Сванте, который нигде не успел

      Чувствуя, как начинает докатываться тревога быть наказанным, Сванте, попросив Чарли подвинуться, уселся в угол, обнимаясь с магнитофоном. У него особо ничего не осталось, кроме как играть в пиксельные грядки, тискать своего пса, думать над своим поведением и перебирать кучу подаренных ему кассет. Легендарный «Трансильванский голод» и «Под похоронной луной» он заслушал до дыр, единичные песни с каких-то — ставил отдельно, никогда не включая целиком, а какие-то — даже никогда не открывал. Самое время было собрать всё, что мог ему предложить этот мир.       «When the seas are rolling in When the stars are shining clear When the ghosts are howling near…»       Как-то слишком тревожно для евродэнса. А кассета наверное от Калле, Пелле же пообещал компромат на старшего, если его отпустят погулять. Если его отпустят погулять… Сванте, вопреки тому, как любил, делая вид, будто у него железная голова и нет сердца, ковыряться в самой сути самых отчаянных мыслей, отогнал от себя желание порассуждать, что было бы, если бы ему было, с кем идти бросать петарды в мусоропровод. Мысли занимал сегодняшний сон, слишком похожи разом на все приятные сны, что он уже видел. Его призрак, холод в груди, долгая дорога и осыпающиеся холмы с синеватой травой.       Сванте переставил кассету на случайную.       «Die, die, die my darling Just shut your pretty eyes…»       — Реально говонопанк, — Сванте посмотрел на Чарли. Чарли несогласно заворчал, — Хотя, будь у меня скейт…       Сколько всего могло быть у Сванте, что теперь не будет? Полицейские объяснили, что это не конец света, не крест на судьбе и не вечное чёрное пятно в биографии, но отчего-то он был уверен, что из школьника никогда не превратится в студента. Превратиться хотелось в лёгкий туман, протянуть руку к ветру, закружиться и полететь вместе с ним, смешиваясь со снежной пылью и призрачным шепотом, и чем дольше Сванте находился дома, тем больше по дому тосковал.       Стараясь не обращать внимание на мысли, он пощёлкал кассету.       «Persecution mania, driven me mad Persecution mania, tremendous dreams…»       Прикольно, но сейчас не то. Не подходит. Сванте снова переключил. «Мания преследования». Наверное, Сванте действительно страдал манией преследования. Вернее, он от неё не то, чтобы страдал, наслаждаясь тем, как сердце заходится, когда чувствуешь чей-то призрачный взгляд из-за сосны.       «…And I know I'm perverted because I want it…»       А это вообще из пятой GTA. Они с Корнем играли в неё, когда он притаскивал с собой в рюкзаке приставку: у него получались самые зрелищные дорожные боевики с полицией, военными, падением с обрыва на танке и кучей взрывов, а у Сванте пальцы кренделем начинали сворачиваться уже когда просто нужно было по заданию стрелять из тачки. Корень, казалось, любил эту игрушку больше жизни. Лукс, выходит, тоже? Почему-то в сознании Сванте все кассеты с древним музлом на свете принадлежали именно Луксу, и искать повод разубеждать себя в этом он не видел смысла. Что ещё могло быть истинным, кроме собственных мыслей? Кому нужна была эта циничная пресная правда? Ах да. Габриэль Фальк, он же самоназванный Ловец призраков, который смыслил в призраках не больше, чем его любимые альтушки в блэк метале.       Снова с заеданием щёлкнула кнопка перемотки. Сванте не смог расслышать слова, но без слов понял смысл. На заднике кассеты было подписано «Death is Mercy». В какой-то момент Хэллхорс настолько крепко задумался, что упал затылком на ковёр и уставился сквозь потолок. Стены давили. Открытое окно не давало воздуха. Песни смерти было не слышно человеческим слухом. Интересно, а кому-то будет когда-то интересно, что он слушал, когда собирался с духом умирать?       «Ты умрёшь тогда, когда напишешь свою лучшую песню.» — шептал призрачный голос, всё более болезненно походящий на его собственный. Сванте пытался вспомнить ту часть сна, которая испарилась с собачьим лаем, и почти снова чувствовал, что его хватают за руки и куда-то тянут. Чарли не нравилось, когда его хозяина хватали и куда-то тянули, и он, как-то почуяв, изо всех сил принялся будить Сванте.       — Я умру, когда напишу свою лучшую песню…       «I'm the king of a night generation I'm anything my mama don't like…»       — Эй, пиротехник, выходи обедать! — в дверь постучали и послышался задорный голос Ингрид. Сванте, непонятно чему улыбнушись, вслушивался в ненавязчивый звук удаляющихся шагов и подумывал о том, чтобы действительно выйти поесть. Мало того, что чипсы под столом закончились, а из банок от кофе уже можно было строить новый стол, так ещё и… Чёрт, это ощущение на душе нельзя было описать никак точнее, чем «я в первом классе». Будто всё стремилось вернуться туда, откуда началось.       Кое-как боязливо спустившись и усевшись за стол, Сванте смотрел на неестественно искаженные пропорции матери и невольно вспоминал свой первый год осмысленного существования. Ему было четыре, когда папа однажды позвал его на очень серьёзный разговор о том, что совсем скоро он станет старшим братом и должен будет вести себя ещё лучше, чем сейчас, чтобы быть примером для младшего. Ингрид смотрела на неестественно искажённые рассуждения Сванте, перечитывая объяснительную для полиции, и с истеричным смешком про себя отмечала, что Микко со своим старшим братом фатально поменялись ролями. Только слепому было не очевидно, что Микко прямо сейчас становился примером для Сванте.       — Рисовая каша с черничным вареньем, вот это я учудила… Не тебе! Тебе овсянка с мясом! — Ингрид задрала тарелки повыше, чтобы до них не допрыгнул тут же примчавшийся на запах еды Чарли, и поставила их на стол.       Каша правда была вкусная. Сванте, потянувшись за графином с водой, слишком резко повернул кисть и почувствовал, как противно тянуло шрам на руке. А призрачные руки… Впрочем, всё и так было понятно. Всё шло по кругу, в самых красивых и самых уродливых проявлениях. Самое уродливое проявление скоро будет бегать по дому, орать и откликаться на чужое имя.       — Раз ты у нас поэт — напиши что-нибудь тёте Астрид на день рождения, — Ингрид выдохнула с усталой улыбкой. Сванте видел — пыталась поддержать, но у него самого едва ли хватало сил, чтобы радоваться попытке помощи как той, какая была бы к месту.       — Я не пишу про живых, — пробормотал Сванте, зажевывая неловкость огромной ложкой каши. А ведь и правда — он так и не сказал ни одного красивого слова тому, кто был живым. А были ли живыми? Сванте так и не сумел рассудить об объективной культурной ценности своего творчества, но совершенно уверен был, что не желал слышать в его сторону пренебрежительных насмешек, а ничего другого в ответ он получить и не мог. «Сванте, какого хрена?»       «Такого!» — ворчал про себя Сванте, будучи не в силах выдумать достойный ответ даже когда уже лежал, глядя в потолок, и пытался отойти от происходящего. Он искренне не понимал, почему ребята тогда над ним посмеялись, но тогда сломалось что-то настолько важное, что он, падая в пропасть, сумел зацепить за что-то очень неожиданное и очень важное. Но наверное, лукавством было сказать, что неожиданное: Сванте не охотился на призраков, но всегда ждал появления своего Мертвеца.       — Не пишешь про живых… — Ингрид печально опустила глаза в тарелку, рисуя ложкой какой-то сложный узор из варенья, — понятно всё с тобой.       «За ним же уже приходили…» — тяжело думала Ингрид, вспоминая тот странный день, когда она пересаживала цветы. Цветок до сих пор стоял под лестницей и цвёл даже лучше, чем она могла устроить в меру своих садоводческих способностей, а на стене, откуда отвалился карниз, красовались четыре дыры от винтиков — стало быть, сама Ингрид не сошла с ума. Стало быть, стоило теперь пожалеть о том, что она не слушалась в детстве и смотрела в глаза лунному мальчику. А тем временем лесной мальчик всё больше и больше замыкался в себе. «Оккультный разговор», который она с ним проводила, не дал никаких результатов: Сванте вилял как уж на сковородке, будто она не говорила с ним по душам, а допрашивала. «Блэк-метал, говоришь? Ну вы там хоть веселитесь, пьёте, пляшете?» — совершенно беззлобно и с искренним интересом спрашивала Ингрид. «Да что ты, ты же знаешь, я пить не люблю, мы ничего такого не делаем и вообще они мне почти не друзья!» — отвечал Сванте, пытаясь спрятаться то за нервной улыбкой, то за короткими переговорами с Чарли. Чарли чувствовал фальшь и неодобрительно ворчал, а ещё постоянно поглядывал куда-то в угол и скулил, будто от страха.       Сванте мешал кашу, точно так же, как мешал её, когда был маленьким. Туда-сюда четырьмя петельками, чтобы получился клевер, отчего-то так смертельно тоскливо было, так холодно, когда вспоминаешь уютное тепло пятнадцатилетней давности. Как стоять у костра и вдруг прыгнуть в ледяную воду.       Под ногам улёгся беспокойный Чарли. В тарелку падали слёзы. Отчего-то Сванте вдруг вспомнил, как было хорошо. Как папа по утрам делал с ним зарядку, как они вечером бегали по траве, пиная мячик. Как водил его на болота кормить уток, как показывал ягоды и зверей в лесу. Как рисовал ему ёжиков на детском деревянном столике. Как сажал себе на руки, когда они ехали на машине, и давал рулить, и говорил, что вот он вырастет — и быстрее всех научится по-настоящему. Папа ведь не всегда был ворчливым, строгим и плохим, просто не доверял подросткам. Просто не доверял Сванте его собственное сознание и не верил, что, становясь старше, он останется собой. Разве его можно было за это судить?       Слёзы капали, и Сванте украдкой поглядывал на Ингрид. А Ингрид, лучше всех друзей-ровесников, играла с ним в лего, и они придумывали такие истории, что их сюжеты, как она сама и говорила, можно было отсылать на телевидение.       А каша становилась похожей на могильную землю.       Папа водил его кататься на пони, а до этого они заходили в магазин и покупали яблоки, чтобы его угостить. Маленькие, розовые с зеленоватыми бочками, и пахнут свежестью и сладостью. Это было раз в две недели и этого раз в две недели, чтобы погладить пушистые ушки, он ждал больше всего на свете.       Или это были не его воспоминания? Или это были не его мечты?       — Ингрид, знаешь, я наверное не хочу, — покачал головой Сванте, — возьму к себе сыр пожевать, а так не буду больше.       — Ага… — Ингрид, кажется, была в таком же состоянии, что и он, но делить его с ней не хотелось, — захочешь — ещё придёшь.       Сванте поднялся к себе и завалился на кровать. Может, ещё поспать? А для чего? Спать, чтобы пропустить время, нужно было, когда чего-то ждёшь. А чего ждал он? Наверное всё-таки ложью было, что ничего.       Вдруг раздался грохот. Сванте подбежал к окну и увидел трещину в стекле, а затем, когда чуть высунулся — прозрачно-белую макушку.       — Лукс! — Сванте распахнул окно и высунулся, щурясь от мелкого порывистого снега, — Ты что тут делаешь? Ко мне нельзя никому!       — Да я тихо, ухожу уже.       Что Сванте заметил только сейчас, Лукс вёл себя совершенно так, как обычно. Стоял нарочно непринужденно, незаметно озирался по сторонам, будто следил, не идёт ли кто — очень уместно для сложившейся ситуации и так странно — для всего остального. Мир позади Сванте стремительно разваливался в каждой своей мелкой детали, и чем усерднее он старался не смотреть назад, чтобы не потерять последнюю добрую память, тем быстрее его догонял оглушительный грохот развалин.       — Мне тебе передать надо. Лови! — Лукс достал из кармана нечто и со всех сил бросил в сторону Сванте. Сванте на половину корпуса высунулся из окна и, когда чудом поймал, понял, что это была пустая аудиокассета.       — Ухты! — Сванте на мгновение показалось, что он воспрянул духом. Лукс в ответ как-то слишком свободно улыбнулся, снова одетый как Лукс и снова, как будто это было ещё то время, когда они были не знакомы (Сванте готов был поклясться, что так всё и было!), хитро поглядывал, что-то замышляя.       — Я жду на этой плёнке что-то легендарное, — он огляделся, засунул руки в карманы и подмигнул. Сванте заулыбался, вцепившись пальцами в подоконник так, как готов был вцепиться в этот момент.       — Аве Сатанас! — прокричал он, сумев отпустить руку и показать знаменитый металитский жест.       — Аве Сатанас, Сванте.       Захрустел под ногами Лукса снег. Закрылось окно. Опустились первые ранние сумерки. Сванте смотрел сквозь стекло Луксу в спину и едва не плакал, уже даже не от того, что понимал, что они вряд ли больше увидятся, сколько от того, что, гоняясь за всем, он мог остаться ни с чем. Отчаянное «хочу домой» скреблось на душе до кровавых ран, так невыносимо, так невыносимо, что на него нападало бессильное остолбенение потерявшегося ребёнка.       Домой… А где же было это «домой»? Сванте, обняв себя руками, сел на пол, прижимаясь к едва тёплой батареи. Можно ли было знать, что твой дом где-то не здесь, если ты нигде больше и не был? Если бы этого всего не было, он бы мечтал отправиться путешествовать и с точно таким же чувством сидел в самолёте, ожидая предвзлётной кормёжки и раздачи спасательных жилетов, или что там обычно делали в самолётах, когда все уже сели, но ещё никто не полетел. А если бы он всё-таки поехал… Куда бы он поехал? Куда-то южнее, даже не в Стокгольм, а куда-нибудь в Мальмё. А оттуда в Копенгаген. Тётушка Астрид говорила, что там в парке аттракционов самые вкусные карамельные яблоки на свете и можно полетать на драконе, а ещё очень много забавных велосипедов, а на пристани не холодно даже в декабрьский ветер. Или может… Сванте утёр слёзы и принялся шарить взглядом по комнате в попытках зацепиться за что-то и выдумать, куда ещё он хотел бы поехать и вспомнить, что ему ещё что рассказывал. Может в Англию, как Алиса? А не было уже никакой Алисы, которую знал Сванте, и в Англии этой не было ничего хорошего.       Понимая, насколько вымотан попытками куда-то вписаться, Сванте лёг на бок и вытянул руки. А зачем вообще думать, куда конкретно он поедет, если можно просто поехать туда, где ему будет хорошо? Он поехал бы совсем один. И никому бы не сказал. И билеты бы брал вслепую. Слишком ясно становилось, что ему нигде не было места, и раз уж в этом мире было так тесно…       — «Я умру, когда напишу свою лучшую песню», — Сванте вздохнул, вставая с пола, включил компьютер и запустил… Как там эту программу? Габриэль скидывал и говорил, что надо поучиться делать семплы. «Семплы не семлы, чего их делать?» — решил Сванте и задвинул что-то, что хоть как-то напоминало учёбу, куда подальше, а теперь на него с вызовом смотрел архив их с некрошлюхами записей, — ну что ж, поехали. «I am an eclipsed star».

