Shapeshifter

⊱·•∽∽∽∽·:≼☤≽:·∽∽∽∽•·⊰

      Сжатая челюсть, напряжённые плечи, осторожные шаги. Каждый раз, переходя улицу, он словно каменеет, с трудом подавляя порыв судорожно оглядываться по сторонам. Мэйлин не выглядит обеспокоенной: для неё лицо Сиэля кажется не более и не менее мрачным, чем обычно. Но я замечаю разницу между его привычной угрюмостью и этой — патологической, тревожной. — Ну же, хватит хмуриться! Никаких мрачных мыслей, пока я здесь, юноша! — весело отчитывает его Мэйлин, пружинисто шагая по тротуару. Она распустила волосы, сменила очки с толстыми стёклами на контактные линзы и надела свою лучшую одежду. Хочет, чтобы окружающие думали, будто мы втроём — семья? Мать, отец, сын? Думаю, да, и ей нравится, что у людей может сложиться ложное представление. Только в мимолётных взглядах незнакомцев её фантазия может воплотиться в жизнь. — Элизабет была такой милой и заботливой в ваш день рождения, не правда ли? Вам тоже следует её порадовать!       Сиэль, скрипя зубами, пробирается сквозь непрерывный поток пешеходов. Прогулки — пустая трата времени, а покупки — настоящее мучение. — Скоро всё закончится, — одними губами шепчу я, почти беззвучно, чтобы это было только между нами: я понимаю. — Я в порядке, — резко бросает мальчишка.       Нет, не в порядке. Он терпеть не может толпы, а на Оксфорд-стрит тринадцатого февраля ужасно многолюдно — накануне не менее тягостного события, к тому же так некстати совпавшего с пятнадцатилетием Элизабет Мидфорд. Витрины украшены сердцами, розами и сверкающим конфетти: большинство из них граничит с безвкусицей, но некоторые выглядят вполне изящно; каждая витрина — словно сотканный гобелен из сияющего красного и всех мыслимых оттенков розового. Эта приторность кажется неуместной под тяжёлым, свинцовым небом — или это только мне так кажется? Если в воздухе витает любовь, я её совершенно не чувствую.       Зато Мэйлин — да. Её щёки пылают в тон украшениям — и вовсе не от холода. Она не может дождаться завтрашнего дня, чтобы узнать, станет ли этот год наконец тем самым, когда я признаюсь ей в своей пылкой любви. Ей не терпится вновь, тем своим непринуждённым голосом, спросить, не планирую ли я провести День святого Валентина с кем-нибудь особенным, — рассчитывая, что я посмотрю ей прямо в глаза и отвечу: да, безусловно, если только она окажет мне честь стать моей спутницей.       Однако это всего лишь ещё одна её фантазия. А у меня в этом году — своя. И нет, она вовсе не романтична. Скорее… непристойна до предела.       Я перевожу взгляд на Сиэля и понимаю: вся эта розовая слащавость вокруг его совершенно не волнует. Всё его внимание сосредоточено на том, чтобы ускользать от толпы. Мальчик с брезгливостью сторонится людей, будто каждый встречный — либо смердящий пьяница, либо гигантское насекомое. Я стараюсь держаться рядом с ним, а он — рядом со мной, но полностью избежать контакта невозможно: случайные прикосновения плеч, лёгкие столкновения с последующими неловкими извинениями, чужие лица со всех сторон. Его внутренние стены не в силах выдержать такого напора. Слишком много вторжений сразу. Интересно, какие демоны сегодня громче — из мрачного месяца в Эрлс-Корте или из того дня, когда он лишился родителей?       Недалеко отсюда пьяный водитель пронёсся на красный свет и сделал его сиротой. Кровь на пешеходном переходе, на лобовом стекле и бампере, на стволе придорожного дерева. Кровь и изломанные тела — под этим мрачным, затянутым облаками небом разве это не выглядело бы куда уместнее, чем приторные розовые сердечки? Или это опять только мне так кажется?       Где-то — возможно, в недрах печально известного даркнета — существует и распространяется пара фотографий: отрубленная голова Винсента Фантомхайва, рассечённая надвое Рэйчел, их десятилетний сын, застывший в немом ужасе.       