doctors

      Кровь.       Ее не должно было быть так много. Не останавливаясь, она текла бушующей рекой, выходила из берегов, бесстыдно затапливая всё, что видит. Моментально пропитывала белоснежную вату и бинты, окрашивая их в алый цвет, делая их частью этого кровавого месива. Оттенки красного смешивались между собой, увеличивали насыщенность и теряли контраст. Слепящий холодный свет от операционной лампы будто специально едва преломлялся в роговице, не позволяя увидеть ничего другого, кроме сплошного бордового пятна. Глаза девушки смотрели словно сквозь ужасного качества кармазинный фильтр, вопреки тому, что линзы очков совершенно точно были кристально чистыми, очень контрастируя с хирургической формой, которая уже как несколько часов потеряла оригинальный светло-синий цвет. От кисти и до самого локтя ткань пропиталась чужой кровью, обретая ужасающий принт и новую небрежную расцветку.         Это была не её ошибка.         Кардиохирург стояла у операционного стола, едва дыша, ведь запах крови уже начинал перебивать запах медикаментов даже сквозь плотную маску. Она внимательно всматривалась во вскрытую грудную клетку маленькой девочки, поступившей к ним этой ночью с острым инфарктом. С поднятыми руками и зажатым меж пальцев скальпелем смотрела на то, как ассистенты судорожно останавливали льющуюся ручьем детскую кровь. Сжимая зубы до слышного скрипа, наблюдала за стремительно падающими жизненными показателями на приборах, прокручивая в голове все свои предыдущие и следующие шаги в попытке определить, когда же что-то пошло не так. Сердечно-легочная реанимация, внутривенное введение верапамила и инозина в дозировке два к трём, проведение ЭКГ, общий наркоз под присмотром дежурного анестезиолога, поперечная стернотомия, эндоскопическое удаление участка вены из левой голени… Всё шло гладко до момента подготовки сосудов к установке шунта. Врач выругалась.        – Ей нужно переливание, – кажется, критически низкие цифры на тонометре отпечатаются прямо на сетчатке янтарных глаз. – Срочно!       Счёт шел меньше, чем на минуты. Секунды.       Хираи бросает скальпель в медицинскую миску с другими окровавленными инструментами, отбирает зажим у медсестры и быстро, но с должной аккуратностью, пережимает одну из вен. Шестерёнки в голове крутились с невероятной скоростью, глаза бегали по открытым органам и рёбрам, останавливаясь на маленьком, медленно бьющемся сердце. Она считала слабые удары самостоятельно, боясь, что это может произойти в любой момент. Паники не поднималось. Все затихли, боясь отвлечь или сбить с мысли кардиохирурга, находящегося в таком затруднительном положении. А она всё кусала губы до металлического привкуса во рту, чтобы прийти в себя. Ошибка была не её, но она должна её исправить. Ответственность давила тяжелым грузом на хрупкие плечи, вынуждая чуть ссутулиться. Кажется, во всей просторной и наполненной врачами и медперсоналом операционной можно было услышать только неравномерный и редкий писк пульсоксиметра, который будто только наращивал громкость, отдаваясь шумным эхом по помещению. Наращивал громкость, но снижал частоту.        Ямамото только краем глаза заметила, как ассистенты устанавливали систему по переливанию крови, пока она с помощью гемостатического геля останавливала обильное кровотечение. Руки в перепачканных кровью перчатках не дрогнули, бережно проводя все необходимые манипуляции.        Кровь окончательно остановилась одновременно с тем, как один долгий писк оглушил всех присутствующих. Пульса нет.       – Пульса нет…        Пульса нет. Пульса нет. Пульса нет. Пульса…       Хираи Ямамото открывает глаза.        Она не в операционной. И не в окровавленной хирургической форме. Глаза слепит не безбожно яркий операционный светильник…        «Вот черт...» – мысленно проговаривая эту фразу, девушка зарылась руками в волосы, оттягивая корни и массируя кожу головы. Глубоко и медленно дышала, стараясь успокоиться и не дать нервному срыву вырваться наружу, а самой вернуться в “реальность”. – «Всё было совсем не так, почему же тогда ты показываешь мне такие кошмары?...»        Ослабевшая нервная система играла с ней не смешную и очень злую шутку. Накопившийся стресс давил всё сильнее с каждым днем, а измотанный организм просто не мог вынести этого, находясь в сознании. Она не заметила, как отключилась. Не заметила, в какой момент пришла в себя.        Шатенка не была готова к тому, что в один определенный момент она попадет в самый настоящий фильм ужасов. Жизнь совершенно не готовила Хираи к тому, что она может оказаться на волоске от бесславной смерти, даже не успев перед этим получить желанную докторскую степень, открыть собственную клинику в родном Киото и лично провести лекцию по кардиологии в Токийском университете. Всё, к чему её готовили, сильно отличалось от того, через что ей приходится проходить. Она могла проводить сложнейшие операции на небольшом и нежном детском сердце, назначать комплексное долгосрочное лечение, сутками пропадать на утомительной работе, заботиться о младшей сестре вместо отца-трудоголика, который во второй раз женился не на женщине, а на работе, совершенно забывая о существовании его маленькой семьи. Она могла жить на одном кофе несколько дней подряд, совершенно не жалуясь и, если повезёт, раз в полгода встречаться с лучшим другом, чтобы наконец-то расслабиться и почувствовать себя не ответственной за всех вокруг. Этот список можно продолжать до бесконечности. Хираи была готова вынести многое, но не то, что на неё по воле случая внезапно навалилось. Её к такому просто не готовили, иначе она бы запомнила каждую самую незначительную мелочь и не чувствовала себя сейчас такой потерянной.       Осознание собственной беспомощности душит, ощущается комом в горле, ножом между рёбер, колом в сердце и песком в глазах. Она слишком хорошо всё понимает. Понимает, что не имеет малейшего понятия, что делать дальше. Понимает, что скоро может стать хуже, если оставить всё как есть.         «Не проигрывай в играх и не попадайся на глаза пляжникам» – эта фраза крутилась в голове с того момента, как она добровольно-принудительно оказалась в чужой машине.        Правила не созданы для того, чтобы их нарушать.        Законы, поведанные ей в первый день попадания в этот кошмар наяву, отпечатались в памяти шатенки, будто методичка по общей хирургии, заученная ещё на третьем курсе университета от корки до корки. Казалось, она будет помнить эти правила даже в следующей жизни просто потому, что нарушила их не по своей воле, но последствия, вопреки ожиданиям, встречала ни чуть не милостивее. И это раздражало, выбивало из колеи. Жизнь в очередной раз не была похожа на лабораторный эксперимент, где все возможные переменные контролируемые, а результат уже трижды предсказан в теоретической части. Хираи скрипя сердце убеждалась в этом каждый чертов раз, но сейчас, кажется, была расстроена намного сильнее обычного.          Смотря невидящим взглядом в спинки передних кресел автомобиля, шатенка прокручивала эти правила по тысячному кругу, пытаясь придумать хоть что-то. Старалась найти выход из сложившейся ситуации, потому что интуиция услужливо предсказывала только неутешительные исходы, нагнетая лишь сильнее. Блуждая в разуме с непривычно хаотично разбросанными по углам мыслями, ей хотелось верить, что шанс ещё есть.        