***

      — Не скажу, что я такого никогда не видел, но… — Снорре засопел и недовольно потёр усы, — как молодёжь сейчас говорит? «Никогда не было и вот опять»?       — Типа того, — хмыкнул Лукс, выбрасывая себе под ноги бутылку из-под пива. Они со Снорре сидели на скамейке в лесопарке недалеко от станции, и как обычно парнишка всеми силами старался не слишком оглядываться здесь по сторонам.       — Я честно не думаю, что это кто-то из ваших. По крайней мере, точно не кудрявый.       — У Госты своих проблем хватает, да и он даже один никуда не ходит на самом деле. Ты видел, почему.       — Да уж, улыбочка что надо… — Снорре покачал головой и вскинул брови, — Но честно он вот вообще не кажется инвалидом. Просто на своей волне, видал таких, и все с ними дружили. А сейчас… — Снорре печально ворчал, — сейчас среди тех, кто идёт против правил, внутри правила такие, что монахи обзавидуются. Чтоб всё и не всерьёз, и при этом не как «нормальные»… Тьфу.       — А кто тогда?       — Может сам? Ты хоть говорил, что он не собирался, но оно, знаешь, так… Кто лучше всех анекдоты рассказывает — тот и быстрее с крыши вниз летит. Да и вообще, мало ли в лесу случайных психов…       Снорре рассуждал, а у Лукса в голове снова начинали мелькать противно сереющие от недостатка света кадры. Пластинка. Незнакомец в шапке. Нож. Другой нож. Призрак тормозящего поезда.       Смерть Пелле ударила по Луксу сильнее, чем он предполагал, что ударит. Он видел её во снах, настолько изматывающих и реалистичных, что переставал верить самому себе.       — Я не помню, кто убил его.       Снорре не понял.       — Что это значит «не помню»? — фыркнул он, похлопывая друга по плечу, — ты либо знаешь, либо нет.       — Я не помню, убивал ли его я!       Снорре присвистнул и посмотрел на Лукса как на сумасшедшего.       — Ну ты чего, приятель? Если бы ты его убил, ты бы знал это наверняка. А ещё наверняка знаю я. Хорошо всё будет, ну. А что было — уже всё замяли, можешь выдохнуть.       Лукс явно был не согласен, но промолчал, только с животным ужасом вглядывался в лица изредка проходящих мимо людей. Все похожи. Все одинаковые. Оно везде.       — Снорре?       — Да?       Лукс крепко вцепился в друга, прижимаясь лбом к лацкану косухи.       — Ну что ты, что ты… — Снорре, казалось, сам почти плакал, тиская Лукса так, будто тот собирался уходить навсегда.       Лукс всё ещё смотрел через плечо Снорре, как легко мимо них проходили люди. Как они улыбались, болтали о своём и строили планы на завтра, а может даже на Рождество или вовсе на отпуск грядущим летом. Наверняка никто из них не жил, пугаясь каждого шороха, не изводил себя бессонницей, боясь проснуться под вой полицейских сирен.       Как в них отражалось то, что ему ещё год назад стало не суждено увидеть. Нельзя было так жить больше. Нельзя.       Лукс смотрел, и вдруг поднялся на ноги, собираясь уходить.       — Ярве, а куда ты?       На Ярве лица не было, когда он обернулся.       — Сдаваться.

***

      — Не балуйтесь, — строго пригрозил мальчишкам пальцем офицер Бергман, перебирая в свободной руке ключи от входной двери, — Габриэль за старшего. Я поехал.       Дедушку Госты сегодня утром как нарочно вызвали в участок: дежурный невнятно объяснял, что откуда-то с неба на них свалилось потенциальное раскрытие глухаря годовалой давности, да ещё и заодно с недавним убийством парнишки в лесу, а потому выйти в выходной стоило хотя бы для того, чтобы настучать дежурному по шапке за розыгрыш.       Госта проснулся, не успев лечь, Габриэль — второй раз за всё время обучения в школе решил прогулять, и оба чувствовали себя слишком близкими к забвению, чтобы не держаться вместе.       Хлопнула дверь.       — Что будем делать? — всё ещё через боль спросил Госта, цепляясь глазами за Габриэля, — может Сванте позовём?       — Сванте не пойдёт, — мрачно бросил Гостхантер, направляясь в комнату Госты.       — Почему? Я понимаю, что вы поссорились, но…       — Он под домашним арестом.       — Так если мы его позовём, он в окно вылезет и придёт! — так было даже интереснее. Госта уже предвкушал что-то эдакое, но Габриэль, вместо того, чтобы переигранно закатить глаза, только печально вздохнул.       — Под настоящим. Его не мама с папой туда посадила, а полиция.       — А почему?..       — Ты совсем не в курсе, что в нашей дыре творится? Счастливый. Сванте поджег церковь и очень тупо попался, — Габриэль направился в сторону кабинета офицера Бергмана, попутно доставая из рюкзака какие-то очень сложные бумажки.       Гостхантер уселся за стол, его приятель, брезгливо посмотрев на мягкую мебель, на пол.       — А Сванте что… Совсем всё? — Госта говорил тихо и медленно, ни то от того, что болели раны от стекла, ни то от того, что ему было до слёз грустно.       — Что значит «совсем»? — Габриэль закатил глаза, всеми силами изображая равнодушие, — как арестовали — так и выйдет.       — Нет, ну он… Всё? — Госта говорил что-то, лишенное реальной смысловой нагрузки, лишь бы не молчать. И лишь бы Габриэль послал его подальше и ушёл, потому что до страшного хотелось остаться в одиночестве. Он очень хотел снова попросить Снорре разрешить посидеть у него в гараже и попродавать всякое интересное, но его номера у него не было (в отличие от номера с того света, в подлинность которого Габриэль конечно же не поверил), а Лукс куда-то отовсюду пропал. Неужели он не смог бы работать в магазине? Габриэль хвалил его за сосредоточение, как будто это было большим достижением, но при этом говорил, что никакая помощь его нездоровой… Вернее, здоровой голове не требуется. Габриэль считал его сумасшедшим и этого не скрывал, сам Госта — не знал, как быть живым и не казаться при этом сумасшедшим. Казалось, что Госта сам себя не знал, не мог ответить ни на один вопрос о себе и даже, видя себя в зеркало, не мог составить никакого внятного впечатления. Госты будто просто не было, и мысль о том, что он сам действительно когда-то умер, была единственным, что поддерживало его существование. Впрочем, из ситуации так или иначе должен был быть какой-то выход. Либо, если он умер ещё когда-то давно, нужно было добить подселившегося в его человеческую тушу фантома, либо, если он был всё-таки жив — эту жизнь в нём, его собственную, следовало уничтожить.       