Сванте, который нигде не успел

      Микко остановился, подышал на окоченевшие ладони и посмотрел на небо. Северные звёзды были самыми красивыми, пускай других он никогда и не видел, но звезда его сердца была на земле. На плохо вытоптанной тропинке не было ни одного фонаря, и только за ручьём на холме мелькали редкие огни окон и отблескивала от звезд крыша церкви, в которую их всех заставлял ходить отец. Мама явно скучала, всеми силами не поддерживая такую трату времени, сам Микко не знал, куда себя деть от скуки и тревоги, а Сванте просто спал прямо сидя на лавочке и прекрасно себя чувствовал. Микко хотел быть как Сванте, только живым.       У Микко в рюкзаке лежали бутерброды с сыром и учебник по математике, а ещё два килограмма тщательно вымытой с мылом моркови — сегодня снова надо было идти в школу. Сванте сегодня начинал сильно позже, и отводить его отказался, уверив родителей в том, что их младший сын уже взрослый, ответственный и самостоятельный, чему сам мальчик был несказанно рад.       До школы оставался примерно километр. Чтобы успеть, надо было развернуться назад прямо сейчас. Микко, не долго думая, развернулся.       «А если фрекен Педерсен позвонит маме? Или, ещё хуже, папе? У неё его оба телефона есть, даже рабочий…»       На душе было тяжелее, чем в рюкзаке, но на Микко давила совсем не совесть.       «Но я же никогда не прогуливал. Уроки я не посещаю со спокойной душой, много не потеряю. Страшно только, что поймают.»       Микко обходил деревню не слева, как обычно, а справа, чтобы никто не заметил. Сидя на лошади, всегда расходились левыми плечами, как писали в книгах со страшными, будто из пластилина, картинками. Глядя на них, Микко задумывался, а не было ли это всё грандиозной выдумкой, и даже не сомневался бы в этом, если бы не то, что он увидел, катаясь тогда на лыжах. Совсем настоящий Тапио оставлял совсем настоящие следы на совсем настоящем снегу.       Когда у Микко уже не гнулись ноги, он вышел к знакомому холму с заброшенной узкоколейкой. Вдалеке за забором всё ещё виднелось разбросанное сено, разбросанное не так, как было в тот раз, а ещё чуть дальше, у какой-то деревянной постройки, шевелилось что-то большое.       Микко напряг зрение. Сердце застучало и рухнуло, схватив дыхание. Мальчик почти закашлялся, но не смог даже двинуться с места. Там ходил Тапио.       В ушах звенела тишина, всё то время, как Микко воображал, как хрустит под копытами Тапио снег, чего было не слышно издалека.       Шаг, ещё шаг. Вперёд, назад. Вперёд, назад. С нечеловеческим рычанием Микко выдохнул и побежал к забору. Микко не мог разглядеть, но знал, что Тапио навострил уши.       Каким был Тапио? Тапио был умным. Тапио был красивым. Тапио был живым.       Вязко, тяжело, как во сне.       Каким был сам Микко? Микко не был.       Мальчик споткнулся последний шаг и упал грудью на заборную доску. Подняв глаза, он увидел Тапио. Он стоял в метре от него, покачивая головой, отчего на его недоуздке звенели пряжки, и этот звон так невыносимо резал по ушам, что Микко скривился, пытаясь справиться с дыханием.       — Тапио… — мальчик поднялся на ноги. Конь всё ещё стоял неподалёку, — Тапио! — Микко почти плакал. Он снял перчатки и спешно засунул себе в карман, но они всё равно выпали, прямо на то самое сено, которое и привело его к мыслям о безмолвной земле. Тапио был рядом, а безмолвная земля всё равно тянула к себе.       Тапио, кажется, подумав, что у Микко было что-то в карманах, подошёл ближе и протянул к нему морду. Микко вздрогнул.       — Ты… Я сейчас… Сейчас! — дрожащими руками Микко снял со спины рюкзак, достал оттуда морковь и протянул Тапио. Тапио забавно шлёпнул губами и откусил. Совсем по-настоящему откусил морковь, которую Микко ему принёс.       Микко стоял так около получаса, наблюдая, как шевелятся щёки Тапио, пока он жевал, и поглаживая жесткую двухцветную чёлку, в которую немного набились опилки. Все выбранные опилки Микко бережно сложил себе в карман.       — Тапио… Тебе вкусно? Ты хочешь ещё?       Конь, кажется, кивнул. Микко полез в рюкзак и обнаружил, что ещё не было. Тапио, подождав немного, покачал головой, всё так же позвякивая пряжками, и отошел на пару шагов, чтобы не смущать мальчика. Микко стоял, не зная, что ему ещё делать. Он только что потрогал Тапио.       