Как минимум, благодаря ей шанс был у полулежащего на заднем сидении бессознательного Кузуру. Он тяжело дышал, а кровь уже начинала пропитывать не только вату и бинты, что фиксировали куски стекла, торчащие у него из тела, а и одежду вместе со светлой обивкой салона. Шатенка чувствовала его кровь на своих пальцах даже после того, как несколько десятков раз вытерла их о потрёпанную и грязную после игры одежду. Чувствовала этот характерный металлический запах, смешавшийся с духотой машины, хотя окна были полностью опущены, а ветер бил прямо в лицо. Кажется, она даже ощущала вкус крови у себя во рту, из-за чего постоянно сглатывала слюну, пытаясь избавиться от этого противного ощущения.        «Сейчас ты делаешь всё, что можешь и не даёшь ему подохнуть от этого сраного стекла, потери крови или любой другой хрени, от которой он может склеить ласты…» – слова Нираги, сидящего на переднем пассажирском сидении, в очередной раз всплыли в сознании, перебивая усиленные размышления Хираи о том, что ей делать дальше.        Тяжело вздохнув, врач поворачивается, буквально слыша, как от неудобного положения звонко хрустят позвонки. Поправив очки, которые сползли чуть ли не на кончик носа, она осматривает рану и аккуратно проверяет сначала пульс, едва надавливая на сонную артерию, а после и дыхание полулежащего мужчины. Живой. Но продержится ещё от силы часов пять, если не вытащить осколки и не зашить рану. Прикрывая янтарные глаза и в который раз зарываясь рукой в волосы, окончально превращая колосок, заплетённый перед игрой, в непонятное и запутанное нечто, девушка осознанно концентрируется на своём “случайном пациенте”, стараясь дистанцироваться от тяжёлых размышлений, которые ни к чему не приводили. Она будто чувствует, как не успевший проявить себя в полной мере нервный срыв отступает. Он обязательно вернётся немного позже, может, даже через полчаса, если она срочно не найдет, чем себя занять. Но даже на эти полчаса она может позволить себе думать исключительно о том, в чём она не сомневается. Она знает, что будет делать с лежащим рядом телом, жизнь или смерть которого зависят только от неё. В то же время не имея малейшего понятия, что будет делать с собой, как только машина остановится, достигнув пункта назначения.        Светало. Короткие летние ночи рассеиваются под влиянием грядущего жаркого, ужасного и долгого дня, оставляя после себя только не самые приятные воспоминания. Солнечные лучи пробиваются сквозь густую застройку и поодинокие деревья, попадая в салон машины и путаясь в грязных каштановых волосах девушки. Пейзажи за окном быстро сменяли друг друга, хотя и кардинально не отличались между собой. Небоскребы и бесконечные дороги, аллеи и парки, которые были больше похожи на неухоженные островки зелени посреди непроглядных каменных джунглей, снова небоскребы и бесконечные дороги. Хираи хорошо знала город и даже узнавала большинство улиц, усердно стараясь запомнить точный маршрут, параллельно размышляя над тем, куда её везут. Время от времени бросая взгляд на напряжённых Ласт Босса и Нираги, который без стеснения закуривал прямо в машине, шатенка чувствовала, что, как бы она не надеялась на свободу после выполнения “задания”, выбраться оттуда будет сложно, если вообще возможно.        Хираи переехала в Токио почти 10 лет назад, но когда машина в очередной раз заехала в какой-то переулок, ей даже показалось, что она понятия не имеет, где находится. Она жадно всматривалась в окно, пытаясь найти хоть какие-то отличительные знаки, которые помогут сориентироваться, но не нашла ничего, что могло бы ей помочь. Неестественная зелень и разруха будто уничтожили всё, за что глаз мог зацепиться. Этот факт возводил напряжение в степень, вынуждал сомневаться в том, насколько вообще возможен такой прирост растений за такой короткий временной промежуток. Но сколько бы девушка не хмурилась и в очередной раз задавала себе один и тот же вопрос, ответа она всё ещё не находила. Он будто ускользал от неё, а как только ей казалось, что она достаточно близка, то снова и снова находился какой-то факт, который заводил её в тупик.         Точно так же от неё ускользнул момент, когда машина выехала из зелёных переулков и оказалась на въезде к огромному пафосному и смутно знакомому зданию. Она едва успела прочитать название на большой арке, через которую им пришлось проехать. Барельеф отеля “Seaside Paradise” был безвкусно перекрыт совсем другой надписью, нарисованной балончиковой краской. Пляж. Это слово было множество раз написано поверх выцветших под солнцем вывесок, на кирпичном заборе, стенах и даже на дороге, по которой ехал автомобиль. Будто клеймо, оно было везде, куда не падал беспокойный взгляд врача.        Машина всего ничего проехалась по огромной ограждённой территории и остановилась только на парковке, что, как поняла Хираи, находилась позади основного здания отеля, так как главного входа она не увидела, как бы внимательно не всматривалась в окна автомобиля. Безлюдная парковка встретила тишиной и всё той же неаккуратной надписью “Пляж” даже на хаотично расставленных машинах, что  начинало немного замыливать взгляд. Этого “Пляж” было слишком много и он точно не сулил ничего хорошего – это она чувствовала буквально кожей. А через несколько секунд после остановки шатенка почувствовала не только призрачную надвигающуюся угрозу, а ещё и как самая настоящая чужая горячая ладонь крепко схватила её за предплечье и резко, совершенно не церемонясь, вытащила из машины. От неожиданности девушка чуть не споткнулась о мусор, лежащий под ногами, и не проехалась едва успевшими зажить коленками по теплому и местами мокрому асфальту.         – Шевелись, – грубый голос Нираги прозвучал откуда-то сбоку, вместе с громким хлопком закрывающейся двери машины.       Ямамото скривилась. Было неприятно, раздражение кипело и горело где-то в области груди, растекалось по всему телу неприятной теплотой, отдавалось горечью на языке. У неё просто не укладывалось в голове, что, мало того, она только несколько часов назад как едва избежала смерти в сумасшедшей игре, так ей ещё и угрожали, а после и вовсе вытолкали из машины, в которую у неё вообще не было никакого желания садиться, как не пойми кого. Но не успела девушка собраться с мыслями и выпрямиться, как её снова окликают.        – Иди за нами, – обернувшись, она видит, как Ласт Босс с Нираги перекинули руки Кузурую себе на плечи, и потащили его, как тряпичную куклу, в неизвестном ей направлении. А Нираги, поняв, что врач всё ещё стоит на месте, раздражённо бросает ей через плечо: – Чего стоим, а?          Хираи, в ужасе от методов обращения почти пришедшим в себя с ранеными и в шоке от всего происходящего в её жизни, совершенно пропускает тон парня мимо ушей. Она быстро обходит машину и за несколько шагов оказывается рядом:        – Аккуратнее! – девушка насколько возможно сурово смотрит на “товарищей” пострадавшего. – Только хуже сделаете, разве вы этого не понимаете? Так нельзя! Осколки могут сместиться, из-за чего рана снова начнёт кровоточить, возможно, осколки помельче вопьются глубже, что грозит рисками для…       – Ай, умолкни ты уже, – брюнет перебивает девушку, кривится и закидывает голову назад. Вся эта ситуация начинала действовать ему на нервы, а назойливое щебетание над ухом грозилось окончательно всё испортить.        