Рождество

Вечер. Небеса, чёрным полотном расстилавшиеся над головой, были чисты от хоть каких-нибудь облаков. Тёмную ткань их пятнали лишь россыпь звёзд, крошечными сияющими точками видневшимися где-то там, бесконечно высоко, и ярко-серебристый серп месяца, чей свет, кажется, поглощает тьма неба. Холодный воздух кристально прозрачен, благодаря чему в этот вечер частого гостя Лондона — вездесущего тумана — сегодня нет. От чего особенно ярко светят фонари на улицах, окна домов, где то и дело мелькают тени или слышится речь людей и детский галдёж, мерцают огоньки украшенных к празднику витрин где-то вдалеке, и оттуда же доносится гул от человеческой толпы… И только облачка пара при выдохе нарушают эту прозрачность, тут же исчезая. Поодаль от скопления людей, света фонарей и витрин, в небольшом переулке между небольшими домами, стоял человек низкого роста, одетый явно не по сезону. Чёрное осеннее пальто было застёгнуто на все пуговицы, длинные полы его закрывали тёмные брюки, оставляя на виду только те же осенние ботинки. Голову низкорослого мужчины немного прикрывал невысокий цилиндр, из-под которого торчали смолянисто-чёрные волосы, никогда не видевшие расчёски. Однако, ни пальто, ни брюки, ни цилиндр и даже чёрные ботинки совершенно не грели молодого человека, от чего тот, тихо чертыхаясь, прятал мёрзнущие руки в карманы пальто и поправлял падающий воротник, который хоть сколько-нибудь закрывал шею. — Какого чёрта сегодня такой мороз… — прошептал тонкими губами черноволосый, переводя взгляд с толпы в свете фонарей и витрин в отдалении на то, куда вёл переулок — небольшая улочка, весьма неопрятного вида. Покрытая сверкающим в темноте льдом дорога, грязный снег, неубранными сугробами лежал рядом с домами, сливаясь с их стенами, сами дома, унылого серого вида, в окнах которых, тем не менее, так же горел свет, мелькали люди и даже слышались их возгласы. На улице было лишь несколько тусклых фонарей, чей свет немного рассеивал тьму улицы. Сверкнув серыми глазами, молодой человек поспешил свернуть сюда, бодрой, даже чуть пружинящей, походкой ступая в полу-мрак. Хоть где-то не было яркого света, режущего глаза, не было мерзкого песнопения ужасными голосами и раздражающей мелодии, не было вездесущих людей, с их противными лицами, больше походивших на мышиные… — Бестолочи… — ругался мистер, не замедляя шага, — Расставят везде фонарей, смотреть больно, и всё равно ведь ничерта не видно. А если и видно, так все на тебя смотрят, будто бы ты единственный с недовольным лицом. Поминал недобрыми словами мужчина тот досадный случай сегодня, когда ему не посчастливилось выйти из дома на яркую, украшенную к празднованию, улицу, где гуляли люди. Пары, идущие друг с другом за руку, друзья, вышедшие погулять в чудный вечер, семьи, что неспешно шли мимо всё тех же витрин, где стояли самые разные и красивые игрушки для детей, были выставлены лучшие ткани, или же самые искусные фарфоровые изделия. Стоило мистеру выйти из собственного дома, и свернуть в Глухой переулок, где в обыкновенные дни было точно такое же столпотворение, если не хуже, как в тот же час из толпы людей, к нему вышли буквально пять детей, примерно семилетнего возраста. Все в старой, видавшей виды одежде, где-то даже с заплатками, в стоптанной обуви, не по сезону, измазанные в саже или копоти худые лица, и тихие голоски, произносящие одну и ту же фразу: «Сэр, подайте пожалуйста, сэр… В честь Рождества, подайте пожалуйста…» — пока вся остальная толпа в отдалении продолжала гулять по Глухому переулку, будто и не замечая этих попрошаек. Мистер уже даже потянулся к карману, однако вместо того, чтобы достать небольшую монетку, лишь убрал руки, ответив кратким «нет», на которое обернулись бывшие не так далеко прохожие. Ещё мгновение назад не замечавшие этих пятерых оборванцев! — С чего бы именно я, чёрт побери, должен раздавать милостыню? — прорычал молодой человек, прибав шагу, не взирая на покрытую льдом дорогу, — У нас мало тюрем для этих оборванцев? Или, быть может, работные дома переполнены? На кой бес… Не успел закончить свою мысль он, как нога в осеннем ботинке ступила на скользкий лёд, от чего мистер с ворохом восклицаний дёрнулся, уже готовясь упасть на твёрдый лёд, однако, в последний момент удержав равновесие остаётся на ногах, остановившись. Впереди раскинулась улица, скупо освещаемая светом небольшого месяца, которого, однако, хватило, чтобы увидеть в темноте три новые человеческие фигуры — одну высокую и две другие, поменьше. Первый силуэт наклонился к двум другим, сделав движение похожее на объятие, или обхват, чтобы понять что-то тяжёлое. «Надо полагать, очередная семейка или попрошайки,» — подумал молодой человек, наблюдая, как большой силуэт уходит куда-то вглубь улицы, а двое поменьше, помахав своими небольшими ручками ему вслед, с противным смехом побежали к одному из домов. «Точно, семейка…» — вновь обронил мысль наблюдатель, вынув из карманов бледные ладони, чтобы поднять опять упавший воротник, и вместе с тем обронив: — Семейка…

