i won't feel ashamed, mother

Дорогой Олдрик, у Леонхарда к тебе есть совсем небольшой — короткий — разговор. Дорогой Олдрик, ты — единственный, о чьей смерти в границах своего осколка реальности Леонхард вообще беспокоится, посему прими к сведению: к тебе идут; идут по распавшемуся кафелю, разрезая глотки тем, кто во имя тебя несёт тёмную службу. И Леонхарда совершенно не волнует, что тяга ко тьме и к Бездне в его душе и в сгнивших душах клириков совпадает, потому что единственное, что волнует Леонхарда — это Розария. … ох, ладно. Пожалуй, это звучит слишком высокопарно. Пожалуй, это даже немного лживо, потому что этот уродливый мальчишка совсем не такой поверхностный кретин, коим может показаться. Смерть Олдрика для него не более чем жест, отражающий его желание защитить прекрасную Богиню, но нет истинной виновности в уродливой массе, с трудом тянущей леской сквозь жир собственные мысли — не вытягивающей из них ничего более существенного, чем «Эра Глубокого Моря». Конечно-конечно, безусловно, можно сколь угодно разглагольствовать про образованность, интеллигентность и нацеленность на утопию со стороны растерявшего рассудок чудовища, но… едва ли оно оттого перестаёт быть растерявшим рассудок чудовищем. Леонхарду поговаривали, что Олдрик ещё очень неплохо мыслит. Леонхард не верит. Да и… даже если бы верил: неужели вы не видите истинный корень зла? Истинный корень зла не в разрушенной плитке, не в опустошённых клириках, не в уродливой вонючей массе, способной поглотить любого, кто отсупился. Истинный корень зла прорастает в Холодной Долине. Леонхард, в чьей серебряной маске застыло отражение иритилльской луны; Леонхард, в чьих ушах застыло: и имя тебе — Иритилл, бродит с молитвами по месту, правителем коего является Понтифик Саливан. Леонхард знал далеко не всё, но много большее, чем другие. Он слушал чужие разговоры, бродил по архивам и пытался распознать хоть что-нибудь в размеренном — и слегка прерывистом — дыхании прекрасной Богини. У Леонхарда было достаточно оснований для выводов о прямой причастности Саливана к тому, что Розария была сокрыта в самом потаённом уголке Храма Глубин; к тому, что она могла быть скормлена Олдрику и к тому, что Верные ему забросали дверь в её спальню топорами, кинжалами и копьями. Бесспорно, ещё одного бога пожрать тот не отказался бы. Бесспорно, впрочем, и то, что едва ли отправная точка этого не Ариандель и вышедший оттуда чародей, желавший изменить мир — и изменивший его. Леонхард согласен с изменениями, но благодарить не будет. Понтифик Саливан желал убить его прекрасную Богиню, и это случай, в котором Леонхарду абсолютно плевать на причинно-следственные связи. Посему начнём заново. Дорогой Понтифик Саливан, к тебе гость. У гостя есть небольшой — короткий — разговор, к которому не нужно слов; для подобных разговоров всегда хватало клинков и чар. Ты не знаешь, почему этот негорящий пришёл именно к тебе, да и едва ли знание даст тебе хоть что-нибудь. Ты человек — человек ли? был ли таковым? — образованный, а посему наверняка знаешь, что не каждое знание может пригодиться в жизни или, тем уж более, перед смертью. И когда Леонхард ступал на зеркально чистые полы иритилльского Собора, когда маска из серебра отражала заместо луны сияние витиеватых витражей, а привычное злобное отчаяние клубилось внутри невозжжённым пеплом… когда Леонхард пришёл — он пришёл совсем не к Повелителю Пепла. Он пришёл к корню зла. Это был маленький и очень болезненный танец со злом, с котором он, сложись всё иначе, мог бы быть солидарен. Когда Леонхард, без руки, ослеплённый вовсе и едва ли не с кровавой пеной изо рта свалился у костра, выросшего узелком завихрённой реальности прямо под сводами собора, он совсем не думал, что скажет после. Он знал, что пойдёт после к Олдрику, но не чувствовал к нему той же отчаянной злобы, того же необузданного — хлеще вашего проклятого, ха-ха, Пламени — рвения уничтожить, чтобы защитить. Он позволял телу медленно восстанавливаться у костра, мутируя из разорванного в целое. Он думал, как он скажет Богине: «Я убил того, кто начал гонения на вас, моя Госпожа», — и как не будет ждать ответа, как не будет желать благодарности за исполненный долг. Но он, пожалуй, скажет на всякий случай: да, конечно, Олдрик просто ужасен, и он чуть не пожрал мой бледный восхитительный свет. Да-да, конечно. Олдрик просто ужасен.