Врач только глотала воздух от возмущения, подавляя желания сказать ещё что-то по поводу ужасного обращения с человеком, который буквально истекал кровью на их руках. Немыслимо. Из всего необычайно богатого словарного запаса она не могла найти слов, чтобы описать, насколько всё происходящее не вписывалось в границы адекватности. Насколько она разочаровалась, не успев даже понадеяться на исход “получше”. Сумасшествие.        Чёрный вход вёл к лабиринту из тёмных коридоров и плохо освещённых крутых лестниц, упав с которых можно было сломать далеко не только шею. Девушка снова поправила очки, в этот раз уже по привычке от накрывающих нервов, и, стараясь держаться за стенку, чтобы не поскользнуться или не перецепиться через что-то, аккуратно следовала за мужчинами. Хоть и спустились они совсем немного, но ощущение, что с каждой ступенькой становилось всё прохладнее, а стены будто начинали давить, только нарастало. Из-за усталости и стресса Ямамото соображала хуже, чем когда-либо, а потому запуталась в поворотах ещё минуты две назад. Она не совсем понимала, по какому принципу пляжники выбрали дверь, возле которой остановились. Возможно, в полумраке она просто не увидела таблички. Нираги совершенно бесцеремонно открыл дверь с ноги и так же без малейшего зазрения совести вместе с Ласт Боссом под руки потащил бедного Кузуру внутрь. Грюк ударившейся о стенку двери разошёлся по всему подвалу надоедливо повторяющимся эхом. Врачу оставалось только пойти за ними, но, застыв в дверном проёме, она не смогла сделать и шагу дальше.        Девушка подавилась спёртым воздухом. Происходящее выходило за абсолютно все рамки, даже за те, о которых она сама не знала.        В здравом уме этого нельзя было предположить. Самые смелые ожидания, которые она вообще была в состоянии построить, опираясь на возможности своей развившейся с помощью происходящего вокруг безумства фантазии, были очень далеки от того, что она увидела на самом деле. То, что отметалось в её голове по причине “бреда” было куда безобиднее, чем то, с чем она столкнулась в этой комнате.        Совсем не это она ожидала увидеть. По коже в очередной раз пробежались мурашки, а ком настойчиво подкатил к горлу. Внимательнее вглядываясь внутрь помещения в попытке убедиться, что её не подводит зрение, а офтальмолог, которого она посещала едва ли три месяца назад, не обманул её с рецептом на новые очки, шатенка с каждой секундой все сильнее сжимала руки в кулаки. Она чувствовала, как похолодевшие пальцы касались чуть тёплой ладони, чувствовала, как ногти впиваются в кожу и как те места начинали жечь. Казалось, градус ужаса начинал повышаться, как только её нога ступила на территорию злополучного отеля “Seaside Paradise”. На территорию “Пляжа”.       Она не ожидала, что перед её глазами окажется самый настоящий морг. Холодное, по сравнению с уличной жарой, просторное подвальное помещение с безумно ярким освещением и операционными столами, явно расставленными по какой-то системе, уже нагоняло жути и кучу вопросов, а чьё-то уже посиневшее и пожелтевшее одновременно тело в углу, даже не прикрытое какой-нибудь скатертью или тряпкой от чужих взглядов, и вовсе вынуждало выпасть в осадок. В нос ударил запах медикаментов, в котором можно было различить основную ноту спирта и лёгкую оттудшку формалина, а вместе с ним и едкий, тошнотворно сладковатый трупный запах, от которого, видно старались избавиться всеми возможными способами. Получалось из рук вон плохо, ведь запах всё равно стоял столбом.         Пока врач стояла в ступоре, пытаясь переварить сложившуюся ситуацию и найти в чертогах разума хоть какое-то рациональное объяснение всему происходящему, Нираги с Ласт Боссом вели себя как у себя дома. Брюнет пинал мешающие пройти невысокие алюминиевые тумбочки на колесиках так, что те, отъезжая, ударялись о тумбочки рядом, устраивая грохот и шум. Неизвестно, как инструменты, аккуратно и щепетильно разложенные на и в этих тумбах, не разлетались по полу с ещё более громким грохотом. Порядок, нежно выстроенный кем-то, рушился просто на глазах, из-за чего у Ямамото этот самый глаз начинал нервно дёргаться. Девушка поднесла руку к щеке, стараясь унять судорогу круговой мышцы глаза, на секунду вспоминая, как у её наставника со времен интернатуры точно так же был пунктик на порядок и стерильную чистоту. Реагировал этот нестандартный мужчина на нарушение порядка, кстати, так же, как реагирует она сейчас. Тем временем не прошло и десяти секунд, как пляжники с характерным шумом уложили, а в глазах девушки практически бросили раненого Кузуру на свободный операционный стол, так удобно стоящий посередине комнаты как будто специально для этого момента.         – Ну что, врач, – Нираги скидывает со своего плеча руку второго номера и, оперевшись на операционный стол, обращается к той единственной во всём помещении, что чувствует себя максимально некомфортно, – спасай!       Оттолкнувшись от стола одновременно с тем, как Ласт Босс сделал первый шаг в сторону выхода, брюнет засовывает чуть окровавленные руки в карманы джинс и проходит мимо, задевая девушку плечом:        – У тебя полчаса, куколка. Если зайду и он будет мёртв – твоя черепушка познакомится с моим 45 калибром, понятно? – лишь стоя в дверном проёме парень остановился, чтобы убедиться, что шатенка кивнула на его вопрос. Только тогда дверь за ним закроется с характерным оглушающим хлопком.        Кошмар. Других слов Хираи было просто не подобрать, насколько представшая перед ней картина выглядела ужасающе и одновременно с этим совершенно нереальной. По телу прошлась волна неприятной мелкой дрожи, от чего девушка скривила бледные обветрившиеся губы. Она всей душой ненавидела кошмарные сны, а понимание того, что от этого кошмара она не сможет проснуться, даже если безумно этого захочет, даже если впервые в жизни будет искренне молиться всем существующим богам, буквально сводило её с оставшегося ума. Наблюдать за ужасами со стороны, или быть их непосредственной участницей – девушка не была уверена, что из этого хуже, и с радостью предпочла бы не выбирать вовсе.        Ноги подкосились, поэтому, чтобы удержать хрупкое равновесие, врач крепко схватилась за стоящую рядом металлическую тумбочку. Вдох, выдох. Мир перед янтарными глазами потихоньку начинал плыть. Вдох, выдох. Холод мерзко прошёлся по позвоночнику. Вдох, выдох. Девушка едва подрагивающими пальцами поправляет съехавшие на кончик носа очки и, сделав последний глубокий вдох, набрав при этом полные лёгкие этой невероятно отвратительной комбинации запахов, медленно выдыхает. Расклеиваться ей было противопоказано, хоть и так отчаянно хотелось. Наконец-то она могла бы позволить себе совершенно по-человечески окунуться с головой в собственные, больно разрывающие изнутри чувства, не боясь снова почувствовать на затылке холод дула огнестрела. Но нельзя. Пока она может видеть, что лежащий на операционном столе Кузуру всё ещё дышит и подаёт хоть какие-то признаки жизни – ей нельзя впадать в истерику. Если его к этому моменту не убили стеклянные осколки, то точно убьёт её перерыв на эмоциональность. Осознание этого больно резануло по душе, от чего девушка до крови прикусила нижнюю губу: в этом безумстве плохая привычка только развивалась.        «Возьми себя руки, Хираи… Возьми. Себя. В. Руки.» – внутренний голос, в отличии от реального, не дрожал и даже не хрипел. На полной громкости, практически крича, повторял одну и ту же фразу, вынуждая девушку действительно взять себя в руки. У неё просто не было лишнего времени на самобичевание.       