i won't feel ashamed, mother

У нежити говорить о прошлом не принято — никто, конечно, не запретит тебе сесть на ступеньку и рассказать случайному собеседнику, кем ты был раньше, но… зачем? Едва ли многое о тебе сообщит то, что происходило в совсем другом мире, а значит и с совсем другим человеком. Леонхард уже не человек и даже не немёртвый; приспосабливаясь к новому, он растерял остатки того, чем когда-то являлся. Вышивка на тщательно выдубленной коже одеяний и благородное серебро маски и пластин на одной из перчаток напоминают о происхождении, которое не объясняет ничего: сам он видел и тянущихся к чтению и музыке рабов и горожан, и пустоголовых членов высшего общества. Так стоит ли много вспоминать о том, что ничего о нём не говорит?.. Впрочем, «ничего» — всё-таки слишком грубо. Прошлое объясняет шрамы, от которых Леонхард долго желал избавиться. Избавления от которых искал, ступая к землям королевств, централизующих мироздание — к землям, что теперь зовутся Лотриком и к землям, на которых он не был рожден и не жил, когда его существование ещё могло называться жизнью хоть в каком-нибудь из смыслов. Прошлое повествовало, отчего Леонхард стал уродливым. Прошлое объясняло, почему тот рыжий мальчишка, найдя на теле знак тьмы, решил, что истинное умервщление через самопожертвование, свойственное детям королевских семей — недурная идея. То, что помнит Леонхард… это то, чего ему достаточно для вынесения вердикта лишь о нынешних местонахождении и физической форме существования. Получил шрамы. Был недостойным. Умер. Воскрес — с меткой. Стиснул зубы. Пошёл исправлять жизнь смертью. Был отвержен, ведь вновь оказался недостойным — был отвержен, чтобы очнуться у обрыва цивилизации, у скончания времён… и обронить шипящий выдох в собственное кривое отражение в грязной луже: раз для него смерти нет, пусть для него будет перерождение — метаморфоза сколопендры в разноцветном коконе бабочки. Потом он нашёл перерождение… и от него отказался. И причины — есть. И причины — нынешнее, а не выблеванное в очередной раз прошлой жизнью на коленки пепельной остывшей фигурки. Не вопреки былому, но благодаря адаптации к нынешнему Леонхард есть тот, кем является: скользкий хитрый ублюдок, готовый вырвать язык любому, кто в живом виде не представляет ценности для него и его госпожи. Его мир нынче истинно содержится лишь в самом укромно скрытом зале Храма Глубин. Всё остальное есть лишь почва, к которой тянутся корни изящного древа Перерождения. Пальцы Матери дотянутся всюду, и его существование лишь подтверждает данную закономерность. … всё это — приспособление к настоящему. О другом цикле и несколько ином Леонхарде речи не идёт никоим образом. Всё, что он хочет помнить, — имя, знания и герменевтика опровержения вокруг добродетели Пламени. Всё из перечисленного у него есть. И ему этого — местами прерывистого, как картинка на затёртой открытке, принадлежной совсем иным королевству и времени — достаточно.