая упругую ягодицу. — Ты такой красивый, даже во сне. — Какой же ты сладкий лжец, — шепчет Сынмин, сдавливая пальцами плечи Хёнджина, прижимаясь ближе. Он прекрасно знает, что это далеко от правды, что пережитое оставило на его теле и лице неизгладимые следы. — Я не лгу, — мягко возражает Хёнджин и опускается на грудь Сынмина, обвивая его талию руками. — Я тебе уже говорил, что ты воспринимаешь себя не так, как есть на самом деле. Врачи проделали огромную работу, просто ты этого не можешь увидеть, — вновь повторяет свои слова Хёнджин, стараясь донести до Сынмина свою любовь и восхищение. Даже если Сынмин это отрицает, не желая верить, Хёнджин всё видит, поэтому он будет и дальше убеждать в этом своего парня. — Единственное, что я хочу увидеть, так это тебя, — шепчет Сынмин и чувствует, как печаль обволакивает его. — Знаю, — Хёнджин поднимает голову, нежно касаясь губами его виска, не давая парню загрустить, ведь скользит пальцами по его талии, вызывая легкую дрожь и улыбку. — Зато ты теперь очень чувствительный. Поэтому очень хорошо чувствуешь меня своим телом, — заканчивает он, оставляя горячий поцелуй на шее парня. Сынмин тихо вздыхает, перебирая пальцами волосы Хёнджина. Он не видит, как солнце начинает заливать комнату мягким золотистым светом, но он чувствует его тепло на своей коже, как чувствует тепло Хёнджина, который становится его опорой и глазами. Хёнджин приподнимается, не отрывая от Сынмина взгляда. — У нас есть немного времени, прежде чем молодые родители, дядя Чан и сладкая булочка Мичан приедут к нам, — говоря о них, Хёнджин нежно улыбается. — Поэтому позволишь мне тебя побаловать? — шепчет он, голосом, полным обещаний, скользя ладонями по бедрам Сынмина, вызывая по телу волну трепета. Сынмин лишь едва заметно кивает, полностью отдаваясь в руки своего любимого. Он доверяет ему безгранично, зная, что каждый его жест наполнен трепетной нежностью и бережной заботой. Хёнджин пропадает на мгновение после кивка, и сердце Сынмина замирает в груди, дыхание становится рваным, легкая тревога проскальзывает в сознание. Но когда он чувствует обжигающее дыхание между своих бедер, краска заливает его щеки, а дыхание сбивается окончательно, остро реагируя на каждое малейшее прикосновение. Горячие поцелуи, влажные и жадные, на внутренней стороне бедра оставляют за собой мокрые следы, распаляя его изнутри. Сынмин томно дышит, готовый сдаться без боя. Он чувствует всё. Ощущает, как Хван нежно сжимает пальцами его мягкие бедра, как он пожирает их поцелуями, поднимаясь выше, к самой запретной зоне, чтобы подарить ему наслаждение, от которого он потеряет рассудок. Хёнджин проводит языком по мягкому и тёплому члену, который тут же вздрагивает. Сынмин ощущает всё намного острее, и это в миллион раз лучше, чем когда-либо. Горячие губы Хёнджина обжигают промежность, Хван расцеловывает каждый миллиметр, а после и вовсе уделяет внимание только сжатой дырочке, заставляя тело Сынмина невольно изгибаться. Он запускает пальцы в волосы Хёнджина, не в силах сдерживать стоны, рвущиеся из груди. Хёнджин, чувствуя его реакцию, поднимается к нему, нежно придерживая Сынмина за бедра. Он утягивает его в поцелуй, который заставляет мир вокруг замолчать. Сынмин чувствует, как ладони Хёнджина гладят его, скользя по телу, и сердце его наполняется такой нежностью, что, кажется, оно вот-вот разорвётся. Он доверяет каждому прикосновению, каждой ласке, зная, что Хёнджин никогда не причинит ему боли, что он никогда не позволит ему чувствовать ничего, кроме любви. Длинные пальцы массируют его, нежно входят вовнутрь, подготавливая Сынмина с горячей нежностью. — Ты восхитителен, — с придыханием шепчет Хёнджин, ловя каждое движение чувствительного тела. Хван теряет голову от одного лишь взгляда на это пылающее жаром великолепие, вкладывая всю свою любовь в каждое прикосновение. Он осыпает поцелуями грудь, оставляя на ней багровые отметины, продолжая неспешно распалять своего возлюбленного. Эта прелюдия была обязательной, она