- Не отпущу своё счастье -

      У Баки было ощущение, будто бы стоящие офицеры сейчас пойдут прямо на него, заломят руки за спиной и поведут прямо в соседний кабинет товарища Сталина. Все, как один не старше его самого косились не добро, исподлобья — рассматривали, словно диковинную вещицу. От этих взглядов неприятно вставали дыбом волосы на загривке, а сердце грохотало в груди так, словно вот-вот остановиться. Нет, это не трусость. Это принятие. Принятие неизбежного, само собой разумеющегося факта — он намеренно пошёл на это, когда кидался в омут с головой, а точнее в объятия. Объятия сильные, страстные, горячие, до умопомрачения нежные одновременно, без которых он и дня прожить не мог. Без которых просто не видел своей дальнейшей жизни. Самого себя не видел, упрямо отказываясь даже мысль такую допустить. Что что-то может измениться, хоть в тайне теплил мысль о том, что он всё себе придумал. Что Василий Иосифович когда нибудь одумается, даст в морду и велит забыть всю эту постыдную… Боже, да кого он обманывает? Ничего правильнее и прекраснее с ним в жизни не случалось. Может дело было в том, что Василий Иосифович — да именно так, у Баки просто язык не поворачивался звать своего командира по имени, хоть разница между ними была всего в один несчастный год, и не собирался разрывать их отношения, потому что дорожил им и ценил настолько, что выше его сил было от него отказаться. Они делили постель, дарили друг другу любовь и ласку жаркими ночами, прикрывали друг другу спину, были близкими друзьями днём и всё равно с упорством маньяка Баки продолжал обращаться к нему так, как того требует субординация. Сколько бы Сталин младший его не одёргивал, всё было тщетно. Ибо уважение и безграничная преданность — всегда важнее любви, сколь бы сильна она ни была. Джеймс так стремительно позволил этой любви поглотить себя, что даже не заметил того, что напрочь измотал себе всю душу наблюдая как его командир, товарищ, сослуживец…тайный возлюбленный кадрит очередную девицу на приёме у Буденного, или Ворошилова, или того же Берии, совершенно игнорируя его присутствие. Танцует кадриль, залихватски целует тонкие запястья, кулачки, игриво флиртует и улыбается. До одури изящно и по мужски отрывисто закуривает, выпускает изо рта струю дыма, сжимая тонкую женскую талию. Баки прекрасно понимал, что это лишь отвлекающий манёвр и что Василий Иосифович даже взглянуть на него не сможет. Нет, не потому что не хочет. А потому, что попросту не сможет оторваться. Он никогда не смотрит на него меньше минуты, а то и дольше бывало. Одними гляделками конечно же не ограничивалось — генерал любил его до потери пульса и полуобморочного состояния, целуя, кусая, затем вылизывая остающиеся ранки, полурычал-полустонал о том, как бесконечно сильно любит, бурно тараня его так, что кровать ходуном ходила. Василий Иосифович — настоящий русский человек. Если сказал, всегда сделает, даже если для этого нужно будет расшибиться в лепёшку. Он не признаёт половинчатых решений, всегда действует упреждающе. Это Джеймс ценил в нём более всего остального. Он понимал, что так нужно, даже жизненно необходимо им обоим, чтобы сохранить ту самую жизнь, но сил терпеть становилось всё меньше. В конце концов он тоже не наложница какая нибудь, ожидающая своего часа каждый второй священный четверг. Он любил и всё яснее осознавал, что их отношения не по христиански, они убивают их обоих, словно медленный яд, с этим срочно нужно было что-то делать. Он не придумал ничего лучше, кроме как попросить позволить ему отбыть обратно на родину в Штаты. Срок его временной службы закончился ещё с неделю назад, и парню лишь с замиранием сердца оставалось надеяться на то, что за это время органы госбезопасности во главе с Берией не состряпали какие нибудь основания для причисления