Рождество

— Простите, мисс! — произносит молодой джентльмен, случайно задев в толпе какую-то девушку, тут же спешно покидая ступени небольшого магазинчика, ярко сверкавшего за спиной, украшенный к празднику. Лицо обжигает холодное дыхание зимней улицы, а под ногами раздаётся лёгкий хруст снега, что искрится в огнях нарядных витрин, из которых, кажется, полностью состояла эта улица. Их свет совсем не бьёт в глаза, только рассеивает ночную тень, не более. Снег хрустит не только под ботинками джентльмена, что досадно опустил голову, смотря в землю, убрав руки в карманы своего зимнего плаща. Везде стоит этот снежный хруст, от десятков людей на этой улице, что сегодня, в канун праздника, просто гуляли… Улыбались, тихо разговаривая друг с другом, от чего там и здесь стоял лёгкий гул, вечный спутник Лондона — не стихающий шум… И только молодой мужчина, идущий в одиночку прочь от небольшого магазинчика с аккуратными фарфоровыми сервизами, выставленными на витринах, не очень радовался. Чуть взъерошеные волосы, застёгнутый на все пуговицы плащ, опрятного вида брюки и ботинки — неизменный образ Ричарда Энфилда зимой. Обыкновенно он был счастлив — добрая улыбка редко покидала его молодое, чуть округлое, лицо. Редко его золотистые, немного не типичные, глаза покидала уверенность. Но сегодня — взгляд его был тяжёл, в очах плескалась тоска… Сегодня канун Рождества… Праздника, когда вся семья собирается вместе, проводит вечер за тихим празднованием, обмениваясь подарками… Милый семейный праздник, что же печалило молодого джентльмена? Тот факт, что семьи Ричард за свою не долгую жизнь в, без малого, треть века так и не завёл, его мало волновал. Не хотелось связывать себя обязательствами брака, которые неизбежно утащили бы его на дно жизни, превратив каждый божий день в обыкновенную рутину. И совершенно никаких прогулок по вечерним улицам Лондона, залитых тьмой от надвигающейся ночи и прохладой… Где кожу обжигает влажным воздухом, а мысли осознанием, что за каждым поворотом его потенциально поджидает чья-то тень… От чего кровь пульсирует в венах, сердце бьётся под рёбрами будто язычок колокола, а кончики пальцев чуть покалывает… Никаких мимолётных романов, с миловидными мисс, каждая из которых напоминает нежный цветок в огромном саду, до стебля, чашечки и лепестков которого мягко касаются пальцы, чтобы сорвать в качестве украшения… Работа, дом, семья — вот что будет вместо свободы у джентльмена. Родителей у этого юноши уже давно не было. Мать он помнил плохо, та скончалась, когда мальчишка только учился в закрытом пансионе для мальчиков. «Сгорела в болезни» — как написал раздосадованному юному Ричарду отец. И вскоре сам оставил этот мир, после возвращения сына домой. Оставался только кузен, нотариус мистер Аттерсон, для которого джентльмен так усердно искал подарок… Идею ему подсказали сами обстоятельства — в начале декабря у нотариуса разбился любимы чайник, что на протяжении долгих лет надёжно служил своему хозяину. «Эх… Чайник хороший был… Сколько себя помню, как не прийдёшь в гости — он всегда был заварен… Всегда стоял на столике у камина…» — подумал Энфилд, всё сильнее отдаляясь от шумных улиц… В тишину… В темноту.

