Рождество

Холод неприятно обжигает руки, вызывая покалывание где-то в кончиках пальцев. Кристально прозрачный воздух, скованный тем же морозом, сушит лёгкие при вдохе, от чего хочется хотя бы прикрыть нос ладонью, чтобы немного смягчить эффект… Но нет. Стоит только сделать это, как при выходе облачко пара осядет на лице, сильнее обжигая кожу, и забирая те крупицы тепла, что ещё остались у несчастного в этот час. Когда серп месяца скупо освещает тусклым серебряным светом серый город, от чего оставшийся кое-где не чёрный снег и лёд слегка поблёскивают, а свет далеко стоящих друг от друга фонарей, жалко пытается развеять ночную тьму, всё тем же не ярким светом… Где-то это им даже удаётся — там, выше по улицам, поближе к центру города, в сверкании витрин и шуме толп. Сегодня праздник… Сегодня тот день, когда вся семья собирается у камина или за столом, когда звучат тёплые слова и пожелания, и когда поистине можно почувствовать себя спокойно, даже радостно. Очередной год остался позади, а ты — нет. И близкие сердцу люди тоже не остались там, в пыли ушедших дней, они с тобой, здесь… А кто остался… Что ж, мир ему, и земля пухом. Вот только не у всех так. «Холод собачий…» — мысленно ругался молодой полисмен, прибавив шагу, чтоб согреться. Серая полицейская форма, пусть и шерстяная, конечно грела молодого мужчину, но холод, тем не менее, медленно проникал к шее, как бы полисмен не поправлял шарф, к ногам, сквозь сапоги, к рукам, сквозь перчатки. Всё это неприятно кололо сотней маленьких игол… «Терпи, Роберт, терпи… Тебе только до участка бы дойти, а там согреешься, " — говорил себе мужчина, идя, кажется, всё по одной и той же бесконечной улице — серые дома высокими стенами устремлены вверх, и дорога, покрытая чёрными льдом и снегом. Согреется, конечно… В полной тишине, быть может даже с кружкой чая, на худой конец кипятка, в руках… Конечно, ведь все коллеги уже дома! Ушли пораньше со службы, из-за праздника. Кто-то к своим семьям, кто-то к родителям… Хотя… Роберт, не ты ли поступил так же? Служба — твоя семья, и была бы домом, разреши тебе жить в участке. «Даже Карвер к своей невесте сбежал…» — помянул друга Ньюкомен. И ты сбежал. Только к своей работе, во имя утопической фантазии избавить Лондон от преступников, уродливого пятна на прекрасной Британии… Особенно пятно Сохо… Обитель нищеты, разврата и преступления, где на жалких улочках собрались самого низкого разбора лавки, с заражённой водой и едой, где худые силуэты детей жались по подъездам в старых лохмотьях, смотря голодными глазами на прохожих, где люди выходили из дома с утра, чтоб пропустить стаканчик и не замечать кошмарного окружения, и где вечно стоял смрад от дыма… И где с самого начала своей жизни проживал Роберт. И даже там, в те годы детства Ньюкомена, констебли всегда уходили раньше… Он это знал, потому что не было для ребёнка большего интереса, как вечером, притаившись у какого-нибудь угла дома, наблюдать за стражами порядка в серо-синей форме и шлемах, что день ото дня ловили карманников, да домушников… Хоть старший брат то и дело отвешивал Роберту подзатыльники за такие «слежки», мол: «Попадёшься, плохо будет!»… «Конечно, Хольт, конечно… Только не я, а ты попался на воровстве…» — вздохнул в мыслях констебль, припомнив Рождество дома, когда старший брат принёс откуда-то тушку утки… Младшие так и радовались, а брат гордился собой, что смог принести что-то хорошее в дом, к празднику… А через два дня попал в руки полиции, пытаясь стянуть, что-то у того же мясника… Под ногами хрустнул лёд, и мужчина вышел на небольшую новую улицу, где фонари почти что не горели. Серебряный свет вместо них освещал улочку, покрытую снегом… Где-то в середине улицы шли двое детей, лет семи или восьми, с хорошо различимыми рыжими волосами, даже в таком тусклом свете… «Постойте-ка…» — подумал полисмен, видя, как два детских силуэта остановились, видимо заметив его, и, к удивлению Роберта, стали тихонько подходить к полицейскому. — Мистер Ньюкомен, здравствуйте! — произнесли двое, выйдя на свет и Ньюкомен наконец разглядел детей получше. Да, рыжие волосы, живые яркие глаза, и немного потасканная тёплая одежда… Младшие из семьи Браун… — Добрый вечер, — кратко поздоровался полисмен, смотря на ребят, — Шон и Мейф. Младшие родственники старого знакомого, Алана Брауна, который приходился одинокому Роберту другом, при том сам являясь молодым человеком из крайне большой ирландской семьи, приехавших в Лондон в поисках лучшей жизни… — А где сам Алан? — спросил Ньюкомен, чуть нахмурившись. Собственно, сегодня Рождество, где такой человек, как Алан, работающий во благо семьи, даже в ущерб собственному здоровью? — Ему осталось отнести один заказ, мистер Ньюкомен. — сказала девочка, укутавшись получше в тёплую одежду, — На Болтон стрит. — И он вернётся домой. — закончил за сестру мальчишка, бросивший взгляд куда-то в конец улицы, где совсем недавно исчез скрюченный и крайне неприятной наружности джентльмен, ещё и чуть не упавший на льду. — Ясно, — кивнул мужчина, убирая руки в карманы формы, чтоб хоть чуть