***

Просторная гостиная, с высоким белым потолком и стенами глубоко-зелёного цвета была залита мягким светом от светлого камина, за чьей решёткой по недавно положенным поленьям плясали языки пламени. Перед камином, стояло два массивных ярко освещённых тёмно-зелёных кресла, между которыми расположился небольшой тёмно-дубовый столик, в неверном огня кажущийся почти чёрным. Паркет светлого дерева видится каким-то желтоватым, а за креслами едва-ли видны стены напротив, на которых висят картины, правда, напоминающие в этом свете чёрные квадраты. Только большим пятном на фоне этих квадратов выделяется небольшая ель, чьи ветви чуть опущены вниз, под тяжестью украшений, ставших теперь лишь расплывчатыми образами на большом пятне. Едва-ли ли различимо массивное окно, по правую от камина стену, в которое сегодня должно бы попадать хоть несколько тусклых лучей от месяца. Но даже если те и проникали в комнату через стекло, то встречали препятствие в виде небольшой детской фигуры, стоящей подальше от света из камина, и безмолвно смотрящей в темноту улицы. Черные брюки, белый небольшой пиджак с едва-ли видной рубашкой под ним, и чёрная обувь, идеально сидевшие на детском теле, детально повторяли образ какого-нибудь молодого джентльмена. Однако чуть растрёпанные непослушные светлые волосы, удивительно белые, большие карии глаза, в которых ярко мерцало беспокойство и ожидание, чуть поджатые бледные губы на белом лице — совсем не подходили к этому образу молодого человека… За окном стояла безоблачная ночь, и совершенно пустые улицы города тускло освещал серп месяца. Не было никого. Ни посыльных, ни экипажей, и даже не было запоздалых прохожих! Тёмные улицы, покрытые грязным снегом, были совершенно пусты… Конечно же, сегодня Рождество. Скорее всего, сейчас все проводят время со своими близкими, за семейным ужином, где плавно текли бы спокойные разговоры. Или же в гостиной, у тёплого камина, развлекая себя какой-нибудь нехитрой игрой… При этой мысли ребёнок отвернулся от окна, обратив свой взор на стену, бывшую в тени, за елью. Когда-то там, среди множества картин, был один занятный для мальчика портрет, который почему-то убрали два года назад. Но в детской памяти навсегда остался образ с этого холста, пусть и лишённый большинства деталей, слившихся с другими вещами, или просто забытых. Портрет молодой женщины, может быть около двадцати лет, облачёную в скромное будничное домашнее платье. На её светлом лице немного выделялись розовые аккуратные губы, что сдержано улыбались, аккуратный ровный нос и живые голубые глаза, в которых можно было увидеть радостное спокойствие в её душе. Светлые, почти что белые, волосы были убраны… Интересно, почему отец сказал слугам убрать этот портрет? Из-за того, что мальчик часто рассматривал его? С этой мыслью ребёнок вновь обратил свой взгляд к окну, за которым так же оставалась улица, правда уже не пустая. Из-за угла одного из домов показался небольшой кэб, чёрный в ночной тьме, с неспешно идущей лошадью, кажется, в сторону дома, где был маленький наблюдатель. Бледные губы мальчишки растянулись в радостной улыбке, а в карих глазах мелькнул огонёк детской радости. Он не зря ждал так долго! Кэб наверняка остановится у дома, чтобы пассажир мог спокойно выйти… Отвернувшись, ребёнок направился быстрым шагом к высокой тёмной двери из гостиной, что была напротив окна. Опустив ручку вниз и потянув дверь на себя, мальчишка почувствовал, как с другой стороны дверь тоже кто-то открывает. Может быть, тот пассажир? Огонь в глазах ребёнка разгорается с новой силой при этой мысли, а с языка уже готово сорваться полное счастья: «Папа», но… Дверь открыла служанка. Не молодая женщина, в строгом платье горничной, закрывающей тело начиная от шеи и заканчивая щиколотками. Поверх чёрного платья был повязан белый фартук, а тронутые сединой волосы убраны под белый чепчик. Лицо этой дамы, бледное и спокойное, с потухшими серыми глазами, мальчишка узнал сразу — это была Эмма. Служанка, которая почему-то задерживалась допоздна, и всегда отправляла его спать, в самый неподходящий момент! Ведь если часы уже пробили девять — ни каких важных моментов, дел или простого нежелания спать быть не может. Может быть только теплая постель… — Почему ты не спишь, Генри? — прозвучал её низковатый голос, — Уже поздно, тебе пора ложиться спать. На что мальчик опускает голову, как бы соглашаясь с утверждением горничной, вместе с тем отвечая высоким голоском: — Я жду отца, Эмма. Я видел в окне кэб, это… — но не успевает мальчик закончить свою мысль, как женщина качает головой в знак отрицания. — Это не твой отец, Генри, а просто мимо проезжающий кэб. Мистер Джекилл сообщал, что сегодня он вернётся очень поздно, и возможно только к утру. Поэтому тебе стоит пойти спать, Генри, если завтра ты не хочешь показаться перед мистером Джекиллом уставшим и сонным. — вздохнула служанка, взяв в свои сухие руки детские ладони. — Но сегодня Рождество, Эмма… — расстроенно произнёс мальчик, подняв голову. В глазах уже не было того огонька, с которым тот шёл к двери. Как не было и по-детски искренней улыбки, от ожидания встретить дорого душе человека. Увидит он его только завтра… А может и не увидит. — И даже в Рождество у людей есть важные дела, Генри, которые нельзя отложить на потом. — всё так же вздохнула служанка, уже собираясь вести ребёнка спать. Тому остаётся только подчиниться, ведь не устраивать же сцен сейчас, поздним вечером? Отец наверняка действительно занят, раз не приехал домой. Как был занят и вчера, и позавчера, и неделю назад… И как… Будет занят завтра?