***

Тёмная гостиная встретила юношу тёплым дыханием дома и медным светом пламени камина. Выложенный каменной палаткой пол был покрыт большим бледно-бордовым ковром, с замысловатым узором, что едва-ли виднелся в свете огня. Обшитые досками стены были заставлены по правой стене шкафами с книгами и винами, смотрящих на посетителя через прозрачное стекло дверцы.По левую стену, чуть в тени, пристроился стол, где на небольшой подставке устроилась раскрытая книга, чёрное узкое перо, оставленное в чернильнице и растаявшая на половину свеча. Напротив же входа расположился большой выложенный кирпичом камин, ярко пылающий от недавно положенных в него сухих поленьев, в чьей трубе гулко выл ветер, время от времени. На его полке расположилось два подсвечника с тремя свечами, что медленно роняли свои парафиновые слёзы от огня. Посреди комнаты стояли два обитых бордовым сукном кресла, аккуратно придвинутые к небольшому квадратному столику, тёмного дерева, на котором стоял фарфоровый белый чайник. — Добрый день, мистер Аттерсон, — говорит стоящий на пороге гостиной юный Ричард Энфилд — двадцатилетний выпускник пансиона, покинувший его стены чуть меньше года назад. Серый пиджак, брюки и белая рубашка хорошо сидят на его атлетическом теле, прекрасно выделяя плечи и грудную клеть, сочетаясь с его золотыми глазами на бледном лице, и чуть взъерошенной копной непослушных волос. И сколько бы тот не укладывал их всю свою жизнь — те никак не желали оставаться аккуратно причёсаными, совсем как у мистера Энфилда старшего. Мир ему. — Добрый вечер, Энфилд, — приветствует его Габриэль Джон Аттерсон, только что отложивший работу ради отдыха, о чём свидетельствовал документ на столе в тени, где ещё поблёскивали чернила. Уже не столь молодой нотариус не изменял своим вкусам в одежде: прежний пиджак горчичного цвета, строгая белая рубашка, лишённая заломов и стрелок, галстук, ровные тёмные брюки и ботинки. Его лицо уже тронул возраст, оставив в уголках золотистых глаз, подобным старой бумаге, и тонких сухих губ лёгкие морщинки, а в тёмно-каштановых волосах редкие проблески седины, которые пока что не тронули его усы. Какой бы ни была бездна времени между кузенами, мистер Аттерсон не был против общества Ричарда Энфилда, в силу своей молодости бодрого и весёлого, уж сколько помнил его нотариус. Очень редок был день, когда младшего из родственников можно было заметить в скверном расположении духа, без огонька юношеской энергии в глазах и без сдержанной улыбки. От чего это оживление молодости несколько разбавляло остепенённость жизни нотариуса. — Аттерсон, — произносит Ричард, слегка приглушив голос, достав из кармана пиджака небольшой конверт, запечатанный сургучом, — Скоро светлый праздник Рождества. — чуть улыбается он, — И я хотел бы пригласить вас отпраздновать его вместе. — вот только глаза его оставались такими же, не улыбнувшись вместе с остальным лицом. Нотариус останавливает взгляд на приглашении. За этот без малого год, Ричард то и дело являлся ему — на дом, чтобы поговорить, на прогулке, как случайно встреченный прохожий. Особенно после скоропостижной смерти Энфилда старшего, когда все хлопоты о похоронах легли на плечи недавно вышедшего в свет юнца. Отказ станет неприятным сюрпризом для молодого джентльмена, оставленного на попечение судьбы и собственных сил. — Я буду рад, Энфилд, — кратко отвечает нотариус, взяв из рук кузена конверт, от чего глаза гостя наполнились искрами счастья, а лёгкая улыбка ползёт по лицу и дальше, на мгновение обнажив ровный ряд белых зубов. На том Ричард мог бы идти домой, только от камина вновь донёсся протяжный вой ветра, от чего мистер Аттерсон ненароком бросил взгляд в окно. Обыкновенно видная церковь за окном сейчас была едва-ли различима из-за ветра и снега. Как бы юный Энфилд не заплутал в такую погоду… И вообще дошёл бы домой. — Однако, на улице метель. Останетесь, обождите бурю. — предложил нотариус, отложив письмо на небольшой стол, к прочим документам, отходя к камину, укладывая на спинку кресла руки. — Я буду вам благодарен, кузен. — роняет Энфилд и проходит следом за нотариусом, обращая внимание на белый фарфоровый чайник. Абсолютно белый, чем-то напоминающий вытянутый вверх конус, с аккуратно срезанной верхушкой, служащей ему крышкой, помещённой, как сердцевина цветка, меж подобия четырёх маленьких лепестков. От нижней части чайника, как изящная лебединая шея, шёл носик. С другой же стороны, от самого низа и почти до крышки, изогнулась аккуратная ручка. Без лишней вычурности, в виде росписи или других деталей. Когда двое джентльменов уже были в креслах, в небольших фарфоровых чашках, под стать чайнику, оказавшемуся достаточно увесистым, уже был налит тёмный, с бронзовым отливом, чай, от которого шёл терпкий аромат, вместе с паром поднимающийся вверх. В глазах юного Ричарда поблёскивает огонёк радостного спокойствия, от предложения старшего кузена переждать непогоду у него… Ведь так не хотелось возвращаться домой, где тишина была его единственным собеседником, да воющий ветер в трубе дымохода. Где веет холодом от каждой стены, и даже в собственной комнате юноша не ощущает уюта… И только в этой гостиной, где мягко горит огонь в камине, в воздухе разлит аромат чая, а рядом — единственный близкий человек, младший кузен не чувствует себя одиноким…

