- Не отпущу своё счастье -

      Каким то чудом, не иначе, Джеймс миновал длинный коридор, радуясь хотя бы этой краткосрочной передышке. Вдохнул, выдохнул — осталось три шага дойти до выхода, сесть в машину, а лучше даже пешком дойти до гостиницы, собрать немногочисленные пожитки и отбыть уже на вокзал. Он так молил об этом, так горячо уповал, что самому становилось страшно и больно. Он ведь любил. Нет, не так. Он всё ещё любит Василия, так сильно любит, что это чуть было не привело их к гибели. Стоило лишь вспомнить тот инцидент с Ниной — одноклассницей Василия Иосифовича. Тогда то её муж донёс самому Сталину, услышав от кого-то о предполагаемой измене. Вот чудак, а! Больное стечение обстоятельств, что это оказалось правдой и бедолагу Карманова не расстреляли на месте за клевету и обвинения в адрес наследника Иосифа Виссарионовича. Это одно, но вот если не приведи бог то же самое случится и с ними, и если этому ещё свидетели найдутся, то… Нет, о себе Джеймс даже не думает. Ну кто за него поплачет? Сирота, оборванец с окраин Бруклина, утянул подарок от прелестницы Судьбы, угодив в армию, этим же немного подправив своё нищенское, полуголодное существование. Только лишь один Стив у него. А ещё, этот невозможный человек, будущее которого стоит сейчас на кону и которое он запросто готов разменять ради греховных отношений, навлечь беду, главным образом на самого себя. — О! Товарищ сержант! Очень рад видеть вас. — задорный голос Андрея, водителя Василия Иосифовича вырвал Баки из размышлений. Этот добродушный паренёк всегда очень уважительно и радушно относился к нему, Джеймс тоже привязался к нему, словно к старому приятелю. Андрей был очень честным, открытым и прямолинейным человеком. Хорошо конечно, но вот сейчас эти качества могли Джеймсу очень сильно помешать, ровно как факт того, что вообще ему повстречался. Ведь если Джеймс сейчас попросит отвезти его в гостиницу, то добродушный водитель конечно отвезёт, но вот потом обязательно доложит обо всём Василию. Что делать — острое презрение лжи это уже характер самого Баки. Не любил он ничего скрывать и утаивать, но сейчас тешил самого себя безвыходностью положения. Потому поспешил вежливо пройти мимо, чтобы не быть втянутым в неожиданный диалог. — Привет, я тоже очень рад тебя видеть. Прости, но я сейчас спешу, и — не успел Баки договорить, как за спиной услышал родной голос. — Джеймс, сержант Барнс! — куда же это вы так сильно торопитесь? — Баки шумно выдохнул через нос, затем круто развернулся на каблуках, отдавая честь возлюбленному. Ох, её то он отдал как раз таки гораздо раньше. Вместе с сердцем, душой, и жизнью, которая значит для него самого не так чтобы очень много. — Здравия желаю, товарищ полковник! — голос почти не дрогнул, за то подпрыгнуло к самому горлу сердце, на короткий миг, словно остановившись. Василий Иосифович оглядел парня, степенно подходил ближе, держа руки в карманах брюк. У него самого творился полный бардак и в голове, и в душе, и в сердце, а дыхание категорически отказывалось приходить в норму. Боже, как же ему повезло наткнуться по пути на Власика, который на его вопрос о Джеймсе охотно поделился тем, что видел его выходящим из кабинета товарища Сталина. Василий тогда сам себе поклялся, что не чувствовал себя так плохо ещё никогда в своей жизни. Голова трещала только от одних мыслей, что были одна страшнее другой: Зачем Джеймс приходил к отцу? А вдруг он сам его вызвал? Господи, неужели они умудрились где-то наследить и теперь любимого приговорили, а его даже рядом не будет. И так до бесконечности за эти ничтожно малые промежутки времени. А теперь вот, стоит пред ним, тянется как на параде, а у самого глаза от непрошенных, невидимых слёз блестят, рука у виска едва дрожит и полковник ясно понял — что то всё же произошло. Нет, его Джеймс, его любимый, единственный орлёнок никогда не смотрел на него вот так. Обречённо и болезненно. Сердце колотится как сумасшедшее, но мужчина всё же берёт себя в руки. Подходит ещё ближе, пока их перестало разделять пространство пола, чтобы грудь к груди, губы к губам. В этом небыло ничего предосудительного, так как все знали, что они всегда придерживались такой дистанции, нарекая себя названными братьями. Вот и сейчас, Василий заметил в левой руке любимого документ, кратко зажмурился. На зрение он точно никогда не жаловался и уже по заголовку понял, что это сбывается самый страшный его кошмар. — Пройдём ко мне в кабинет, поговорим. — всё, на что хватило сейчас у него сил. Не став дожидаться ни согласия, ни отказа, Сталин младший уверенной, теперь уже чеканящей шаг походкой направился вперёд. Баки рад был бы воспротивиться, осуществить задуманное, развернуться чтобы уйти прочь. Его официально отпустили с богом восвояси и по сути отчёта он держать не обязан. Но беда в том, что он никогда не мог сопротивляться ему. Разве можно сопротивляться человеку, которого любишь больше собственной жизни? Голос которого дарит покой, баюкает, ласкает нежно слух. Губы которого на грани срыва шепчут о любви, молят, умоляют, целуют. С