Сванте, который нигде не успел

      Микко посмотрел на снег, на небо, снова на снег и, не заметив разницы, усиленно заморгал. Лысые деревья сделались неестественно четкими и засверкали синими отсветами по левому краю. Любимое дело стало тягостным мучением временем, а любимые люди рядом вызывали только раздражение.       — Сванте, возьми Микко на руки!       Микко стоял на вершине холма, держа в руках веревку от старых деревянных санок, рядом — отец, мать и брат, которых нужно было на людях со скрипом зубов от неловкости называть «папочка, мамочка и Сванте». Против он ничего не имел, но отчего-то чувствовал себя неуютно, когда знал, что другие думают, что у него все слишком хорошо.       — Мы так упадем, — Сванте недоверчиво посмотрел на санки. Кажется, на них катался еще отец, потому что ничем иным нельзя было объяснить его нездоровую привязанность к ним. Микко уже второй год просил надувные, но отец отказывал, говоря о том, что они небезопасны. Беспокойство за его жизнь и здоровье порой доводило мальчика до бешенства, потому как звучало не как беспокойство, а как абсурдное недоверие. Да что уж говорить, если ему даже не разрешали без старшего брата съехать с высокой горки!       — Ну мам, ну я уже большой! — говорил с ним отец, но обращался Микко всегда к матери. Ингрид, будучи мудрой женщиной с, казалось, бесконечным терпением, не отказывалась быть посредником между своим мужем и детьми.       — Вырастешь как я — будешь большой, — Сванте уселся на санки и пошатал их из стороны в сторону. Вроде крепкие, — иди на руки, попробуем.       — Я тебя сам через год подниму, веточка! — Микко пытался свести злость в шутку — получалось плохо, благо этого не видел никто, кроме его брата.       — Главное, чтоб не бревно.       — Сванте! — отец грозно нахмурился, глядя на старшего. Тот только неловко усмехнулся, продолжая шатать санки.       — А что он такого сказал?       — Ничего. Иди катайся.       Микко посмотрел на мать. Та виновато пожала плечами и указала взглядом на отца. Мальчик, чтобы не чувствовать себя глупым, и правда решил забыть.       — Поехали, давай, — Сванте подмигнул брату, невзначай кивая на скрытый за деревьями соседний склон. Знал, что нельзя говорить Микко «не бойся» и пару раз буквально спасал ему этим жизнь. Он, как считал сам Микко, был его единственной родственной душой, возможно, потому что пока что он не успел достать его всем тем, чем обычно доставал родителей. Прошлогодние 16 лет — это было еще мало, потому что ему самому через четыре года будет 16, а вот 17 — это уже почти 18, пора начинать говорить с ним, как со взрослым. Страшно было, страшнее, чем смотреть в речку.       — А что ты такого сказал?       — Ничего, — Сванте смутился, — что-то из области интересов противных подростков.       — Но ты же не как они, — Микко напряженно замер, вцепившись пальцами в ручки санок. Сванте был очень хорош тем, что не похож был на противных подростков, которых показывали в кино по телеку: он вообще рос как-то очень плавно, тихо и никого этим не напрягая. Микко хотел так же, но создавал кучу проблем тут же, как открывал рот на темы, не относящиеся к вопросу школы и погоды за окном.       — Не как. Но я знаю их со стороны, в интернете переписывались, — чтобы хоть как-то сгладить неудобный разговор, Сванте оттолкнулся ногами от снега и они поехали вниз.       Интернет был для Микко чем-то заоблачным, и он только тихо позавидовал, прежде чем дух захватило от того, что санки рухнули вниз по склону. На горячие щёки лип мелкий иней, по левую сторону рябили лысые деревья. В глазах двоилось синими отсветами. Сванте схватил его за шарф, почувствовав, что Микко начал съезжать с его колен.       — Ты чего?! — Сванте затормозил сапогами о снег, поднимая ледяную пыль. Микко всё-таки скатился с санок и упал на колени, пристально смотря куда-то налево, за лес.       Пыльные угли в груди тлели столько, сколько он себя помнил, а сейчас начали разгораться в пожар. Микко не знал, почему: все двенадцать лет его жизни каждый год был похож на предыдущий, но отчего-то эта зима была так невыносима, что хотелось разорвать себе грудь прямо руками, вытащить сердце и бросить в ледяную реку, чтобы оно перестало гореть.       Сванте боязливо обернулся. Кажется, мать махала им рукой.       — Вставай, вставай! — он подбежал к Микко и потряс за куртку, — Если не хочешь, чтобы тебя спрашивали. Давай!       Микко любил Сванте, потому что он так же ценил спрятанное. Микко было даже противно, что два года назад он пытался рассказать о своей беде всему миру, теперь же — прятался от любого её упоминания. Сванте знал, что беда есть, но не знал подробностей, пускай Микко никогда не говорил — Сванте чувствовал руками, когда обнимал его, как тлеют пыльные угли.       — Пойдём оттуда съедем! — мальчик мигом оживился, услышав откуда-то сверху неразборчивый окрик отца. Сванте взял санки за веревку и коротко кивнул.       Микко смотрел на лес.