служила для них моментом доверия и интимности. Сынмин чувствовал себя защищенным и мог полностью отдаться нахлынувшим ощущениям. Дыхание участилось, и Хёнджин, чувствуя готовность Сынмина по лёгкому вздрагиванию его кожи, по участившемуся дыханию, понял, что можно идти дальше. Но тут Сынмин, опережая его, сам, на ощупь, начинает нетерпеливо стягивать остатки одежды с любимого, пока его пальцы наконец не находят и не обхватывают твёрдый, горячий орган, заставляя обоих издать приглушённый стон. Сынмин плавно направляет его сам, он проводит ладонью вверх и вниз по всей длине, после чего прижимает горячую головку к своему входу. И Хёнджин медленно, с невероятной нежностью, входит в его податливое тело, с каждым движением наполняя его теплом и волнами удовольствия, которые пронизывали их обоих. Его движения были аккуратными, словно он боялся причинить боль, но в то же время полными уверенности, доверия их собственным чувствам. Сынмин доверял ему, принимая каждую ласку, каждое прикосновение как подтверждение его любви. Мир Сынмина был соткан из ощущений, и Хёнджин старался сделать этот мир полным и прекрасным, наполняя его тактильными ласками, каждым движением, каждым вздохом. Для Сынмина, лишенного зрения, это было высшей формой близости – слышать, как Хёнджин дышит, чувствовать его прикосновения, его тепло, ощущать его любовь, проникающую в каждую клеточку его тела. Их тела сплетаются в танце, полном страсти и нежности, движения полны тепла и заботы. Хёнджин ведет, но в то же время прислушивается к каждому вздоху, каждому движению Сынмина, нежно подстраиваясь под его ритм. Он целует каждый шрам на его теле, словно стирая их поцелуями, напоминая, что они – часть его красоты, что он любит его всего, без остатка. Поцелуи переходят в шепот, а шепот — в стоны, которые, кажется, становятся единым целым с шумом прибоя за окном. Их движения становятся все более рваными и порывистыми и, каждый вздох вырывается с хрипом и отзывается дрожью, пронзающей все тело. Хёнджин движется бедрами с нарастающей силой, заполняя Сынмина до самого предела, толкаясь в него так глубоко, что каждый толчок отдаёт сладостным жаром. Сынмин стонет одно только имя – он зовёт Хёнджина, сжимая его внутри, и каждый раз, когда тот двигается, Сынмин обвивает его пульсирующей дырочкой. Хёнджин целует его шею, оставляя метки, шепчет о том, как сильно любит его, заставляя собственное сердце биться быстрее, а момент высшего наслаждения всё ближе и ближе. Сынмин изливается первым, а следом Хёнджин толкаясь последний раз, останавливается очень глубоко в своем мальчике и улыбается. Сынмин, не в силах сдержаться, прижимает ладонь к животу, ощущая, как горячий ствол Хёнджина пульсирует внутри него, заполняя его до краёв. От этой близости его пронзает волна нестерпимого наслаждения. Ему было до безумия хорошо, до изнеможения прекрасно. И в их сплетении тел, когда их кожа горит от прикосновений, а сердца бьются в бешеном ритме, Сынмин остро ощущает, что он никогда не был так счастлив. Хёнджин рядом, его любовь, обжигающая и пьянящая, окутывает его с головы до ног, даря не только уверенность и покой, но и ощущение полной, бесстыдной отдачи. Они лежат, прижавшись друг к другу, их дыхание постепенно выравнивается, а сердца все еще бьются в унисон. Комната наполняется тишиной, нарушаемой лишь шелестом волн за окном, напоминая о том, как стихия может быть одновременно бурной и спокойной, как и их любовь. Хёнджин обнимает Сынмина крепче, словно боясь отпустить его, и нежно целует в висок. Сынмин прижимается к нему в ответ, чувствуя тепло его кожи и нежную заботу, и понимает, что он дома, в безопасности, в его объятиях. Этот момент остается в их сердцах как доказательство их взаимной любви и нежности. И пока за окном наступал рассвет, даря миру новые краски, в их комнате царили свои собственные цвета – нежные оттенки любви и доверия, сплетенные в бесконечный узор их сердец. Эта глава их истории закончилась, но их сказка только начиналась.