Подняв глаза с кряхтящего Кузуру, шатенка тут же нашла алюминевую раковину в дальнем правом углу. Едва отцепившись от тумбочки, за которую она держалась практически как за родную, девушка на негнущихся ногах подошла практически впритык и, включив едва прохладную воду, тщательно стала вымывать руки, не стесняясь использовать оставленное владельцем мыло и антисептик неизвестного происхождения. Стерильность – важнейший этап, который ни в коем случае нельзя игнорировать. Залезть в открытую рану грязными руками это то же самое, что и вколоть человеку яду накопительного действия – эффект одинаково пугающий и непредотвратимый. Как бы врач не злилась на всех вокруг и саму себя в том числе, она не могла допустить, чтобы что-то подобное случилось с её пациентом. Пусть она не нашла нигде перчаток, но как минимум в этом плане её руки не будут нести угрозы.        Прохладная вода неплохо вернула кардиохирурга в чувства. Смахнув остатки влаги с ладоней, она подошла к мужчине. Оглянувшись вокруг, ногой подтолкнула ближе к себе один из ящиков, заранее заприметив лежащие на нём щипцы и скальпель. Снова вернув взгляд на побледневшего, но всё ещё достаточно загорелого мужчину, девушка мысленно извинилась за следующие манипуляции. Приятно ему точно не будет, хотя, с другой стороны, это достаточно быстро вернёт его в сознание, что тоже будет неплохо. Ямамото старалась утешить себя этим предположением.            Холодные руки потянулись к горячему телу, аккуратно и бережно снимая фиксирующую повязку. Стоило осколкам перестать находиться закреплёнными в одном положении и снова начать врезаться в плоть, как Кузуру болезненно замычал.        – Знаю, знаю… – шёпотом проговорила девушка, стараясь этим тоном успокоить то ли себя, то ли мужчину.       Кинув окровавленные бинты с ватой куда-то себе под ноги, Хираи потянулась к медицинским щипцам, которые буквально блестели от чистоты. Этот факт придавал немного уверенности, поэтому девушка не медля начала извлекать осколки, прекрасно зная, какую боль причиняла лежащему человеку, от чего прикусывала губу всё сильнее с каждым его болезненным вздохом. Её руки не дрожали. В этом деле необходима точность, аккуратность, никаких резких или необдуманных движений быть не должно и врач справлялась с этим без каких либо осложнений. Осколок за осколком извлекала инородные тела из кроваво-красной плоти Кузуру, думая только о том, как сделать это как можно быстрее, не травмируя кожу ещё больше. Вредить она старалась как можно меньше, хоть и получалось не идеально. Последний мелкий осколок наконец-то был изъят спустя пятнадцать минут от начала манипуляций. Кровь же, заново начавшая приливать в ране, перепачкала всё вокруг: руки девушки, стол, одежду и кожу мужчины. Но врач следила за количеством крови лишь краем глаза, чтобы в нужный момент уловить критическую её потерю. То, что густая жидкость окрасила всё вокруг в кровавый цвет её не шибко волновало.        Следующим шагом было промывание раны антисептическим раствором, чтобы точно избавиться от всех возможных мельчайших осколков или стеклянной пыли, которые, если оставить всё как есть, точно приведут к осложнениям. Окровавленными руками девушка потянулась к так и висящей через плечо сумке, которую она берегла как могла именно для таких случаев. Ткань сумки и футболки обрели на себе въедливые кровавые пятна, а две баночки спирта тут же оказались зажаты меж пальцев вместе наборчиком из медицинской иголки и тёмно-синей хирургической нити.        – Предупреждаю – будет больно, но, прошу, постарайся не дергаться! – врач обратилась к мужчине, балансирующму на грани сознания и бесконечной темноты, заглядывая в его заслезившиеся от неприятных ощущений глаза.        Отложив пока нить с иголкой, Ямамото открыла обе баночки и от души пролила их содержимое на рану, не жалея ни капли. Кузуру тут же дёрнулся от неожиданности и неприятных ощущений, но, вспомнив наставление девушки, усилием воли лёг ровно, прохрипев что-то нечленораздельное. Когда спирт закончился, а рана буквально шипела от химических реакций, шатенка поставила пустые баночки на тумбочку. Подняв глаза от лежащего тела, она оглянулась. Нужно было найти что-то, что Кузуру мог бы зажать между зубов, пока она будет зашивать рану, чтобы он от боли случайно не откусил себе язык. Янтарные глаза бегали по помещению и только со второй попытки зацепились за какой-то жгут, лежащий на другом столе. Девушка сделала шаг в сторону, так, чтобы дотянуться до необходимой вещи.        – Зажми между зубов, только крепко, – врач не касается кровавыми пальцами лица пляжника, но ещё раз заглянув в его глаза, чтобы убедиться, что он понимает её речь, всё таки подносит к его приоткрытым губам резиновый жгут. – Понял?        Слабого кивка было для неё достаточно, потому что она прекрасно понимала, что на большее он в таком состоянии просто не способен. На исходе сил он доверил ей свою жизнь и делал всё, что она ему скажет.         Быстро сходив промыть руки от крови, девушка открывает набор с специально изогнутой иглой и сразу же продетой в ушко хирургической нитью. Вдох, выдох. Она уже и забыла о том, что от воздуха этого помещения её подташнивало, а ком душил в горле. Секунда, две. Врач делает первый стежок, а в ушах эхом раздаётся стон лежащего и полностью сознательного человека, или, может, эхо прошлось по комнате? Хираи не даёт себе в этом отчёт, стараясь дистанцироваться от всего, что может её отвлечь. Сейчас у неё одна задача – качественно зашить рану, не занести туда никакой заразы и спокойно отчитаться перед собой за проделанную работу. Второй шов, третий, четвертый. Она старается не спешить, но при этом и не медлить, чтобы не причинить ещё больше боли и так страдающему человеку. Она уже так близко к его спасению, осталось совсем немного, ничтожные пару движений…        Если бы её не прервали.        – Какого черта?! – женский грубый голос буквально оглушает.        Врач, едва не дернувшись от неожиданности и страха, в последний момент вытаскивает иглу из податливой плоти, завершая шов. Глаза тут же метаются в сторону входа, туда, где стоит уже знакомый ей Нираги и пока незнакомая девушка. Та, крепко держась рукой за ручку двери, быстро дышала, видно, от бега, а чёрное, как кипящая смола, каре едва растрепалось по той же причине. Она резким движением сняла солнцезащитные очки и Хираи в очередной раз убедилась, что фраза “метать глазами молнии” вовсе не просто красивый речевой оборот. От такого взгляда Хираи пробила дрожь, мелкая и крупная, в разных частях измождённого тела она била по-разному, но от этого была не менее неприятной. Шатенка как могла быстро, пока пальцы её ещё слушались и могли совершать мелкие и скрупулёзные движения, закончила шов небольшим узелком на конце хирургической нити. Финал. Она справилась.        Справилась с одной задачей, но на её голову тут же упала еще одна, к которой она была готова ещё меньше, чем к предыдущей.        – Какого, спрашиваю ещё раз, черта?! – девушка, видно наконец-то обработав всю информацию, которая для неё стала такой же неожиданностью, что и для Хираи, быстрым шагом подошла к столу и бегающими глазами осмотрела тело Кузуру. Подняв взгляд, она тут же встретилась с призрачно уставшим видом незнакомки. Секунда внимательного рассмотрения её кровавых рук, открытой сумки, из которой виднелись медицинские принадлежности, и в целом растрёпанного внешнего вида, и брюнетка уже переводит злющий взгляд на Нираги. – Нираги, сделай так, чтобы я вас искала. Сейчас же. 