***

      В доме пахло деревом и паклей.       Микко зажёг старую масляную лампу и принялся листать помятую тетрадь. Выведенные на листах слова оживали и скакали по комнате причудливыми тенями. Из теней на стенах вырастала тоска. Тоска разъедала, как прижатая льдом соль.       Оглядевшись по сторонам, Микко поддел ножиком паклю, вытащил небольшой пучок и положил себе в рот. Пакля была похожа на сено, которое ел Тапио, но пахла больше грустью, чем пылью.       Неподалёку Сванте что-то делал — слишком темно, чтобы зашивать штаны или читать, поэтому наверное он просто думал. Микко следил глазами за Сванте. Тот хорошо видел в темноте и часто пугал его внезапными появлениями, но совсем не видел ничего в темноте, скрывавшейся за глазами Микко.       Микко постучал пальцами по столу. Ритмично в три такта, как скакал Тапио. Стол был из грубых необработанных досок, совсем как те, из которых был сделан дом Тапио. Пальцы болели стучать, но не отвлекали от того, как болело в сердце.       Он никогда и никому не объяснял свою беду — знал, что скажут, что он просто слишком многого хочет от жизни. Тетушка Астрид говорила, что усилием воли можно перевести свое внимание на что-то другое, но чем больше Микко пытался заставить себя отвлечься с Тапио на щенков и котят, тем большее раздражение они у него вызвали, особенно когда мама говорила Сванте, что сможет подарить ему щенка. А кто даст ему посмотреть на Тапио? У Тапио у единственного было человеческое имя. Микко смотрел в его большие мудрые глаза и видел, что Тапио действительно думал как человек. Помнил, что однажды смотрел, помнил, как его туда привела мама, не предупредив, что там будет Тапио, и он его увидел. Он был не очень большой, идеальный для того, чтобы Микко было удобно за ним ухаживать, и с шерстью очень красивого цвета. Она была неоднородного бежевого цвета, который размывался ближе к его ногам, вдоль спины был яркий черный, как и шерсть на суставах, ремень. И грива, самая красивая на свете — кремовая с чёрным. Про себя Микко знал, но не говорил никому из стеснения — саврасая. «Сав-ра-са-я» — какое слово. Щерится и впивается, как острые древесные щепки.       Микко перевернул страницу и горько вздохнул. Смотреть на Тапио было мало, и даже мало было его потрогать. Даже если бы Микко дали посидеть у него на спине — стало бы только больнее. Когда-то, месяц назад, он был рад встретить чудесное создание, но сейчас — проклинал все на свете, что путь его прогулки лежал мимо несчастной фермы. Микко был слишком гордым и слишком хотел участвовать в соревнованиях по лыжам, чтобы просто ходить пешком, а потому приходилось терпеть.       — Спишь? — спросил вдруг Сванте. Микко не испугался.       — Не сплю. Думаю, — мальчик поднял глаза на огонёк и почувствовал, как тяжела на самом деле его тревога. Ты не поймёшь, насколько вокруг темно, пока не увидишь свет. Зачем он увидел Тапио?       — Хорошо, — Сванте свернул плед в рулон и, ложась на угловой диван, положил его себе под голову, — Я тоже думаю.       — Ты про что думаешь?       — Про сосны. И про то, как сделать из соседской бобины для кабеля качели, — со Сванте всегда было весело, потому что он мог из любой ерунды сделать что-то интересное. Микко так не умел и, вопреки тому, что говорили в мультиках про воображение, считал, что разглядыванием деталей занимаются только взрослые, которые уже либо везде успели, либо везде опоздали, и им теперь некуда спешить. Из-за этого Сванте даже было жалко, но брат сказать ему об этом не мог, чтобы они не страдали оба.       — Сосны… Да чего думать про твои эти сосны?       — Я не могу рассказать про сосны, про сосны надо только думать, — Сванте потянулся и вздохнул, — а ты о чём думаешь?       — Ни о чём, — ответ Микко звучал естественно, потому что он его заранее отрепетировал. Кажется, ему поверили.       — Тогда последи, чтобы лампочка не коптила.       — Ты что, спать собрался?       — Ну да.       — Поспи чуть попозже, а то я сейчас уходить буду, дверьми хлопать и тебе мешать.       Микко слез со стула и спешно принялся искать свой свитер. Ничего не видно, и почему отец не разрешал включать днём электрический свет, даже когда пасмурно?! Микко суетился и собирался, а Сванте поглядывал за ним одним глазом, будто подозревая что-то неладное.       Надо было успеть, пока не темно. Забыв завязать левый ботинок, Микко взял здесь же в углу огромной комнаты, которая была и спальней, и гостиной, и столовой, и прихожей, лыжи и палки.       — Постой! — Сванте вдруг вскочил на ноги и окликнул Микко. Тот с испугом замер. Он заметил?..       — А я… Я правда не надолго! Там нет метели, так, легкий снежок!       — Я же не папа, чтобы тебя не пустить, — Сванте пожал плечами и подошёл к антресолям. Встав на цыпочки, он достал сине-красный узорчатый шарф и протянул Микко, — надень на удачу, это же твой любимый.       Микко заулыбался и задрал голову. Сванте потрепал его по голове и принялся завязывать шарф.

***

      Микко поскользнулся на собственных лыжах и упал в сугроб. Чем больше он старался не обращать внимание на проклятое место, тем крепче оно его хватало. С каждым шагом безмолвная земля норовила схватить его и утянуть к себе.       Микко кое-как поднялся, отряхнулся от снега и напряг зрение, глядя через деревья на одиноко стоящий дом, окружённый странными пристройками и длинным деревянным забором.       Сердце заколотилось, а руки и живот свело как при лихорадке. Главное не думать. Главное не думать.       Почти пройдя мимо, мальчик развернулся и поехал через сугроб к загадочному дому. Примерно в сотне метров до забора Микко остановился и, почти плача, сжал палки и уставился на раскиданное вокруг сено. Хруст снега вдалеке не был похож на человеческие шаги. Он правда был здесь.       — Тапио… — прошептал Микко и часто заморгал. В лицо дул ветер. Микко посмотрел себе под ноги. Снег как снег, но кое-где виднелись круглые следы от… Копыт? По направлению отпечатка стрелки мальчик понял, что Тапио ушёл. Выходит, те шаги ему просто померещились.       — Тапио! — шепотом воскликнул Микко, усевшись лицом к лесу и лихорадочно вглядываясь в сумерки.       В ушах звенело. Липкий вечер — отвратительное время суток прямо перед закатом, когда он начинал особенно плохо видеть и чувствовал себя как во сне. Закат, бледный от туч, никак не хотел наступать, значит он не нарушит своё обещание маме, если немного задержится.       Вставать было очень страшно — если он сейчас поедет дальше, он прозевает Тапио. Найти в себе силы посмотреть за забор раньше было очень сложно — и вот он здесь, и вот он ни с чем. Тапио ушёл. Микко, со всхлипом вздохнув, снял варежки, зачерпнул руками плотно сбитый копытами снег и прижал к своей щеке. Должно помочь прийти в себя.       Микко вдохнул сырой свежий запах растаявшего снега и снова посмотрел на лес. Вдруг, если пойдёт — встретит Тапио?       Понимая, что уже не сможет проехать столько, сколько планировал, Микко по тому же сугробу вернулся обратно на лыжню и отправился в сторону дома.       Деревья скрипели от ветра, напоминая ржание. Уколы палок виделись как поступь копыт.       «Тапио… Почему я вообще решил, что тебя так зовут? — Микко расслабил зрение и посмотрел сквозь деревья, воображая, что рядом с ним бежал Тапио, — почему я вообще решил, что ты там живешь? Мало ли какая живность ест сено?»       