С неба начали падать редкие тяжелые снежинки. Вдалеке заскрипела сосна. Микко поднёс руки к лицу и вдохнул ни на что не похожий запах, чтобы понять, что не приснилось.       И… Всё? Это всё то, чего он так ждал?       Микко, собираясь было уходить, посмотрел на калитку. На калитке не было замка, только щеколда с внешней стороны. Вокруг не было никого. Он думал об этом так часто, что даже не сомневался в своей затее, будто всё уже успело случиться.       На Тапио был недоуздок. На заборе висела верёвка с карабином. Один конец можно пристегнуть, второй — привязать на узел. Забор достаточно высокий, чтобы с него забраться…       У Микко перехватило дыхание. Неужели взаправду? Неужели сможет?       Отец говорил не подходить к чужим животным. Мама, когда он переспрашивал у неё, многозначительно молчала. Сванте говорил, что всё зависит от ситуации. Ситуация располагала к тому, чтобы не послушать отца.       Крадучись, не спуская при том глаз с Тапио, Микко взял верёвку. Подошёл к калитке, ещё раз огляделся. Тапио поднял голову и сделал пару шагов ему навстречу.       Микко дергал щеколду окоченевшими пальцами, повесив верёвку себе на плечо, и смотрел на Тапио, мысленно с ним разговаривая. Тапио отвечал без его участия, а Микко всё хуже слушались руки, чем сильнее он понимал, что много раз в своих мыслях вот так стоял с верёвкой на плече, пока его ждал Тапио.       — Ты как во сне… — Микко приукрашивал. Сны про Тапио ему не снились, о чём он почти до слёз жалел: сны были для тех, кто был властен над собой, а единственная власть Микко была в верёвке, которую он держал у себя на плече.       Микко всё-таки оказался по ту сторону забора. Страшно, но не от того, что Тапио мог укусить или ударить: за ними следили сотни невидимых глаз.       Сейчас или никогда.       «Я заберу тебя».       Микко боялся говорить вслух, но тянул руку к Тапио. Тапио, будто чувствуя его боль, протянул к нему морду.       «Я не могу тебя не забрать, потому что тогда мы больше не увидимся. Твои хозяева не захотят, чтобы я к тебе приходил, или будут стоять над душой.»       Тапио слушал и смотрел на мальчика печальными глазами, будто соглашаясь. Руки не слушались, карабин не расстёгивался. Плюнув, Микко, уже даже не оглядываясь, взял коня за недоуздок и замер.       «А если мама с папой узнают, что я вор? Они же узнают, и им не объяснишь, что нам вместе лучше. Я не смогу тебя спрятать так, чтобы они не узнали.»       Тапио смирно стоял напротив, уткнувшись мордой в грудь Микко. Изредка вздыхая как человек, он пожёвывал его шарф.       «У меня есть сарай. Я прошу туда ставить поменьше всего, там только мешок со старыми тряпками и запасные колёса. Я их уберу и ты будешь там жить!»       Микко держался за Тапио. Тапио смирно стоял, продолжая жевать шарф, отчего в том образовалась дыра. Микко знал, что больше не сможет радоваться одной только дыре на шарфе.       «Я всегда знал, что ты бываешь.»       Микко, наконец решившись, повернулся лицом к калитке и потянул Тапио за недоуздок. Сердце стучало быстрее, чем Микко поспевал это замечать. Тапио пошёл за ним.       Шаг, ещё шаг. Тапио фыркнул и начал тормозить. За фырканьем Тапио, Микко расслышал человеческие шаги и, отпустив коня, со всех ног бросился прочь.       «Ты же… Ты же пойдёшь за мной! Я знаю, ты пойдёшь!»       Тапио остался стоять там, где стоял. Отбежав достаточно далеко, чтобы его не заметили, Микко с разбега рухнул в сугроб и откатился за дерево. Над головой замерли черные ветки, за шиворот забивался крупный рыхлый снег, сердце всё ещё горело. Горело невыносимо, обжигая губы на выдохе горячим паром, кололось на кончиках пальцев. На кончиках пальцев всё ещё были шерстинки Тапио. Близилась весна.       Поднявшись, Микко украдкой продолжил смотреть на Тапио, схватившись руками за огромную сосну. Тапио копал что-то копытом. Микко, всхлипнув, поковырял носком ботинка снег. Лето. Сейчас должно быть лето. Чтобы не было снега, а была мокрая земля, а он вместе с Тапио копал корешки. Это должна была быть земля. Могильная земля, которой была плотно набита его преющая, как листва под снегом, голова.       С какой-то странной беспомощностью Микко протянул руку в сторону Тапио и ближе прижался к сосне. Сванте мог бы понять. Сванте был похож на дерево в лесу, у Микко не было сил самому себе объяснять, почему.       Может, он ещё сможет не испугаться спастись.