*** 

      Бывает, что слёзы заканчиваются. Бывает, что душа страдает так долго и истощается настолько, что у неё не остается сил даже на единственную солёную дорожку, которая в любом случае тут же окажется растёртой по всему раскрасневшемуся и припухшему лицу. Бывает, что, как казалось, совершенно бездонный солёный океан печали в один момент внезапно высыхает, превращаясь в пустыню бескрайнего отчаяния без единого оазиса. Бывает, что точка невозврата оказывается давно пройденной, а она даже не заметила, как перед ней уже не привычный страшный штормовой пейзаж, а только ещё более страшная сухая неизвестность.        У Ямамото вместе со слезами, которые уже начинали больно жечь глаза, со вкусом и сноровкой разъедая слизистые, закончился и страх. Он, словно натянутая до предела ниточка кромешного ужаса, которая наконец-то со свистом оборвалась, оставил после себя только горький осадок, чувство неопределённости и разъедающую изнутри прострацию. Ядовитый коктейль эмоций, которым приходилось травить организм, не имея выбора отказаться, распространялся с удивительной скоростью, наполняя собой каждую клеточку, не пропуская ни одной. Всё должно было пропитаться им, стать им, быть им. И от этого мерзкого чувства, ставшего уже практически родным за последнюю неделю, врач всей душой хотела избавиться. Всей израненной душой желала смыть с себя всю грязь, эмоции, воспоминания и фантомные картинки, внезапно и всегда не вовремя появляющиеся перед глазами, что даже не заметила, как уже который час до боли и красноты растирает нежную кожу, а ощущение чистоты так и не приходит. Оно как будто специально ускользает от неё, как только ей кажется, что ещё чуть-чуть и она обретёт желанный покой. Как будто нарочно показывает, что от этого уже отмыться невозможно. Что теперь эта грязь – это часть её, впитавшись в каждый миллиметр кожи.        Бывает, что мыслей в голове накапливается слишком много. Бывает, что фантомная мигрень разрывает черепную коробку изнутри, а шум собственного внутреннего голоса изо всех сил пытается свести с ума, не давая отдохнуть даже на секунду. Одна за другой, по очереди и в разброс, отчаянно перекрикивая друга друга, мысли и догадки то и дело перетягивают одеяло на себя, становясь центром внимания лишь на доли минуты, пока их не сменят другие, более настырные, более новые, более безумные предположения и теории. Хаос и беспорядок, круглосуточный шум и гам в голове, не дающий сомкнуть глаз и услышать хоть немного тишины буквально испытывает на прочность, всеми способами пытаясь сломать сознание на мелкие, не подлежащие склеиванию кусочки. Как будто очередная больная игра, которая не желает заканчиваться до тех пор, пока не выпьет из игрока все соки.        Хираи ещё держится. Бесцельно смотрит в одну точку на запотевшей стенке душевой кабинки и концентрируется только на физических ощущениях, на том, как на голову быстро льётся горячая вода, а кожа горит огнём. Может, прошло несколько секунд, может, минут, а, может, даже часов. Сколько бы времени не прошло, за которым девушка превозмогая привычку пыталась не следить, она старалась не отвлекаться от такой неожиданно нагрянувшей, но такой желанной и недолговечной пустоты в черепной коробке. Старательно гнала из мыслей воспоминания о событиях и потрясениях прошедших дней. Шестёрка треф, оглушающий предсмертный крик Тори и её перепуганное лицо, строгий голос Кузуру над левым ухом, холод дула автомата у затылка, вывеска с кривой надписью “Пляж”, морг, посиневший и ничем не прикрытый труп, выражение лица Нираги, ощущение прохлады хирургической иглы и то, как она мягко, но не без труда, входит в податливую горячую плоть стонущего от боли человека – ничего из этого ей не хотелось вспоминать. Не хотелось снова и снова видеть перед глазами застывшие ужасные картинки, от которых избавиться выходило только с помощью незначительной физической боли. Кажется, губы Хираи уже никогда не будут такими же мягкими и ухоженными, какими они были ещё две недели назад, а вот кожа точно оправиться от зверского очищения внешнего слоя эпидермиса уже через несколько дней. Закрывая глаза, единственное, чего кардиохирургу действительно хотелось – это открыть их уже не здесь, не на Пляже и уж точно не в душевой её “личного” номера в этом огромном проклятом отеле. Хотелось быть где угодно, но не здесь.       Стоило девушке закрыть глаза, как за дверью что-то зашуршало.        Врач, словно на пропитанном страхом рефлексе, в ту же секунду повернула голову на шум, в реальности которого она и не подумала засомневаться. Расфокусированный взгляд упал на ею же плотно закрытую дверь ванной, на которой, в отличии от входной, замок всё таки имелся вполне рабочий, а не залитый суперклеем. В голове, вместе с бумом вернувшихся хаотичных мыслей, тут же пробежалась фраза Ласт Босса, приволочившего её сюда практически за шкирку несколько часов назад сразу после случая в морге. Он говорил о том, что этот номер теперь “временно её”, что бы это не значило. Тревожные мысли, что это растяжимое понятие “временно” уже закончилось, а по комнате сейчас кто-то ходит нагоняли лишней жути. Секунда, шатенка быстро выключила воду, схватила с держателя какое-то криво висящее полотенце, наспех вытерлась и, не думая, натянув на себя ту же одежду, в которой её сюда привезли, и которая тут же неприятно прилипла к горячему телу, промокнув от излишней влаги кожи и длинных волос, вышла из ванной.        Никого.        