***

«И как бы я не посещал Аттерсона, этот чайник всегда стоял на том же месте…» — подумал Ричард Энфилд, — «Кроме последнего визита. Габриэль тогда был расстроен… Как только можно было бестолковой горничной уронить чайник? И не какой-либо другой, а именно этот!» От мыслей мужчину отвлекло ощущение, как подошва ботинок начала скользить по дороге, от чего тот дёргается, и застывает на месте, оглядываясь по сторонам. Мерцающая в праздничных огнях улица осталась далеко позади, вместе с хрустом снега гулом разговоров и толпой людей. Теперь, Ричарда окружал ночной мрак, рассеиваемый несколькими тусклыми фонарями. Обыкновенные тёмные витрины лавочек с самым разным наполнением, где сейчас был погашен свет, и в тёмном стекле отражался свет фонаря. Улица, укрытая тонким слоем льда, сверкающего от немногочисленных источников света, и слоем грязного, чёрного от угольной пыли, снегом. В конце улицы, по разные её стороны, слабо мерцали два окошка. «Ещё открыты лавки?» — думает мужчина, чуть прищурившись, чтобы увидеть хоть какую-нибудь вывеску или человека рядом со светящейся, наверное, витриной. Но ничего из этого не было. Только пустая улица в слабом свете фонарей. «Поглядим, что это… Вроде бы благополучный район города,» — рассуждает Ричард, двинувшись с места в сторону двух светящихся, наверное, витрин, ибо все первые этажи на улице имели какую-нибудь лавочку или магазинчик на первом этаже. «Надеюсь, что моя догадка окажется верной,» — проходит очередной фонарь Энфилд, уже в состоянии рассмотреть окошки лучше, — «И я не столкнусь с хулиганом или блудницей». Оказавшись в конце улицы, Ричарду предстаёт те две лавки, что находились почти друг на против друга. Одна неясно с чем, ибо свет нескольких свечей внутри помещения не позволял рассмотреть внутреннюю часть строения, однако был прекрасно виден со стороны улицы. Вторая же освещалась гораздо лучше, видимо, газовыми рожками, от чего молодой человек мог разглядеть наполнение помещения. Расставленные по стенам тёмные шкафы были наполнены какими-то рамками, небольшими картинами, кои обычно ставят на каминную полку или стол, чтобы хоть несколько заполнить пустоту на них, различные статуэтки, и прочие безделушки, которые покупают для «создания погоды». И так бы Ричард прошёл мимо этой лавочки, если бы взгляд молодого джентльмена не зацепил бы белый чайник. Почти что белоснежный… Та же форма конуса, кажется та же крышка… Похож на тот, что у мистера Аттерсона… «А если они окажутся одинаковыми?» — мелькнула мысль в голове, от чего мужчина тут же подошёл к тёмной, вероятно тяжёлой, двери лавки. В небольшом помещении был тёмный плиточный пол, и, помимо безделушек в шкафах, показались изящные подсвечники, в виде человеческих фигур, книги, в старых переплётах, с пожелтевшими страницами, на вид — ни разу не открытыми. Но главное — белый чайник (описание чайника), что так и стоял на полке, в окружении рамок, статуэток и прочего хлама… — Вам помочь, сэр? — слышится откуда-то с боку, от чего Энфилд отвлекается от находки на источник звука — за массивным прилавком стоял сухенький старик, в выцветшем сером пиджаке и рубашке, очками с толстыми стёклами. Лицо его, испещеренное возрастными морщинами, устало улыбалось новому посетителю, пусть и сильно припозднившемуся. Но не успевает Энфилд сказать и слова, как старик выходит из-за своего места, подходя к шкафу с чайником и беря его в свои высохшие руки, со скрюченными пальцами: — Вижу, вас заинтересовал этот чайник, мистер. Не плохой выбор. Такие чайники делались на заказ в своё время! — старик аккуратно снял крышку с чайника, оставляя её на полку, — Ах, чудные тридцать лет назад их было, конечно, побольше… Но вскоре стали выпускать куда более интересные чайники, более причудливой формы и покрытые росписью… А эти белые и простенькие ушли в прошлое… Хотя, какое прошлое? Ведь это так недавно, всего тридцать лет назад, мистер! — пожилой мужчина вдруг отставил на полку и чайник, поправляя очки, самозабвенно продолжая, даже не обращая внимания на несколько озадаченное таким оживлением лицо Ричарда: — Всего-то тридцать, а будто бы это было вчера, сэр! Эх, время с возрастом так быстро летит, что вы и не успеваете следить за тем, как месяцы сменяют друг друга, а за ними и годы… А впрочем… — опустил плечи он, сделавшись каким-то даже печальным, взяв с полки оставленный ранее чайник. «Видимо, сюда редко заходят, раз этот мистер так разговорчив…» — думает Ричард, смотря, как старичок шаркающей походкой идёт обратно к своему месту, ставя на прилавок фарфоровый чайник. — Я готов купить его. — произносит молодой джентльмен, опустив руку в карман плаща, где лежал кошелёк. — Прекрасно, — всё так же несколько грустно вздыхает лавочник, доставая откуда-то из-под тёмного прилавка небольшую коробку, в которую укладывает предмет сервиза, укрывая его крышкой, — Десять фунтов. Чуть улыбнувшись уголками губ, молодой человек кладёт на прилавок названную сумму и забирает коробку своими бледными руками. — До свидания. — с улыбкой говорит Энфилд, направляясь с небольшой коробкой к двери, — Счастливого Рождества! За спиной слышится то же пожелание от старичка, однако молодой человек уже не обращает на него внимания — оно остаётся где-то за дверью. И вновь перед Ричардом пустая улица, дышащая холодом прямо в лицо, освещённая только несколькими фонарями. Только перед одной из лавочек, как раз той, в которой было темно и Энфилд не мог заглянуть внутрь, отряхивая с плеч грязный снег, сыпал проклятия приземистый, сгорбленный человек, смотря куда-то дальше по улице, на стремительно уходящую во тьму фигуру. Однако, нет времени рассматривать бранящих прохожих людей — совсем скоро праздник… Потому, оставив истеричного на улице, джентльмен поспешил удалиться прочь, неся в руках заветную коробку — он ещё успеет дойти с ней до Гон-стрит… Главное не упасть на льду.