согреть их, — С Рождеством вас, ребятки. — И вас с Рождеством, мистер Ньюкомен! — хором сказали дети, уйдя вновь куда-то в темноту улицы… «Мистер Ньюкомен» — так Алан приучил младших называть Роберта, вместе с попытками привить детям манеры. «Болтон-стрит… Что-то знакомое…» — думает Роберт, продолжив свой путь по холодной вечерней улице. Где-то ведь было название этой улицы, было на днях. В газете, кажется было, говорилось о детском доме в том числе, и о благотворительности… Из мыслей Роберта вырвал громкий скулёж, что донёсся прямо из-за угла дома, куда полисмен только зашёл. Нет, скулил не человек, что уже несколько радовало, звук издавало животное, вероятно собака. Выйдя на очередную улицу, полисмен оказался у старенькой лавочки с разным хламом, в роде старинных шкафов или чайников, и небольшого помещения, где окна были затемнены, а у двери, всё так же поскуливая, на боку лежала собака. Конечно дворняга. Большая, с грязно-белой шерстью, снизу тела и полоской от лба до морды. Большие глаза, острые поднятые вверх уши и худые бока покрывал серый цвет, чернеющий к хребту. С её бока и спины частично отвалилась шерсть, а та что осталась промокла, и парила. — Это что же тебя так обварил? — спросил Роберт, сделав к животному несколько шагов, тут же вынув руки из карманов. На шаги в свою сторону собака только вздёрнула уши вверх, а после и повернула голову к полисмену, взглянув на него своими карими глазами, полными боли и даже обиды. Видно, выпрашивала еду, косточку или обрезки от жил… Да хоть что-то, лишь бы зиму пережить и согреться. А мясник кипяток плеснул — пускай так греется. «Не рычит…» — подумал Роберт, подойдя вплотную к собаке, глядя на несчастное животное, что само не сводило с полисмена умоляющего взгляда — хоть ты не бей. И если можешь — покорми. — У меня ничего нет, извини. — покачал головой Ньюкомен, опустив руку в карман, где были обнаружены остатки сухарей, видно не выложенных из кармана формы, — Разве что это, но не думаю, что ты такое съешь. Однако, стоит дворняге увидеть на перчатке несколько сушёных кусочков хлеба, как морда тут же утыкается в ладонь, шершавый язык слизывает это, а челюсти с характерным хрустом разгрызают. И когда ладонь остаётся пустой, животное, прижав уши к голове, вновь поднимает на Роберта глаза. Уже не такие печальные, скорее благодарные. — Тяжело тебе, — достал ещё пару сухарей мужчина, протягивая собаке, что тут же принимается их поглощать. Без ошейника, хоть и не совсем паршивая по виду. И глаза вроде бы не глупые… — Как только на мыло тебя не пустили? — спросил у голодного создания Роберт, когда ладонь снова оказалась пуста. На сей раз — совсем. И не получив вновь сухарей, собака негодующим взглядом уставилась на Ньюкомена, что поднялся на ноги, собираясь уходить. Еда ведь закончилась, больше нечего дать, а ему ещё в участок идти. Правда под ожидающий взгляд этого делать совсем не хотелось… — Извини, это всё, что было. Прощай. — будто бы оправдывается полисмен, отходя от собаки, направляясь дальше по улице, спрятав руки под одежду. Участок ведь совсем рядом, рукой подать, меньше десяти минут идти! А там и погреться можно, и с мыслями собраться в тишине, а не под стук собственных сапог о лёд и дорогу, гул города где-то на других улицах и покалывания мороза… Клац, клац… Клац по льду, клац… Обернувшись на странный звук, Роберт увидел всю ту же дворняжку, что шла за ним по пятам, уже даже весело, а может от мороза, помахивая хвостом, не смотря на всё так же обвареный, и наверняка болящий, бок… Глаза собаки любопытно блестели, поглядывая на полисмена, а уши, верно от холода, чуть подрагивали. «Есть наверное хочет…» — предположил Ньюкомен, чуть ёжась от холода, как и его спутник. Или спутница. — Ладно, идём. Беспризорник… — хмыкнул он, отвернувшись от собаки и направившись далее к участку. Да, да, беспризорник. Без ошейника, без хозяина или семьи… Бродяга, иными словами… Худая, голодная, замёрзшая, побитая жизнью, уж явно не подходило к этой картине слово «шарик». Она ведь не круглая, не упитанная… — Как бы тебя накормить… — обронил полисмен, уже подходя к полицейскому участку, и всё ещё наблюдая собаку рядом. Не отстала ведь… Впереди возвышалось внушительного вида здание, тёмное от угольной пыли, обыкновенно летающей в воздухе, готического вида, да как и весь город. С не большими окнами, печально тёмными, и будто покинутое, ждало оно последнего полисмена: Роберта. У массивных дверей мужчина остановился, взглянув на дворняжку, что замерла в паре метров от входа, недоверчиво глядя на здание в целом. «Неужто лондонской полиции даже собаки не доверяют?» — подумал Ньюкомен, взявшись за ручку двери, слегка приоткрывая её и выпуская из комнаты тёплый воздух, что долетел до животного, внезапно дрогнувшего и вытянувшегося вперёд… Будто нюхая воздух. — Иди сюда, — кивнул вглубь проёма Роберт, всё ещё наблюдая недоверие собаки, едва-ли сделавшей шаги к заветному теплу, — Ну иди, иди. После чего, принюхавшись ещё, дворняга быстро пробегает внутрь, и за спиной её, как и за полисменом, закрывается дверь.