Быстрый и тревожный взгляд янтарных глаз пробежался по номеру и, так никого не обнаружив, упал на перетянутый комод у входной двери. Предмет мебели оставался на том же месте, на котором кардиохирург не без большого труда его и оставила – максимально близко пододвинутый к открывающейся внутрь двери, у которой замок выполнял чисто декоративную функцию – и надежно охранял вход в номер.       – Отлично, у меня теперь ещё и слуховые галлюцинации… – хриплый женский голос разрушил воцарившуюся в номере тишину, стоило только воде выключиться и перестать шуметь.         Минута, вторая. Пока шатенка стояла на месте, рассматривая комод, при этом усиленно жмурясь, по шее тонкой струйкой начала стекать охладевшая вода с запутанных после мытья волос, раздражая разгорячённую кожу. Чувствительность, обострившаяся, по ощущениям, в несколько десятков раз после купания в кипятке, не добавляла приятных ощущений, а, скорее, совсем наоборот. Девушка нахмурилась, тут же вытирая влагу чуть подрагивающей ладонью. Потерявшись в собственных размышлениях, врач и не предполагала, что физическое тело никуда не исчезало и продолжало реагировать на внешний мир. В том числе, на перепад температур, влажность, отсутствие линз очков перед глазами и неприятный запах. Она просто не была к этому готова. Не была готова к тому, что грязная одежда на чистом теле и мокрые волосы в принципе могут быть настолько раздражающими.          Расслабившись от горячей воды, мышцы слушались совсем неохотно. Тяжело вздохнув, девушка медленно прошлась к заправленной кровати. Она искала брошенные очки с наручными часами, водила руками по постели и нашла, едва не смахнув их на пол. Секунда, Хираи надевает очки и мир перед глазами снова обретает потерянную четкость. Переставшие щуриться глаза в очередной раз зацепились за выбивающиеся из общей картины черный раздельный купальник и мужские тёмно-синие шорты-плавки, которые лежали здесь непонятно сколько времени ещё до того, как девушку сюда приволокли.        «Форма…» – умозаключение сложилось буквально за несколько секунд, стоило только врачу вспомнить, каким образом выглядели те немногие люди, мимо которых пришлось пройти, пока Ласт Босс вёл её к номеру чуть ли не через весь отель. Все, словно строго соответствуя какому-то правилу или чудной заповеди, были одеты именно в “пляжную” одежду: минимум ткани, максимум оголённого тела и никого это никаким образом не смущало. Никого, кроме, конечно, проходящей, или лучше сказать, пробегающей (из-за большой разницы в росте с Ласт Боссом) мимо Хираи. Её это смущало очень даже. Смущало практически так же сильно, как чувство дискомфорта от пыльной одежды, окрашенной кое-где почерневшими пятнами чужой крови, которая буквально прилипла к чистой и наконец-то начинающей принимать правильный розоватый оттенок коже.        Мерзко. Неприятно. Отвратительно. Ощущения наслаивались одно на другое, не давая разобрать, какое именно пришло первым и какое уйдет последним.         Ямамото ещё долго отмывала после этого руки. Прикоснувшись к собственной одежде, которая уже не воспринималась как просто ткань, а как полноценный хранитель страшных воспоминаний, девушка отмывала руки аж до локтя, так, как учили в университете. Методично очищала каждый миллиметр кожи до того момента, пока она не начала жечь из-за некачественного мыла, а раздражение не распространилось словно заразная болезнь. И она всё равно не чувствовала себя достаточно чистой. От этой грязи она уже не сможет избавиться.       – Ужас какой… – переведя уставший взгляд с льющейся воды в раковине на запотевшее зеркало, шатенка как будто на секунду почувствовала себя не здесь. Овальная форма лица чуть осунулась, сделав скулы более выразительными, под широко открытыми потускневшими глазами залегли мешки, а крепко сжатые в тонкую полоску светло-розовые губы потеряли презентабельный вид из-за мелких ранок. Абсолютно всё то же самое она видела несколько дней назад в новой кафешке, в момент, когда всё пошло по наклонной и не планировало улучшаться в ближайшее время. Тогда она сравнила себя с призраком, отошедшим в мир иной от переутомления. Сейчас же она была призраком, погибшим от чего-то намного страшнее.        Бывает, что предел оказывается слишком близко. Граница, которая всю осознанную жизнь едва виднелась на горизонте, но всё равно навевала ужас даже издалека, совершенно неожиданно оказывается на расстоянии вытянутой руки. И понять это можно только обернувшись. Хираи вглядывалась в своё отражение почти мёртвыми глазами. Осознание, что её граница, её драгоценный и благоговейный предел остался где-то позади, а сама она будто перешагнула проклятую линию, кольнуло в области груди. Находясь в собственноручно запертом номере отеля под странным названием, одетой точно так же, как и его немногочисленные жители, врач слишком ярко осознала, что бежать дальше некуда.       Конец.        Тупик.        Хираи всегда нужно было много времени, чтобы отказаться от идеи, которая плотно засела в её голове. Зацикленная, она хваталась за любое, даже самое абсурдное подтверждение, лишь бы доказать всем вокруг, что именно её теория соответствует действительности, а другие не видят дальше собственного носа. Желание оказаться правой душило сильнее удавки из собственного ярко-красного ланьярда и сейчас грозилось перекрыть воздух окончательно.        Открывая блокнот и прикусив губу до ощутимого кровавого привкуса, кардиохирург лишь едва пробежалась глазами по предыдущим записям. 