которым очень хорошо и безопасно. По родному тепло, греховно соблазнительно, неправильно. Жизненно необходимо. Едва ли. Вот поэтому Джеймс повинуется. Идёт за ним следом, чётко за его могучей, крепкой спиной, даже не думая оборачиваться назад. Единственное, он кратко взглянул из-за плеча на Андрея, который лишь пожал своими, мол «удачи, тебе». Она не помешает. *** Зашли в кабинет оба молча. Баки лишь претворил за собой дверь, наблюдая как Василий прошагал прямиком во внутреннюю комнату. Она служила вторым, нерабочим кабинетом и спальней одновременно. Там можно было спокойно говорить, не переживая, что ненароком могут подслушать. А ещё, это место являлось их тайным убежищем, где они проводили время. О, у парня было очень много воспоминаний, связанных с этой комнатой. Желанных и красочных. Он прошёл следом, не решаясь заговорить первым, будто нашкодившие Сашка или Надюшка, боявшиеся посмотреть отцу в глаза. Неловко остановившись напротив стола, за которым сидел возлюбленный, Джеймс всё так же держал в руке документ. Сталин тем временем, достал из кармана пачку папирос. Выудил одну и отрывисто прикурив от спички, втянул порцию дыма в лёгкие. Нужно было срочно чем то занять руки, а иначе он просто сойдёт с ума от изматывающего напряжения, повисшего между ними тяжелым смогом. — Значит, задумал по-тихому улизнуть, да? — с горечью и досадой произнёс он, сжав переносицу большим пальцем и мизинцем. — А ты знаешь, что непорядочно так поступать со своими друзьями, с командиром, в конце концов? — Джеймс всё же положил тот листок на стол, поправляя галстук. — Вас известили бы, как и полагается, товарищ полковник. — слова давались с большим трудом, особенно больно было видеть любимого таким удручённым. Многого сейчас хотелось, но парень понимал — нельзя. Идти, так до последнего. — А то, что уезжаю, так это не должно было стать для вас неожиданностью. Все и вы в том числе, знали, что это временно. Василий был ошеломлён и растерян, не зная как на такое реагировать. Ему вдруг показалось, что он внезапно оглох, или сдвинулся рассудком, отказываясь верить в услышанное. Голова стала неимоверно тяжёлой, даже зрение фокусироваться отказывалось от потрясения. — Прекрати строить из себя жеманную институтку и сядь наконец! — рявкнул он, всё же взглянув на него полным боли, отчаяния и мольбы взглядом. — Простите, товарищ полковник, нет нужды. Я не собираюсь задерживаться надолго. — выдал Баки, почти шёпотом так, будто горло сдавили удавкой или залили внутрь расплавленное железо. Колени подгибались, он и рад был бы сесть, но ноги словно приросли к полу намертво. Тогда Василий кивнул своим мыслям, затушил ещё наполовину целую папиросу в пепельнице, поднялся из-за стола. Вновь эта близость, за которую Джеймс был готов отдать всё не задумываясь. Крепкое тело командира, его жар, его губы с шумным дыханием возле губ. Сталин младший встал напротив так, что поясницей опирался о край стола, а сам Баки был к нему прямо очень близко, в импровизированных объятиях. Василий забыл как дышать, вновь заглянув в эти чарующие серо-голубые глаза. — Не собираешься, значит… — горько констатировал он, едва дрожащими губами проведя друг о друга. — Никак нет. — вяло, без тени былой уверенности промямлил Баки, с наслаждением и оголтелым облегчением, ощутив тёплые ладони любимого на своей пояснице под форменным пиджаком. — Скажи это моему сердцу, — продолжал со всей серьёзностью исступлённо шептать Сталин, легонько поигрывая губами с его подбородком, иногда чуть прикусывая его зубами. — скажи мне, прямо сейчас, прямо глядя в глаза скажи, что ты решил причинить мне такую боль лишь из страха перед отцом. — Умоляю, скажи, что только в этом вся проблема, а иначе, я просто не поверю, что ты разлюбил меня, мой орлёнок. Не переживу. — шепчет словно в бреду он, уже сжимая ладонями ягодицы Джеймса. Баки всё тяжелее, и он просто не может противостоять. Так жарко, томительно, так знакомо — просто нет сил. — Я перестану любить тебя, только тогда, когда моё сердце перестанет биться. — заявил он, уже прижимаясь губами к губам полковника. Сердце в бешеном галопе, в висках шумит кровь, а тело плавится, кипит, бурлит и изнемогает. Сталин младший на миг прервался, затем протянул руку, снимая с головы парня фуражку, откладывая на стол сбоку от себя даже не глядя. — Где твои манеры, солдат? — наигранно возмутился он, озорно прищурив глаза. Затем посерьезнел, приглаживая ладонью его уложенные волосы, прижимаясь губами к красивому, высокому лбу, затем к заострённой, гладко выбритой скуле: — Орлёнок мой, ничего не бойся, я с тобой. Умоляю, расскажи мне всё, что тебя тревожит и почему ты решился на такое сумасшествие. — он резко смолк, поражённо выдохнул, ощутив как любимый тихонько потирается своим среагировавшим членом о его собственный. — Расскажу, обязательно расскажу…но сначала, я очень по вам скучал, Василий Иосифович. — — Вот же, озорной мальчишка. — полурыкнул — полупростонал Василий, срывая пиджак с Баки, затем с самого себя. Его никогда не требовалось просить дважды. ***