его, Джеймса, к врагам советской власти. Будь он даже трижды, четырежды чист как младенец и по матери, и по отцу и по жизни, с них бы сталось накопать на него то, чего небыло и в помине. А там и предлог удержать его как военного преступника несмотря на то, что всё это недолгое время доблестно сражался во благо чужой для него страны. Хотя, какой же чужой? Это родина его мамы, о которой он знал и слышал опять же, с её слов, но вот по настоящему он прочувствовал и посчитал её своей, только после знакомства с Василием Иосифовичем. Только тогда эта страна стала для него поистине родной только потому, что воспроизвела такого замечательного, доблестного и добросердечного человека. Думая о нём, Джеймс вдруг неосознанно понял, в чём была причина таких неодобрительных взглядов в его сторону. Он был одет в свой форменный китель сержанта армии США. Ну не в рубахе же с подтяжками и кальсонах являться пред товарищем Сталиным, позвольте. Он всё же военный, принадлежащий силовой структуре другой страны. Пардоньте, служивые — парень ровным шагом прошёл по коридору мимо стоящих констеблей, лишь отрывисто отдал честь в знак приветствия, салютнув у виска, но те и глазом не моргнули. Как стояли, так и стоят. Баки держал в ладони заветный документ, с подписью товарища Сталина о том, что он может покинуть страну втечение недели, но вот желанного облегчения так и не испытал. Наоборот, на душе было маятно, муторно и скверно, что аж тянуло за грудиной. Противно пересушило в горле, а жар от прилива крови к щекам бестолково туманил голову. Он же всё верно сделал. Отслужил, заслужил почёт и благодарность от сослуживцев и самого Иосифа Виссарионовича… спас от разлада брак своего командира. Очень хотелось на это надеяться, по крайней мере. Всё бы хорошо. Да вот только душу свою он не спас. Сжёг дотла сердце. *** — Если к новому году, не будут построены эти объекты и хоккейные коробки, я вас уволю всех к чёртовой матери! — Василий Иосифович был как никогда раздражённым, нервным. В голосе сквозила злоба, а в глазах читалась усталость. — Уразумели?! — прикрикнул слегка он, на подчинённых, сжавшихся на своих стульях, делая быстрее закончить собрание. — Да, так точно. — их голоса были едва слышны, но вот удалились они довольно стремительно, стоило Сталину лишь рукой махнуть в сторону двери. Когда она закрылась с другой стороны, мужчина вновь тяжело опустился на свой стул, усаживаясь за рабочим столом, взяв в руку пачку сигарет. Повертел в руке, словно не решаясь, затем положил на место. От Стива такое состояние командира не укрылось. Он подошёл, сел на стул с левой стороны от него и заговорил: — Вы какой-то не такой сегодня, Василий Иосифович, — случилось что? Сталин сжал переносицу, глубоко вздохнул, мучило невнятное дурное предчувствие чего-то неотвратимого, страшного. Такое липкое, осклизлое ощущение того, что опоздал. Оно предательски оплетает все внутренности, все конечности, парализует каждый нерв, обжигает, обездвиживает и не даёт вздохнуть. Сколько же он молил о том, чтобы больше не испытывать его никогда. На силу взяв себя в руки, Василий произнёс: — Я с самого утра не видел Джеймса. Ты не знаешь, где он может быть? — он с такой надеждой глядел ему в глаза, что Стив сперва даже и рта раскрыть не мог, но чувствуя и зная чем это может быть чревато, всё же сдался: — Как? Вы разве не знаете, Василий Иосифович? — Сталина в грудь прострелило, но он старался не выдавать истинных эмоций, что накрывали с головой. — О чём не знаю? — он затаил дыхание, даже не шевелился. — Мы уже через неделю уезжаем. Возвращаемся домой, в Америку. — выдал как «здравствуйте» Стив, а Василий едва сознание не потерял от услышанного, пулей вскочив из-за стола, и едва не снеся с петель несчастную дверь, что с треском захлопнулась с другой стороны. ***