“Чтобы здесь выживать, нужно играть в жестокие игры, выиграв в которые можно получить энное количество дней на спокойное существование – визу. А проиграв, лазер с неба проделывает дыру в черепе и человек моментально умирает (такое случилось с тремя (зачеркнув слово “тремя” девушка аккуратно исправила его на “шестью“) людьми прямо на моих глазах).”

      Перед глазами тут же начали всплывать страшные воспоминания, от которых холодела кровь.

“Когда я поставила её суждение под сомнение, ведь по моему мнению никакого “Судного дня” существовать не может, она спросила меня: «А ты уверена, что та девочка, которую ты оперировала перед тем, как попасть сюда, всё таки выжила?». Я не нашла, что ей ответить и на этом разговор закончился. Может, в некотором роде она права?.. Я хочу думать, что всё же этому есть более логичное объяснение. Массовый психоз?”

      – Логичное объяснение… – слабый голос врача едва разбивал тишину номера. От упоминания операции на душе становилось тревожно, грустно и одновременно с тем тошно.       Девушка, зажмурившись в попытке отогнать наваждение, чисто на рефлексе крепче сжала ручку с фонариком на наконечнике меж пальцев. 

“С последней записи прошло 2 дня.”

      Оторвав тонкий кончик ручки от бумаги, Хираи едва подумала о том, стоит ли погружаться в события прошедших суток. Всё перевернулось с ног на голову, оставило тяжелый след и вспоминать, прокручивая травмирующее событие перед глазами, совершенно не хотелось.        – В научных целях… – слова на выдохе практически беззвучно рассеялись в затхлом воздухе.  

“1. Я участвовала в игре 6 треф. Визы осталось на 5 дней.”

Почерк, пусть чуть мельче обычного, всё ещё оставался узнаваемым. 

“2. Суть игры заключалась в том, чтобы посредством коллективного голосования определить путь эвакуации из заминированного здания в течении часа. Старт начался на крыше. Каждый этаж имел “тематику” и различные ловушки и усложнения.”

“3. Тори умерла на одном из последних этажей с тематикой “зелёного уголка”, там были змеи, которых она испугалась и, попытавшись вернуться назад, была убита лазером. Было страшно.” 

      Выводя последние штрихи слова “страшно”, рука дрогнула и чернила ручки едва смазались, оставив после себя черное пятно. 

“4. Меня спас тот самый мужчина в пляжной одежде. Оказалось, что его зовут Кузуру.”

“5. Даже после того, как выжившие прошли игру, здание всё равно взорвалось, из-за чего Кузуру пострадал – осколки стекла впились в кожу на ±2-4 см, никаких жизненно важных органов не было задело и единственной проблемой была обильная потеря крови и болевой шок.”

   

“6. Я была вынуждена провести хирургическое вмешательство, чтобы сохранить ему жизнь. Наложила в сумме 15 швов без анестезии.”

      Отступив едва ли сантиметр от свежей записи, девушка колебалась. С каждой секундой уверенности в себе и своих убеждениях становилось всё меньше и меньше. Словно песок сквозь пальцы от неё ускользали слова, которыми она хотела воспользоваться, аргументы, которые хотела привести и доказательства, которые любовно собирала, анализируя происходивший вокруг ужас. Университетская привычка искать ниточки там, где их быть, казалось, не должно и разгадывать то, в чём разгадки не предусматривалось, скреблась где-то на задворках сознания, подкидывая всё новые и новые сомнения. Ей сложно. Собрать себя в кучу ей было чертовски сложно. Намного сложнее, чем на первой паре в морге или при ассистировании первой операции, хотя тогда ей точно так же казалось, что переступить через себя сродни пытке. Пытке, которая дала свои плоды в виде диплома о высшем медицинском образовании, полученном в лучшем университете страны. Эта же пытка могла дать ей намного больше бумажки, висящей на стене её кабинета.          «Попав в тупик – развернись и начни заново, может, ты просто упустил верный поворот», – голос отца, тихий и привычно хриплый от сигаретного дыма, словно наяву отчетливо прозвучал где-то в подсознании. Алкоголь всегда пробивал Ямамото старшего на философские разговоры, и как бы не хотелось Хираи, почему-то всегда вспоминала именно эту фразу. Даже тогда, когда голос отца вспоминать не хотелось.        Ещё раз пробежавшись глазами по собственному почерку, шатенка глубоко вдохнула. Воздух, затхлый и с легким шлейфом сырости, наполнил лёгкие до отказа. Шумно выдохнув, она поудобней перехватила ручку меж тонких пальцев и сжала пластиковый стержень до едва слышного скрипа, который без остатка заглушился стуком ее собственного сердца.        “ТЕОРИИ” – девушка специально выделила слово, написав его посередине страницы и несколько раз наведя его так, что паста почти отпечаталась на обратной стороне бумаги. 