Мне не удалось их отыскать. Во всех статьях, которые я нашёл, использовались одни и те же снимки и рассказывалась одна и та же история — трагическая повесть с понятным нравоучением о вреде вождения в нетрезвом виде. В тот день больше никто не погиб, и я не знаю, хотел ли он умереть тоже. Сиэль упорно не даёт мне заглянуть в эту часть себя, прибегая к самым изощрённым уловкам всякий раз, когда я пытаюсь приблизиться к теме.       Даже если он и желал бы оказаться под колёсами грузовика, он прожил три года, не погрузившись в это притупляющее, почти утешительное объятие смерти. Привлекает ли его самоубийство или нет — оно не смогло погасить ту крошечную, упрямую искру жизни, что тлеет где-то под его лишённой радости улыбкой. Не всё обязано быть бессмысленным: ни литература, ни музыка, ни искусство. У него всегда есть чай, шахматы и шоколадные десерты. Есть внутренняя жизнь, к которой он может вернуться, и он цепляется за неё, как выживший после кораблекрушения за обломок, бесконечно дрейфуя над смертельной бездной, готовой в любую секунду его поглотить.       Неужели сегодня наступил тот день, когда он пойдет ко дну?       Оказавшись далеко за пределами своей зоны комфорта, в окружении незнакомцев и под пристальными взглядами? Среди шума и громких, болтливых голосов на разных языках? Меня это тоже беспокоит, но я достаточно высок, чтобы возвышаться над толпой, тогда как он заперт в её кипящем центре.       Мэйлин останавливается, указывая на золотое колье в витрине — ровно в тот миг, когда поток людей подхватывает мальчишку и уносит прочь вместе с группой азиатских туристов. Они возбуждённо переговариваются между собой, не разбирая дороги и сметая всё на своём пути.       Ах да… Я вспоминаю ту ночь, когда Сиэль рассказал мне о китайцах. О том, как резкая, мелодичная интонация их экзотических диалектов до сих пор звучит в его кошмарах — вновь и вновь, врезанная в память так же чётко, как их круглые, румяные лица.       Он выглядит оглушённым, выбитым из равновесия, словно его окатило ледяной волной и промочило до костей. Кулаки сжимаются — отчаянная попытка вернуть самообладание. И, возможно, ему почти удаётся… возможно, он даже заделывает брешь внутри. Но туристы замечают свою оплошность — и тут же бросаются «исправлять» её.       Они обступают его, наперебой суетятся вокруг прелестного британского мальчика в беде: взволнованные, растерянные, засыпающие его пылкими извинениями. Кто-то говорит на ломаном английском, но большинство — торопливо, наперебой, на кантонском. Пожилой мужчина ищет в сумке воду; две девушки тянутся, чтобы ободряюще коснуться его узкого плеча; женщина средних лет в солнечных очках прижимает платок к его вспотевшему виску.       Слишком много.       Я ощущаю его обжигающую панику — как электрическое напряжение перед вспышкой молнии. Время будто замедляется. Толпа теряет очертания, превращаясь в размытое скопление силуэтов. И в этом хаосе остаётся только он — застывший, захваченный ужасом, прямо посреди Оксфорд-стрит.       И разве он не поразительно красив в этот момент? Широко распахнутые глаза, дрожащие губы — как едва раскрывшийся пунцовый бутон. Я вдыхаю глубже, наслаждаясь его страданием, ощущая его в воздухе — в отличие от любви. Хочется поймать это, запереть, сохранить. Хочется продлить мгновение — ещё немного, ещё хоть на секунду… прежде чем придётся вмешаться. Каким бы я был психиатром, если бы не мог справиться с приступом паники? Каким родителем я был бы, если бы оставил своего подопечного терять сознание посреди многолюдной улицы? — Уберите от него руки. Сейчас же, — тихо рычу я, разгоняя их, как стаю вспугнутых голубей.       Они поспешно расходятся по тротуару, бормоча и оглядываясь. — Сиэль… — зову я, пытаясь достучаться до его осаждённого сознания сквозь шум улицы. — Сиэль, слушай мой голос. Ты не в той комнате. Ты в безопасности. Я рядом, и сейчас тебе нужно только дышать. Медленно. Глубоко. Считай до пяти.       Он находит меня взглядом — горячим, беспокойным. Синева радужки почти исчезла — её поглотила чернота зрачка. Высокий мужчина, разговаривая по телефону, врезается в его плечо и даже не оборачивается. Мальчик пошатывается, ловя воздух рывками, отчаянно ищет опору — хоть что-нибудь: перила, стену, скамью.       