***

Из воспоминаний мистера Хайда вырвал вновь упавший воротник и, как следствие, холод на шее, от чего молодой человек раздражённо рывком поднял его вверх вновь. Метнув взгляд серых глаз в конец улицы, где была небольшая семейка, а теперь только пустота, джентльмен опустил руки в карманы, нащупывая в правом холодную металлическую крышку, круглой формы… Достав из кармана часы, самые обыкновенные и мало чем примечательные, и открыв лёгким движением кисти крышку, мистер нахмурил тонкие чёрные брови. Половина девятого вечера… Поздновато… — Чёртовы прохожие… Погулять не дали спокойно… — ещё раз обругал людей из самого начала своей прогулки Хайд, захлопнув крышку часов, и быстрым шагом направляясь домой. Уже иным путём. Прямо, до конца улицы, после чего поворот, и мистер оказывается уже на другой улочке. Более чистая, чуть более светлая, благодаря нескольким фонарям, всё так же со снегом, однако без толп людей. Вместо ярких витрин, украшенных к празднику, обычные будничные. Превосходно. Молодого мистера ничто не отвлекало от его пути домой, никакое мерцание в глаза, раздражающий гул от человеческой толпы… Разве что подвернулся под руку какой-то мужчина, нечаянно, а может и специально, задетый мистером Хайдом, от которого в спину последнего полетели проклятия… Но мистер уже не слушал. Главное — это добраться до дома, не порвав надоевшего падать воротника пальто…