“Сон (затянувшийся кошмар) – первая мысль. Единственное, что может объяснить странное изменение города, безумные игры и необъяснимый смертоносный луч с неба, который непонятно как вычисляет своих жертв, и странное, отличное у каждого человека течение времени. Недостаток – во сне человек не чувствует физической боли (сенсорные образы, активирующие соматосенсорную кору мозга, которая ответственна за восприятие боли, даже не имея внешнего физического стимула, могут вынуждать человека воспринимать их как боль. Кроме того, считается, что во время сна снижается контроль лобных долей мозга, которые обычно участвуют в рациональном осмыслении и подавлении иррациональных страхов или ощущений. Это ослабление контроля может позволить мозгу интерпретировать сигналы, возникающие из внутренних систем организма, как болевые ощущения, особенно в контексте эмоционально заряженного сна.) Я могу с уверенностью сказать, что с функционированием моей лобной доли всё в порядке, а боль вполне реальна и реакция организма на неё тоже.” 

      Обведя слово “реальна” в кружок, тем самым выделив его, девушка отступила немного пространства и продолжила:

“Кома – могла быть вызвана сильным стрессом с переутомлением, или черепно-мозговой травмой. Вероятность оказаться правдой маловероятна, так как мой организм достаточно молодой, чтобы истощиться до такой степени, что неожиданно впадёт в кому без каких-либо предварительных симптомов. Конечно, если исключить вариант с тем, что я поскользнулась на абсолютно сухой лестнице при входе в клинику и, упав, заработала себе черепно-мозговую травму, имевшую практически летальный исход с посредническим состоянием в виде комы.” Хираи едва размяла кисть из-за не совсем удобного положения, через секунду продолжив исписывать дневник мелким почерком: “Людям не свойственно помнить то, что они “видели” во время того, как находились в коме, но чаще всегда всплывают версии со светом в конце туннеля, Богом, говорящим с ними, или в крайнем случае умершие родственники, зовущие к себе или дающие наставления.”

      Шатенка едва приподняла подбородок, всматриваясь куда-то вдаль, чтобы расслабить глаза.       – Мамы здесь точно нет, так что версия отпадает… – произнесённые слова остались висеть мёртвым грузом в воздухе. Девушка вернулась к записям. 

“Наркотическая и/или алкогольная интоксикация – ещё менее вероятна чем кома. Очень вряд ли, что в кофе мне могли что-то подмешать, а другого варианта, как вещества могли оказаться у меня в крови я не вижу. Но, не беря во внимание маловероятность с практической точки зрения, эта теория может оправдать нелогичность всего вокруг, слуховые, визуальные и кинестетические галлюцинации.”

“Массовый психоз – сумасшедший не подозревает о том, что он сумасшедший. Нет одной конкретной внушаемой идеи, о которой знают все участники психоза. Слишком реальные смерти от слишком нереального лазера с неба.”

      Тяжело вздохнув, Хираи едва касалась бумаги пишущим стержнем ручки. 

“Параллельная реальность – теория квантового бессмертия. Ударившись в фантастику, можно предположить, что в тот момент, как я зашла в кофейню за кофе, тот звук был не просто шумом, а предупреждением о ядерной атаке, которая произошла стоило мне умыться. Это может объяснить, как я вышла уже в совершенно другую кофейню и не встретила никого в обычно оживленной Сибуе. Мое сознание перенеслось в тело, которое уже существовало в этой странной сумасшедшей реальности, потому что тут я была всё ещё жива, в отличии от реальности, где я существовала до этого. Люди вокруг перенеслись точно так же? Или жили здесь всю жизнь? Ответов на многие вопросы у меня ещё нет, так как в целом сложно верится в реальность параллельных миров, которые в точности повторяют реальную реальность…”

“Социальный эксперимент от имеющих высшую власть – эксперимент является фундаментом любого научного открытия и все знания о человеческом теле, его возможностях и пределах люди узнали из противоположным к термину “гуманный” экспериментам. Сколько можно продержаться без воды, еды, в холоде, в жаре, вивисекции, исследования на выживание всё это было результатом жестокого эксперимента, где люди издевались над себе подобными во имя науки. Что запрещает думать, что находясь в Японии кто-то не решился поставить ещё один безумный эксперимент над жителями Токио? Цель исследования… Как быстро человек сходит с ума?”

      Нарисовав знак вопроса, Хираи сжала зубы до боли в челюсти, думать о подобном развитии событий совершенно не хотелось, но идея проскакивала слишком часто, чтобы её не задокументировать. По коже пробежались мурашки.  

“Загробная жиз-” 

      Остановившись на середине слова, кардиохирург жирно зачеркнула последнюю недописанную теорию. Даже в таких обстоятельствах вера в то, что она ещё жива была сильнее любого научного интереса.        Знаки вопроса рисовались по углам страницы и рядом с теориями чисто механически, по привычке и без малейшего участия сознания. Даже расписав каждую теорию, в её голове ничего не прояснилось, а только запуталось ещё сильнее. В каждой из них был большой и очень критический недостаток – ни одна не объясняет, почему законы физики и биологии всё ещё действуют. Здания падают, свет включается и выключается, кровь течёт, плоть разлагается, а мёртвые к жизни не возвращаются. 

“Поиски более логичного объяснения всего происходящего здесь не увенчались успехом.”

      Казалось, Хираи Ямамото больше не может убеждать себя в том, что ничего не происходит.        Выронив блокнот из рук, девушка сжалась в клубок, сидя на полу, и вцепилась в собственные мокрые волосы. Кожа головы больно запульсировала под подушечками пальцев.        – Реально… – голос шатенки едва дрогнул.       «Всё слишком реально...»