***

      По субботам мама устраивала себе выходной и домашним хозяйством командовал Сванте. Когда домашним хозяйством командовал Сванте, его можно было уговорить испечь овсяные печенья.       Микко, трижды до этого подумав, осторожно подкрался к нему со спины и уселся за стол. Сванте тут же заметил и обернулся.       — Слушай, вот. Возьми, — Микко протянул Сванте сложенный вдвое лист с нарисованным на ним голубоглазым кудрявым конём с чёрно-белой шерстью.       — Кто это? — Сванте будто бы был удивлен. Микко никогда не дарил ему таких подарков, не потому что был жадным, а потому что стеснялся.       — Твой конь, если бы у нас они были. Драмхорс! Такой же лохматый как ты.       — Какой красивый, — улыбнулся Сванте. Микко правда хорошо рисовал, но только один предмет на свете — лошадей. Особенно ему нравилось вырисовывать ноздри и длинные волоски на морде, а у этого коня ко всему прочему были густые кудрявые усы.       — И почему тебе можно не стричься, а я, понимаешь ли, буду «как лохматый беспризорник»? — мальчик вытянулся на столе, положив руки под голову, и исподлобья посмотрел на брата. Хорошо же ему жилось, не зная, как больно, когда упустил всю жизнь!       — Папа говорит, что я через лет пять возмужаю и буду похож на викинга. Или просто боится начать нас путать.       — Неправда, ты так и будешь тощим, ты на маму похож.       Сванте почти обиделся.       — А еще я умею причесываться, в отличии от некоторых. Ты же не будешь, я знаю! — он внезапно бросил ложку в миску и потрепал брата по голове. Тот вымученно, но искреннее улыбнулся.       Сванте разбил в миску яйцо и крепко задумался.       — Слушай, Микко… Прости, если сейчас напугаю, но ты в порядке?       Микко и правда испугался. Если узнает Сванте, узнают и родители, и его больше не выпустят на улицу!       — В порядке, — мальчик нервно сглотнул и схватил из ящика вторую ложку, будто это был меч.       — Ты немного… Изменился. Не в плохом смысле.       — А разве ты не слышал про переходный возраст? — ложка грохнула об стол вместе с сердцем в груди Микко. Сванте что-то знает?!       — Ерунда. Больше шумихи делают, — Сванте вдруг себя одёрнул, поздно допустив, что для Микко взросление могло быть вопросом важным и куда менее философским, чем для него.       — Они так говорят, чтобы нас поссорить. Ну, мама с папой и в школе, — Микко грызла паранойя.       — Они не хотят нам зла, — Сванте нервно обернулся и вернулся к перемешиванию теста.       — Может и не хотят. Но и добра тоже.       Микко совершенно не хотел разговаривать про родителей и пожалел, что упомянул.       — А ты… А ты куда?       — Что «куда»? — Сванте подсыпал в миску ещё овсяных хлопьев. Было в его спокойствии что-то мертвое и жуткое, но вместе с тем приятное и мягкое. Микко в последнее время стала нездорово манить красота смерти.       — Перешёл.       — Через дорогу. Там ничего интересного! — Сванте засмеялся, но тут же подумал, что его слова могли звучать как насмешка, и сделал комично-серьёзное лицо, — а что тебя беспокоит?       Микко вцепился пальцами в край стола. Скажет сейчас — и отец потащит его в церковь на выходные «очищать душу» и плакали его соревнования по лыжам. Мама осторожно предупреждала, что он может не попасть на них, если заметёт дорогу или выяснится, что для участия нужно быть записанным в какую-то спортивную секцию, но Микко не слушал, чтобы было на что отвлечься.       — Да так… Девочки! — Микко выдал настолько неправдоподобную дурь, что даже сам засмеялся. Сванте посмотрел на него через плечо и вздохнул.       — А что они? Ты с кем-то подружился?       — Да нет… Просто, интересно, как правильно их дергать за косички.       — На мне тренироваться не дам.       — А ты… Расскажи что-то про них, — Микко выкручивался как мог. Это было самое важное печенье, а Сванте его дурацкими вопросами о самочувствии всё портил!       — Ну, что рассказать… Дружил я с одной, а она со мной нет.       — По интернету?       — Нет, в школе, три года назад. Может быть я что-то тебе рассказывал.       — Я тогда слышал только как тебя мама за деньги ругает. И что значит «дружил с одной, а она со мной нет»?       Тесто в миске было похоже на могильную землю. Сверху сыпучая, внутри плотная и глинистая от трупной влаги. А ещё было волшебным, потому что Тапио ел овёс.       — Да она была дура! Хелка эта. Она придумала себе, что я её парень, а я… Ну, догадывался, но не спрашивал, — Сванте переложил тесто на доску и раскатал в пласт, — дай мне стакан.       Микко открыл полку и взял самый большой, который папа обычно брать не разрешал, говоря, что это для мужских разговоров, а они со Сванте ещё слишком маленькие. Если бы Тапио ел печенье, оно бы было большое.       — А что потом?       — А потом я радостный водил её в булочную и покупал ей сёмлы потому что так правильно. Карманные деньги, как понимаешь, стремительно утекали, а когда меня наказали, оставив без них, её любовь ко мне резко закончилась.       — Гадость, — Микко нахмурился, чувствуя искреннее отвращение к ситуации. К таким, как Тапио, обычно относились как Хелка к Сванте. А он бы его не бросил, никогда, даже если бы он не смог больше его катать. Ну и за брата было немного обидно. А ещё было невыносимо, что Тапио был чей-то.       Сванте, тем временем, вырезал стаканом будущие печенья и перекладывал на противень.       — Гадость. Причём это же, наверное, не плохо.       — Плохо, если вдруг на ней помешаешься. Вот представь: ты помешался, а она в другом городе живёт. Или хуже — ты ей не нравишься, или у неё другой есть, а вы продолжаете видеться, — Микко был близок к тому, чтобы рассказать, как всё было на самом деле, пускай через глупую выдуманную девчонку, но Сванте всё наверняка поймёт. Сванте наверняка осознает, как это страшно.       — Я бы очень хотел уметь помешиваться, но я слишком спокойный.       У Микко сердце ёкнуло. Сванте ничего не понял.       Мальчик сел на стул, поджав ноги, и уставился в пол. Какой же Сванте дурак! Как он мог просить то, за избавление от чего не жаль было отдать свою жизнь?!       — Ну, всё. Пошли тебя на бочке покачаю, — Сванте поставил печенье в духовку и довольно улыбнулся. Должны получиться вкусными.       Микко проводил противень взглядом и поймал себя на мысли, что он похож на печь крематория, после — что он этого не испугался, хотя боялся огня и смерти.       — Пошли.       Во дворе на единственной яблоне висела на двух веревках бочка, похожая на спину Тапио. Сванте сделал её тут же, как узнал про Тапио, и Микко было обидно, что он не додумался до этого сам. Даже неживое чудо у него украли.       Микко не захотел надевать тот шарф, чтобы никто не взялся его трогать, чтобы зашить. Эта дыра в шарфе была слишком похожа на ту, которая была у него в сердце, и даже, когда шарф был завязан так, как ему его завязывал Сванте, находилась там же. Сванте, будто зная, не стал настаивать.       — Ну что, как обычно? — Сванте подпрыгнул и повис на низкой ветке. Он и сам был похож на ветку, только не на яблоневую, а на сосновую.       — Нет, давай сильно. Мне надоело притворяться, — Микко залез на бочку и поймал ногами согнутые из ржавого тонкого прута стремена.       Сванте качал Микко на качелях, и иногда Микко казалось, что он играет с ним как с игрушкой. Игрушки, которые были у него самого, перестали приносить радость, только вызывая тупую боль напоминанием о том, насколько далеко на самом деле был Тапио. Вперёд, назад. Вперёд, назад. Вперёд, назад, и всё равно на месте. Всё равно под ногами окажется безмолвная земля.       — А потом ты меня покачаешь.       Микко молчал. Просто бочка. Просто насмешка.       Вдруг на крыльце появилась мама и махнула детям рукой.       — Сванте! Ну-ка дуй домой, ты чего там развел, я не поняла?!       — А что такое? — Сванте обернулся, отпустив Микко.       Из окна валил черный дым. Печенье сгорело.