Но есть только я.       Я — его единственная опора в этом море чужих лиц, последний обломок, за который может ухватиться утопающий. Я был рядом, когда он просыпался в страхе, и оставался рядом, пока он снова не засыпал. Я приносил ему горячее молоко и слушал его тихие, стыдливые признания.       Какой у него есть выбор?       Я протягиваю руку: бери или отступи.       Он берёт.       Цепляется за неё, как за спасительную нить, и тянется ближе. Я не ожидаю, что Сиэль так резко, так отчаянно окажется у меня в объятиях — но он делает это. Утыкается лицом мне в грудь, сжимая в перчатках ткань моего пальто.       И дрожит.       Я чувствую — редко. Поверхностно. И потому каждый такой момент фиксирую почти с одержимостью: анализирую его, словно улику в деле первостепенной важности. Я обнимаю его — и отмечаю: это приятно. Приятно так же, как тепло от камина, как мягкость подушек, в которых можно забыться.       И это приятно ещё и потому, что это означает мою победу. Я испытываю извращённое удовольствие от каждого шага, который он делает к капитуляции. Видишь? — хочется прошептать ему. — Я знал: ты не был в порядке.       Мальчишка тоже знал. Но гордость никогда не позволила бы ему признать это. А теперь у него нет гордости. Теперь у него есть только я.       Как жаль, что это не доверие, а необходимость. Говорят, отчаянные времена требуют отчаянных мер. И лучше знакомый дьявол. Но хотя он действительно в отчаянии, а я — тот самый дьявол, он знает меня куда хуже, чем думает.       Ирония в том, что Сиэль ищет утешения у того, кто мог бы причинить ему наибольшую боль — и получил бы от этого наибольшее удовольствие. И ещё большая ирония — в том, что я, в сущности, сделал бы всё, чтобы его защитить, так же как охотник защищает свою отмеченную добычу.       Мне не понравилось, как китайцы к нему прикасались, и мне хотелось переломить шею тому мужчине, который налетел на него, даже не извинившись.       Если с ним что-то должно случиться, это должно произойти от моей руки. Его слабость принадлежит мне, единственному хранителю его тёмного прошлого, и никто другой не может быть посвящён в ту ненависть, которую он носит в себе.       Все эти люди, проходящие мимо и бросающие быстрые любопытные взгляды… о, они не имеют ни малейшего представления — в отличие от меня. Даже Мэйлин ничего не знает: как и все, она обманута безупречной маской благополучия Сиэля. Всю его холодность и независимый нрав она, вероятно, объясняет тем, что он слишком рано лишился близких.       Я не вижу её, но легко представляю: она застыла у витрины, смотрит на нас сквозь толпу, прижимая руку к груди. Её рыжие волосы растрёпаны ветром, на лице — растерянная тревога.       Готов поспорить, она представляла нашу «семейную прогулку» совсем иначе. Что бы ни происходило, между мной и Сиэлем никогда не найдётся места для третьего.       Мы, должно быть, выглядим довольно странно. Взрослый мужчина и подросток, заключённые в объятия среди приторных валентинок, образующие вокруг себя островок пустоты в бурлящей толпе — пузырь уединения, который никто не осмеливается нарушить, тихий каменный остров посреди стремительной реки.       Пока мы стоим так, преграждая путь на тротуаре и привлекая взгляды, дыхание Сиэля постепенно выравнивается, а его хватка на моей талии не ослабевает — напротив, усиливается. На мгновение мне кажется, что он не отпускает меня ещё и потому, что ему это тоже приятно. Но, скорее всего, это лишь расчёт. Ему нужно было выиграть время и убедиться, что его лицо вновь стало безупречной, непроницаемой маской.       Мы отстраняемся, и всё возвращается на круги своя. Я невольно восхищаюсь тонкостью исполнения его фасада: ни следа паники, ни тени смущения. Абсолютно чистый лист. — Мне по душе твой одеколон, — спокойно говорит он, аккуратно заправляя край моего шарфа под лацкан пальто.       В итоге мы покупаем колье.