Микко боялся спрашивать маму о том воспоминании, даже когда почти уверен был, что всё это ему приснилось. Но сниться оно не могло — у него на столе все ещё лежала большая еловая шишка, которую он подобрал по пути к Тапио. Маме тогда нужно было что-то взять или спросить у соседей, а соседей в их деревне, вне летнего времени, особо не наблюдалось. Остались только те, которые жили далеко с подветренной стороны холма, по которому раньше ходили странные поезда в два вагона. Мама не хотела брать Микко, но он пошёл с ней, потому что Сванте был в школе, а папа на вахте, и оставить его было не с кем, чему мальчик был только рад, с раннего детства жадный до приключений.       Кажется, это было целых семь лет назад.       «Но я же точно тебя видел… Я помню, как пахнет твоя шерсть, и звук, когда ты ходишь, и как качаешь головой… — у Микко сердце замерло и забилось быстро-быстро, отчего он едва не потерял равновесие. Успокаивайся он хоть когда-то — ужаснулся бы, насколько сильной была его собственная одержимость. Тапио был везде: в его тетради по истории, в личном дневнике, в вырезанном тайком за кроватью рисунке, в привязанной к велосипедному рулю верёвке, в висящей на дереве бочке и в овсяном печенье, — ты совсем живой, я помню. Я могу на тебя взглянуть?..»       Микко помнил, как взглянул в первый раз. Какой-то человек, чьего лица и голоса он не помнил, беседуя с мамой, заметил, как мальчик смотрит в сторону того самого деревянного загона. Мама засмеялась и была за что-то благодарна, пока Микко с удивлением наблюдал, как человек берёт в руки ремешки и идёт в загон. Он крикнул «Тапио!» и через минуту Микко увидел…       «Ты обязательно стал бы со мной дружить, так ведь? Я бы приносил тебе яблоки и украл у Сванте его расческу.» — Не выдерживая сердцебиения, Микко остановился и наклонился, опираясь на палки. Вдох. Выдох. Вдох. В три такта, как скакал Тапио. Слушая шум в ушах, в три такта, как скакал Тапио, Микко снова побежал.       Тапио не скакал, когда они впервые увиделись. Он стоял, смотрел на него большими умными глазами и выпускал из ноздрей пар. Микко протянул руку, не слушая, что так делать нельзя, и коснулся мягкой бархатной морды. Мама не разрешила снять перчатки, но Микко знал, какой Тапио мягкий и теплый, и смотрел, как смешно у него заледенели усы. Мама снова что-то говорила, и Микко внезапно подняли в воздух и он оказался на спине у Тапио.       Среди деревьев мерещился силуэт с четырьмя копытами.       «Ты бежишь со мной. Ты совсем со мной! А мы придём домой… — Микко бежал быстрее и тяжело дышал, — а мы придём домой и… И я тебя покормлю. Я дам тебе морковки… И испеку овсяное печенье!»       Вдалеке мелькнула какая-то вспышка, не похожая ни на огонь, ни на фонарь. Микко вздрогнул и обернулся. Сзади никого. Впереди откуда не возьмись выросла огромная ель и Микко в следующую секунду больно ударился прямо лицом о грубую кору. Отъехал назад, пощупал щёки, взглянул под ноги, осмотрел снег рядом — цел, и лыжи целы. Стоило Микко наклониться подобрать палки, как вспышка снова мелькнула совсем рядом, а лес в одно мгновение начал казаться чужим.       «А если бы мы гуляли пешком, я бы вел тебя без уздечки… И сплел бы тебе самое красивое ожерелье из веревок!..»       Было очень страшно. Про такое ему рассказывала мама — так люди терялись без вести. Самым главным было не сворачивать с лыжни и думать о ком-то, кто тебе очень дорог. Микко стало совестно, когда он понял, что не хочет думать ни про маму, ни про папу, ни даже про Сванте. Он ехал медленно и неловко, уставившись под ноги и боясь оборачиваться — призрачный Тапио, которого он выдумал сам, растворился в снегу, но кто-то другой пристально смотрел ему в спину.       «Я бы так любил тебя…» — Микко плакал ни то от страха, ни то от тоски, ни то от ветра. Бесконечная лыжня оборвалась ровно тогда, когда у него не осталось сил, стало светло и впереди показался дом.       Микко, утирая шарфом слёзы, бросил лыжи прямо во дворе и что есть мочи побежал внутрь. Даже от призрака можно убежать, но безмолвная земля всегда будет держать его железной хваткой.