Госта смотрел сквозь открытую дверь в гостиную, и чувствовал, будто находится в каком-то сюрреалистическом фильме. Дом после отъезда родителей выглядел очень пусто: в комнатах было не пыльно, все лампочки новые и обои в отличном состоянии, но жилыми выглядели только спальня Госты и кабинет дедушки. Родители, зачем-то соврав, что совсем ненадолго уедут в Германию по делам, забрали с собой всю свою мебель, и даже дедушкин шкаф, где Госта так любил прятаться, прихватили. Выйдя в гостиную, можно было попасть в никуда: деревянная коробка с большим окном и голой лампочкой без абажура, торчащей из потолка, напоминала места, откуда выносили покойников, и Госта, к своему ужасу, никакой радости от нахождения там не испытывал. За столом, за которым дедушка обычно заполнял протоколы, сидел Габриэль, и уже два часа как просил его не отвлекать. Госта держался как мог, занимая себя то чтением криминальных сводок попеременно с пособием «Как построить дом», то подсчётом сучков на вагонке, но в конечном счёте не выдержал и заговорил. Оставаться с собой наедине было слишком страшно.       — Габи… Мне тут вопрос в голову пришел…       — Щас, — он холодно смотрел в тетрадный лист, что-то записывая.       Госта снова притих, сверля его взглядом. Через пару минут Габриэль поднял глаза.       — Ну? Какой вопрос?       — Что будет, если уронить замороженный глаз с десятого этажа?       — Он будет твёрдым, — на лице у Габриэля появилось несвойственное отвращение.       — Думаешь, треснет? — Госта чувствовал себя глупо. Он должен быть самым страшным мертвецом и грозой всех скучных людишек, но, чем чаще оставался один, тем больше понимал, что лица тех, кто его видел, выражали неловкость и смех, а не ужас и восхищение.       Габриэль снова замолчал, но выдержать испытывающий взгляд чего-то ждущего от него Госты выдержать не смог.       — Давай просто… Не надо.       — Да не буду я проверять, не бойся за свои.       Габриэль выглядел так, будто его сейчас вывернет. Как вариант, от злости на глупость Госты.       — Да я знаю, что не будешь. Просто не надо.       — А если…       — Что «если»? — Габриэль резко обернулся и впился в Госту злобным взглядом, — Я занят, говори по существу.       Госта растерялся, не зная, чего бы такого выдумать.       — Я есть хочу.       — Есть? Я думал, ты на диете из крови моих одноклассников, — Габриэль усмехнулся и вернулся к делам. Госта, понимая, что внимание на него не обращают, отправился на кухню.       Наверное, правда нужно было что-то поесть, но захлебывающееся в скуке сердце отдавало неприятной тошнотой. Пища нужна была если не для ума, то точно для людей.       Госта взял нож, посмотрел на него, поиграл с отблесками на лезвии, потрогал пальцами и воткнул себе в руку. Даже не больно. Даже так он ничего не чувствует — на его руках уже не осталось живого места. Резко дернул нож вниз, без былого упоения процессом. Он правда недостаточно страдает. Все как в тумане, где не различимы ни звуки, ни запахи, ни изображения.       Плоской стороной ножа Госта собирал сочащуюся кровь и намазывал на бутерброд. Хлеб быстро впитывал влагу, становясь сырым и тяжелым, а Госта с чего-то думал, что его кровь похожа на варенье. Слишком часто спрашивали, вишневое или малиновое, когда видели его после моментов тёмных откровений.       С минуту постояв, пока его кровь медленно текла от предплечья до кончиков пальцев, Госта придумал, как сделать лучше. Взяв блюдце, он принялся массировать сверху вниз раненое запястье.       «Мясо. Просто мясо, с которого надо доить кровищу, а потом выбросить в скотомогильник.» — думал Госта, делая из слов Габриэля вполне очевидные выводы. Страданий его души было недостаточно, значит пускай будет страдание тела. Когда натекло достаточное количество крови, Госта согнул раненую руку в локте и убрал блюдце в морозилку.       Нескольких минут, что не было Габриэля, хватило, чтобы жидкость с краев успела схватиться и превратиться в густую липкую массу.       Госта успел положить размокший от старой крови хлеб в тостер за секунду до того, как в коридоре раздались шаги.       Габриэль оглядел кухню.       Хлеб в тостере подпрыгнул.       — Ну как?       — Звонил ребятам в Стокгольм. Ты же хотел концерт в столице? Будет, у жены Ингмара там какие-то знакомые, у которых в неплохом клубе недалеко от центрального вокзала парадоксальный дефицит выступающих. Правда у нас ещё нет устойчивого состава… — Габриэль вздохнул, — Вообще никого нет, но это так, мелочи временные…       Госта должен был обрадоваться, но только криво улыбнулся, думая совершенно о другом.       — Они еще услышат самую злую в мире музыку! — тон Госты звучал не менее фальшиво, чем у попсовых девочек-лесбияночек, которые пели про «вместе навсегда» и до скрипа зубов бесили Габриэля. Достав хлеб, он положил его на дощечку и принялся намазывать остывшей кровью, стоя к Гейбу спиной.       Габриэль усмехнулся, то ли заметив фальшь, то ли радуясь тому, насколько глубоко было отчаяние Госты. Главное только, чтобы оно не превратилось в безразличие.       — Я сделал тебе поесть, — Госта, слишком искренне и светло для сложившейся ситуации улыбнувшись, поставил перед Гейбом тарелку.       Габриэль посмотрел на хлеб. На нож. На руку Госты.       — Давай ты принесешь бинты и я тебя перевяжу, ладно? — он повел бровью спокойно, почти равнодушно — ему нужно было чем-то отвлечь Госту. Ничего общего с Ловцом призраков, про которого все слышали. Огонь Габриэля доставался всем, но не его мертвой птичке. Мертвая птичка летала слишком низко, чтобы превратиться в привидение.       Госта, издав звук усталого зомби, поковылял в коридор. Раз это его не впечатлило, значит сегодня не впечатлит уже ничего. Значит Габриэль прав и ему действительно не плохо. Раз это «не плохо» — значит он мог вынести всё, что угодно. Он был неуязвим.       Скейпгот почти ничего не замечал вокруг, пока Габриэль грубо натирал его руку ватой, смоченной в лежавшей в морозилке водкой. Ничего не замечал, пока не хлопнула входная дверь и не стало ясно, что Габриэль, как и обещал, ушёл за продуктами. И всё-таки было очень по-человечески обидно.       Проверив дверь и обнаружив, что его закрыли с обратной стороны, Госта отправился в дедушкин кабинет и сел за стол. Жизни ему не досталось. А смерть была вечна.       Госта глотал слёзы. Плакать он не хотел, но они текли и текли, капая на помятый лист офисной бумаги.       «Привет. Меня зовут-». Рука Госты замерла. Он очень крепко задумался, что напишет. Кто напишет. Как напишет. Надо было уйти красиво, как подобает настоящему блэкеру, как те, о ком с восхищением говорил Габриэль, вот если он не убьёт себя… Убьёт не себя — потеряет самый большой шанс на свете. Подумав, пока пытался унять дрожь в пальцах, Госта вдруг скомкал листок, выбросил, и взял из ящика новый. Только какой толк был убивать себя, если жил он чужую жизнь? Если его в этом уверял единственный человек, которого он мог назвать другом? Но блэк разве не был в том, чтобы делать все нарочно и вопреки?       «Привет. Меня зовут Госта Бергман и сегодня я умру, — Госта хотел написать красивое и серьёзное, какое всегда писал Габриэль, но выходила бесконечная чёрная ирония, за которой он прятал страх чужой насмешки над собой, — Если вы читаете это, скорее всего, я уже умер, и пришло время звонить моему деду в ментовку. Ждёт ли меня кто-то за гробом? О нет, меня не будут хоронить в гробу, — Госта страшно улыбался, чувствуя, как по плечам бегут мурашки, — настоящих блэкеров не хоронят на кладбищах. Согласитесь, никто не захочет лежать под крестом, на который ты два дня назад поссал. Вот и я не хочу. А ещё не хочу разводить соплятину про мёртвые луны, похоронный туман, вечную жизнь и всю херню — блэк не в этом, — Госта хмурился сквозь слёзы, чувствуя, что мысль уходит не туда, — Блэк в том, чтобы делать всё то же, что делают ванильные идиоты в идиотских тупых фильмах по гребному зомбоящику, просто с другого бока и честно. Блэк не терпит лицемерия, поэтому у нас у всех рваные вены. А у кого не рваные вены — у того рваная душа. У меня души нет, я продал её Сатане за то, чтобы жить чужую жизнь и умереть чужой смертью, — руки предательски дрожали, — Я бы хотел писать это по-другому, но по-другому не выходит. Никто никогда не узнает, как — по-другому. Я не вонючий панк, чтобы писать о том, что перед смертью надо оттянуться — я просто нажму на курок и… — Госта замер, склонившись над столом так, что огонь свечи едва не хватал его за волосы. Дальше не писалось, но если бросит сейчас — не допишет, по очевидным причинам, никогда. Тоскливо обернувшись на незанавешенное окно, Госта всхлипнул и подвинул лист ближе. Стук сердца больно отдавал в виски, — …и буду смеяться, чувствуя, как мне холодно от того, как из моей башки вытекают мозги. Всегда хотел попробовать сырые человеческие мозги. Больше костный. И сердце. И вены пожевать. Почувствовать, что такое чувствовать, хотя бы, мать его, так. Как я докатился до такой жизни? Понятия не имею. Я был самым обычным подростком и делал всё, что делали самые обычные подростки, а потом мне надоело стричься. Шучу, конечно. Вы все меня знаете таким, каким знаете, но меня не всегда тянуло к смерти и я закрывал глаза, видя по телеку кадры, как кого-то задавил поезд, когда мне было аж четырнадцать лет. Я не помню, когда я надломился и что случилось, но я счастлив. Знайте, что я просто, на хер, счастлив. А ещё, пользуясь случаем, хочу передать привет. Дедуля, прости, что это читаешь. Надеюсь, что не читаешь, но тебе обязательно расскажет кто-то из полиции, так что просто спасибо, что растил меня, я передам бабушке привет. Калле, я всегда хотел знать, что у тебя в голове, это реально интересно. И всегда мечтал о таких малых как Пелле и Олле, они крутые, береги их, — последние события в голове Госты будто обратились в сон. Будто Пелле не убили, будто Калле не отказался от всего, что им всем было дорого, будто над Луксом и Сванте не висела перспектива гнить за решёткой. Будто они всегда друг у друга были, — Сванте, я люблю тебя и твой скрим как у школьника-позёра, делай с этим, что хочешь. И зови меня иногда погулять, — Госта криво улыбнулся и у него дрогнула рука, — Лукс, ты крутой. Реально крутой. Я никогда не встречал никого, кто был бы сильнее тебя, потому что ты сильнее себя самого, и это круто. А ещё ты знаешь, что такое, когда оно всё настоящее, — писать было легко и от этого становилось страшно. Будто бы всё уже случилось. Госта пару раз моргнул, глядя на кровать и, заставив себя увидеть там труп с раскрошенным черепом, проглотил слёзы, — Габриэль…»       Хлопнула входная дверь. Госта знал, кем был единственный человек, который мог к нему сейчас прийти. Бросив писать, он метнулся за ключом от ящика в столе. Нашёл, схватил, поковырял в замочной скважине — открылось. Ощущая, что глохнет от звука шагов внизу, Госта взял пистолет. Дедушкин пистолет, который он стянул ещё незадолго до того, как познакомился со Сванте, сначала — чтобы повыпендриваться, потом — чтобы поиграть с самим собой, пока никто не видит, после — как реквизит на выступление. Теперь же это было самое настоящие оружие, которым он намеревался убить единственного человека, за всё это сложное время ни разу не усомнившегося в подлинности самого Госты. Человека прозвали дохлой птичкой.       — Эй! — Габриэль, увидев, что Госта вскочил, прямо на пороге бросил пакет с продуктами, — ты во что тут играть собрался, а? — в следующую секунду он заметил пистолет. У Госты по ощущениям сердце от страха уже разорвалось, — положи!       Габриэль сделал выпад рукой. Госта увернулся, забежал за стол. Присел на корточки, уворачиваясь от летящей книги.       — Госта! Дай сюда!       Встал.       Выдохнул.       — Нет! — его первое собственное слово.       Зажмурился.       Раздался выстрел.       Габриэль кашлял, отмахиваясь от специфического запаха и выжидая, пока пройдёт звон в ушах. Как бы на такие игры соседи не пришли чего доброго, потому что если начнут звонить в школу…       «Что же делать? — мелькало в голове, пока взгляд Габриэля метался от телефона на столе к двери и обратно, — позвонить его дедушке, чтобы вёз таблетки? А если он снова за пистолет схватится? Может скорую?..»       — Хватит государственные боеприпасы переводить, вставай, — Габриэль задрал голову, изучая потолок и стены в поиске дыры от пули, — я тебе поесть купил, если ты ещё не передумал.       Гостхантер сделал пару шагов, пошарил рукой на полке в поисках другого оружия — пусто. Только какая-то исписанная бумажка лежит под лампой. Госта наверное опять тренировался строчить банальные и до смешного мрачные тексты про кладбища, тёмные ритуалы и некрофилию. Габриэль готов был жизнью поклясться, что Госта опять страдает какой-то ерундой.       И вдруг он посмотрел себе по ноги.       — Госта…       У Габриэля в затылке похолодело и закружилась голова. На полу, распахнув глаза и в неестественной судороге выгнув руки, лежал в луже собственной крови Госта. То, что осталось от Госты. Выражение лица у него, которое Габриэль каким-то чудом Сатаны успевал разглядывать, было даже не то, чтобы тупое или мёртвое — таким он был при жизни — а скорее какое-то по-мудрому печальное, и даже на красных каёмках глаз проступила ни то испарина, ни то слёзы.       Габриэль рухнул на колени и схватил тело за воротник рубашки.       — Идиот! Ты идиот!!! — кричал Габриэль, пачкая руки в тёплой крови в попытке поднять Госту. Госта не вставал, — перестань притворяться… Перестань, я сказал!!!       Габриэль думал, что знал наверняка, сколько Госта наживет.       «Рановато. Через три года оформится, не раньше.» — отмахивался он от Лукса, когда тот в панике прибегал к нему рассказывать, что Госта валяется на парковке и не подает признаков жизни.       Габриэль надеялся, что знал наверняка, сколько Госта наживёт.       Габриэль убедил себя, что Госта просто притворяется.       Просто притворяется.       Просто притворяется.       Просто…       — Вставай!!! Вставай!!! — Готсхантер со всей силы тряс труп, уже не замечая, как срывает горло и захлёбывается в своих слезах, — Ничтожество!!! Хватит притворяться!       В глазах потемнело и Габриэль упал на Госту. Хотел встать, но не получилось. Беспомощно перебирая конечностями, он поскальзывался на свежей крови, и будто тонул в ней, всё глубже и глубже. Он чувствовал, как то тянется, то ускоряется время, как остывает тело, и больше не было сил говорить, что это просто тянет из щели в подоконнике. Габриэль рыдал и задыхался. Габриэль тонул в крови. Габриэль тонул в самом себе.       Кто из них двоих был мёртвым?

***

      Сванте, два часа провозившись с проводами, каким-то чудом всё-таки подключил кассетный проигрыватель к компьютеру и дрожащим пальцем нажал на кнопку «REC». Отложив наушки в сторону, он выдохнул и принялся покачиваться на стуле. Как-то очень пусто и очень спокойно было в голове, и не только от того, что он пару дней практически не вставал из-за компьютера. Не у кого было спросить, насколько хорошей идей было сводить студийную запись с концертной, но получилось, как на его вкус, очень круто и стильно. Неужели это всё сделали они? Неужели он тоже в этом участвовал?       — Это всё Некрола-а-а-аст!!! — прорычал Сванте, подняв руки вверх и резко качнувшись назад. Ожидаемо, стул перевернулся и Сванте с грохотом полетел на пол, — отец мой Сатана, я вообще доживу до релиза? — ворчал Хэллхорс, переворачиваясь на бок. Правда, попытавшись встать, он ударился головой об стол и пришлось пригнуться обратно. И вдруг на глаза Сванте попалась маленькая картонная коробочка. Он лёг на живот, протянул руку, достал её и тут же почувствовал, будто его ударили по голове. Ноябрьские овсинки. Безнадёжное ожидание. Тусклые свечи и бессильные слова. Он забыл подарить Микко подарок на день рождения.       Раздирая коробку ледяными от боли пальцами, Сванте достал оттуда маленькую пластиковую лошадку. Меньше, чем его любимая, с изящными тонкими ножками и рыжей шерстью с крупными белыми пятнами. На бирке было написано «дикий пони».       — С днём не-рождения нас, — пробормотал Сванте с безумной улыбкой, крепче сжимая в руках лошадку. Всё было слишком ясно.       Стараясь не слишком углубляться в это чувство раньше времени, Сванте, взяв кассету, вышел из комнаты и постучался к Ингрид.       — Чего? — дверь распахнулась, и Сванте встретила Ингрид с одним накрашенным в сиренево-бирюзовый глазом и поролоновой палочкой в руках. Сванте даже удивился.       — А ты… Чего? — он кинул на её лицо. Ингрид обычно никогда не красилась, ещё и так ярко, и вдруг это.       — Да в город собираюсь, решила вот молодость вспомнить…       Сванте хотел что-то возразить, потому что «вспомнить молодость» совсем не складывалось у него в голове со скорым появлением нового Микко, но Ингрид смотрела так, что было страшно спорить. Позади неё на дверце шкафа висели клешеные джинсы с нашивками и дутая цветастая ветровка. Дело было серьёзное.       — В город? — происходящее было Хэллорсу на руку, — А ты случайно не будешь проходить мимо почты?       — Да говори уже что надо, что мнешься как семиклассница? — Ингрид подошла обратно к зеркалу и принялась докрашивать второй глаз. Сванте зашёл следом и сел на кровать.       — Да хотел попросить тебя отнести на почту кое-что. Я адрес уже написал, и вот за отправку, с концерта, — Сванте с очень гордым и взрослым видом протянул Ингрид честно заработанные кроны и конверт, куда уже упаковал кассету.       — Если там опять пиротехника… — Ингрид засмеялась и погрозила сыну пальцем.       — Да нет… Там кассета. Ну помнишь, мы с ребятами играли, я ещё на концерт последний ходил.       — Заключительный, — поправила Ингрид, а у самой рука дрогнула, — да что ж такое, всегда же ровно рисовала… И что там? Дашь послушать?       Сванте хотел было ответить «да», но в последний момент себя одёрнул.       — Попозже.       — Так если ты её отправишь… Куда ты её там отправляешь, как я её послушаю?       — Звукозаписывающая компания. Но у меня ещё на компьютере оригинальные файлы остались. Когда они ответят, тогда покажу, — Сванте знал, что врёт. Ингрид — тоже.       — Не на кассете не то. Для чего-то ты же её записал именно так, а мог бы им на мыло кинуть и не париться.       А может Ингрид правда… Понимала? Сванте ни с того ни с сего всхлипнул, вышел в коридор и там и сел прямо на пол.       — Ладно, я пошла. Не играй со спичками, — Ингрид подмигнула сыну разукрашенным глазом и вышла.       И воцарилась долгая-долгая тишина. Такая тишина, в которой даже мыслей не было, а Сванте просто лежал на полу и смотрел вперёд себя, чувствуя, будто его что-то укачивает. Та самая пустота.       Вдруг в коридоре зазвонил телефон. Сванте подпрыгнул от испуга и тут же бросился к журнальному столику. Наверное, звонил отец… Может тогда трубку не брать? И вообще Ингрид не говорила, что ему сказала… А если это сама Ингрид и ей надо что-то спросить про посылку? Тогда позвонила бы на мобильный. А может…       — Алё?       Повисла пауза. Когда Сванте уже было решил, что это просто розыгрыш, либо номером ошиблись, и собрался класть трубку, по ту сторону раздался севший голос Габриэля.       — Сванте.       — Привет… — вот уж кого Сванте не ожидал. Габриэль не вспомнил про него даже когда учительница попросила кого-то из класса передавать несчастному Сванте задания, и вдруг.       — Ты как там? — дежурно спросил Гостхантер, явно не зная, откуда начать разговор.       — Нормально. Кассету нашу записал.       — Здорово.       — А… — Сванте тоже отчего-то чувствовал себя неловко, особенно после всего, что успел самому себе сказать про Габриэля, — А у тебя как дела?       — Тоже нормально. Госта застрелился.       Сванте едва не выронил трубку.       — Как это — застрелился?..       — Как лучшие лица блэк метала, а то ты не видел, — Габриэль усмехнулся так цинично и отвратительно, что Сванте от ярости пнул стену, — правда из полицейского пистолета.       — Ты не шутишь? Он жив?! В какой он больнице? — Сванте было начал продумывать, как сбежать из дома и как сделать так, чтобы его пустили в палату к неудачливому стрелку, но Габриэль ответил быстрее.       — Нет. Тело уже забрали, меня допросили, подозрений у них нет, если тебе интересно.       У Сванте ноги тряслись так, что пришлось сесть.       — И… И что теперь?       — Что значит «что»? Хожу в школу, ищу нового вокалиста в группу. Нет, мать его, рыдаю круглые сутки, — он говорил как только можно храбро и нагло, благо Сванте не видел сейчас глаз Габриэля, — и так всё понятно было.       — Может, если бы кто-то любил его, этого бы не случилось, — Сванте был близок к тому, чтобы начать винить себя в невнимательности к покойному.       Ухо закололо помехами от вздоха на другом конце.       — Если бы кто-то любил его — это бы случилось ещё раньше, — уже куда менее уверенно пробормотал Габриэль, — такие как он, если их вдруг начать любить, начинают резаться, душиться и сходить с ума с огромной скоростью. Его мозги прогнили до того, что это стало ядром его личности. Любишь его — любишь, когда он так делает. Всё, что мы могли дать ему — это наша компания.       Сванте хотел было что-то возразить. Сказать, что видел Госту совсем другим, знал его настоящую историю и видел, насколько он искренний в своей любви к смерти, но слишком хорошо понимал, что бесполезно было. Что Габриэль продолжит стоять на своём, показывая, какой он умный, холодный и оригинальный, и проще было просто повесить трубку.       Что Сванте и сделал.       — Да ну его, — выдохнул Сванте, — да ну вас всех.       Сходив к себе наверх за джинсами, Сванте принялся одевался. Чарли нервничал, бегал вокруг и скулил.       — Да подожди ты! Не ной, ты всё заранее знал, по глазам вижу, — Чарли всё крутился возле него, подвывал и царапал лапами ему куртку. Не хотел отпускать. Сванте едва-едва не заплакал и обнял пса, — И кашу мою доесть можешь. И всё что хочешь делай, в принципе.       Сванте, уже держась за ручку входной двери, внезапно оглянулся и посмотрел в коридор. Уютно, чисто, не слишком тесно и не пусто. По телевизору наверняка показывали что-то интересное, за столом можно было пить чай и болтать с друзьями о том о сём, и свет был такой мягкий и тёплый, как овечка из макраме на стене, и вязаный плед, укрывающий спинку кресла, такой красивый и такой интересный. Не успел он здесь пожить. Не было ему здесь места. А ведь тут могло бы быть так хорошо, только вот…       Вытянувшись, Сванте снял с полки пыльную коробку, достал оттуда рваный сине-красный шарф и повязал себе на шею.       — «С днём не-рождения нас», — повторил он, смахнул слёзы и вышел на улицу.

***

      Поезд стучал колёсами прямо Сванте по голове. За его спиной сорок минут назад сомкнулись железные челюсти электрички, а сейчас он почти спал, привалившись лбом к плохо помытому стеклу. То лес, то поле — красивые, одинаковые, и какие-то ненастоящие. Наверное, надо было подумать что-то очень масштабное, философское и пафосное, но в голову ничего не шло, кроме ветра из приоткрытого окна. Он уже всё обдумал и всё решил, и теперь жизнь просто… Шла?       «Конечная» — объявил скрипучий голос информатора.       Сванте вышел, даже не надев обратно куртку, и огляделся по сторонам: тот самый пригорок, на который они с Микко смотрели и с которого отец запрещал кататься на санках, только с другой стороны.       — А может не стоит? — спросил Сванте сам у себя, но эту мысль от него тут же отогнали. Его обнимали холодные призрачные руки.       Он то ли не был здесь целую вечность, то ли никогда не уходил — странное противоречивое чувство, которое, наверное, назвали бы ностальгией, если бы он кому-то пересказал это путешествие. Но Сванте поклялся Сатане никому не пересказывать.       Прямо кубарем скатившись с пригорка, Сванте вышел в лес. Казалось, «тот самый» лес совсем забылся, растворился, рассыпался и собрался, как облака в сильный ветер. Деревья те же, но будто стоят иначе, и их места, где они больше всего любили играть, те же, но будто немного другие, и снег… Здесь был тёплый снег. С каждым шагом Сванте всё больше задыхался, чувствуя, как печет под свитером. Остановился, попытался потянуть себя за воротник, чтобы снять — тяжело, пальцы онемели. Наверное, от волнения. И сердце колотило быстро-быстро, так, будто он уверен был, что сейчас увидит чудо.       Бросив свитер себе под ноги, Сванте прошел пару шагов и вскрикнул от жгущей боли в ногах. Быстро упал на спину, сбросил сапоги прямо с носками и опустил ступни на пушистый снег. Снег охватывал его горящую кожу, скатывался хлопьями по желобам сухожилий, но не таял. Так правильно. Так красиво. А скоро взойдёт луна.       Чем дольше Сванте лежал в сугробе, тем жарче ему становилось, настолько, что даже не видел перед своим лицом пара от дыхания — всё стало одним сплошным туманным паром. Кое-как встав обратно, Сванте принялся снимать рубашку, и всё было жарко. И майку под ней. И джинсы с нижним бельём.       Сидящая на ветке ворона открыла клюв и должна была каркнуть, но Сванте ничего не услышал. И не услышал, как падает обратно в снег.       — Сванте! — его окликнул знакомый искажённый голос, — Надень шапку.       — Эй! — Сванте тут же вылез из сугроба, в голос засмеялся и отскочил за дерево, — не смотри на меня! Я стесняюсь!       — Да чего я там не видел, — призрак, какой-то до смертельно волнительного настоящий, нырнул вслед на ним. Сванте густо покраснел.       — Действительно…       Стоило Сванте опустить руки и посмотреть Мертвецу в глаза, как противный жгучий жар сменился приятной прохладой. И всё вокруг такое красивое, будто не настоящее. Будто чью-то жизнь записали на кассету.       — Ну что, пошли? — призрак глуповато улыбнулся, поморгал косыми лунными глазами и кивнул в чащу.       — Ага. Пошли.       Сванте чувствовал, как его за плечо обнимает мягкая холодная рука, и ускорял шаг, пока не побежал. Он дышал собственными слезами и прохладным сиреневатым туманом.       — А почему ты не брал меня поиграть? Я же так ждал тебя!       В какой-то момент они остановились, глядя на тонкую ольху, перевязанную сине-красным шарфом.       — Считай, что ты нашёл последнюю загадку.       Сванте не боялся говорить глупые слова. Сванте, кажется, больше вообще ничего не боялся.       — Это значит… Это значит, мы больше не поиграем?       — Почему же? — Мертвец улыбнулся. Глупо, смущённо и так искренне, — Однозначно что-то заканчивается только когда ты умираешь, — Хлопнул Сванте по плечу, мол, догоняй, схватил его за руку и легко поскакал по древесным корням, — А мы уже никогда не умрём.       Сванте смотрел на лес. Считал деревья, гладил колючие ветви и удивлялся всему — будто смотрел через зеркало. И на Мертвеца тоже — будто в зеркало. А ещё назад — как на страшный сон, ни о чём не жалея.       «Каждый, кто сюда попадёт не из любопытства, увидит своего Мертвеца. В зеркале, в ветках лысых деревьев, в дорожках винила. Вот теперь и я лежу, раскрыв глаза, как Мертвец, и чувствую, как катятся слёзы. И знаете, я чувствую себя живым. Ведь только оборачиваясь смертью, жизнь обретает свой истинный смысл.»       Сванте открыл дверь уютной комнаты, плотно заставленной всякой всячиной: плакаты, кассеты, книжки, куча лего, коробки из-под пиццы, крутые игрушки и… И его призрак.       Он сидел на краю кровати и задорно тряс головой, делая какие-то очень странные и очень весёлые гримасы.       — Эй, — Сванте засмеялся и пнул его в плечо, — дай послушать!       Призрак скинул наушники, прищурил один глаз и как-то не по-человечески крепко и искренне пожал ему руку, потряхивая за второе плечо.       — Зацени. Вообще улёт!       Сванте надел наушники, встряхнул волосами и сыграл риф на воображаемой гитаре.       — Улёт! — заключил он, откладывая плеер, и посмотрел в желтые глаза напротив. Вернее, только в левый.       — Но будет круче, — у призрака был крайне воодушевлённый вид, — Мы станем, скажем…       — …звездами нового жанра самой злой в мире музыки?       — Именно, братан.       Вокруг было не тесно, несмотря на кучи разного интересного хлама вокруг. Не тесно было в собственной голове. Не на кого было оборачиваться, как в тот короткий момент, когда Сванте придумал жизнь и поверил в неё, но ещё к ней не прикоснулся. Кажется, время, когда он учился петь и только встретил Гейба. А… А кто такой Гейб?       — Опять?       — Что значит «опять»? — Призрак хитро прищурился и плюхнулся спиной на кровать. Сванте — вслед за ним. Вот оно, то самое «домой», — А ещё я бы куда-то сгонял. Скажем, на самолёте. Или на великах с горы покатаемся.       — Действительно, — усмехнулся Сванте, — А что сегодня делать будем?       Призрак закатил глаза, потряс головой и широко заулыбался.       — Пойдём в лес, конечно же.

***

      — Ингрид!!! — Корень уже минут пять стоял за забором и размахивал руками.       — Корень, привет! — Ингрид наконец выглянула из-за двери, — заходи, ну же, чего стоишь?       — Да тут этот ваш гуляет, я его боюсь… — Корень с очень горьким смешком посмотрел на разбросанное под ногами сено, затем — на силуэт цвета пыльного песка вдалеке у сарая.       — Тапио умный и добрый, он тебя не тронет, говорила же… — Ингрид на мгновение юркнула обратно в дом, набросила куртку и пошла к калитке, — а ты чего пришёл? Опять мамка за бутылкой?       — Да нет, — Корень, прячась за Ингрид, направился с ней к дому, — вернее, не знаю, — он пожал плечами и почесал затылок, — но всё более-менее. Я теперь на овощебазе подрабатываю.       — Ясно, с сородичами интереснее, чем в колледже, — засмеялась Ингрид.       — А я, знаешь, за тебя рад, — Корень тепло заулыбался, приосанившись, — что ты от Эрика ушла.       — И тебя не пугает, что я встретила свою любовь на похоронах собственного сына? И что он хозяин существа, из-за которого умер другой мой сын? — Ингрид вполне искренне засмеялась от иронии произошедшего.       — Обижаешь! Сванте мне лучший друг был или как?       Пустив Корня вперёд, она остановилась и посмотрела на Тапио. Конь поднял голову, потряс стриженной двухцветной гривой и с сочувствием фыркнул.       — Корень!!! — из-под кухонного стола выбежал белобрысый маленький мальчик и пулей пустился к Корню. Тот схватил его на руки и подбросил в воздух!       — Микко! Ёлки-моталки, опять вырос! — и снова он произносит эти слова. Микко номер один очень боялся его, хоть и разница в возрасте у них была сильно меньше, чем с Микко номер два… Номер один, номер два — жуть, да и только. Сванте бы точно не выдержал быть заменённым, но его чёрная затменная звезда сияла так ярко, что ни у кого во всей округе (и на этом свете!) не поднялась бы рука его тревожить.       — А мы будем… Будем играть? В лошадок?       — Будем, будем… — Корень закряхтел как глубокий старик и потрепал мальчишку по голове с тёплой улыбкой. А у самого в костях похолодело.       — Не обижай Корня, ладно? — шутливо погрозила пальцем Ингрид и вышла, — я пошла овёс месить.       — Ну-с… — Корень деловито потёр руки, — а ты новые стишки выучил?       — Про зиму выучил! И почти про мячик.       — Раз выучил, тогда молодец! — Корень потянулся на верхнюю полку за печеньем и у него из карманов посыпалась всякая всячина. Мальчик бросился помогать собирать и вдруг заметил маленький потёрный снимок.       — Это кто? — неразборчиво спросил Микко, одной рукой вцепившись в фотографию, а другой дёргая Корня за кофту.       — Это? — он усмехнулся, глядя на растерянное лицо четырнадцатилетнего Сванте и на своё, с тех пор не изменившее даже своё выражение, — это твой старший брат Сванте. Он… — Корень нахмурился, подсчитывая, сколько лет было пацанёнку. Так и так выходило, что некоторые вещи ему было знать ещё рано, но преступлением было бы утаить всё остальное, — Он уехал… По делам. Он теперь очень известный и занятой, а ведь ему всего-то восемнадцать, — «было» проглотил Корень вместе со слезами и улыбнулся, садясь на диван. Микко проворно залез ему на руки.       — А что за дела?       — Он известный музыкант. Он написал самый злой в мире музыкальный альбом и поставил на уши весь город! Уже больше года про него все говорят.       — Ух ты!!! — мальчик весь засиял.       — Да-а-а! — гордо протянул Корень.       На город далеко отсюда опускался закат. На палатку с самым вкусным кофе в банке, на школу, на маленькое кафе, на опустевшую на зиму ярмарочную площадь, на пепелище церкви и на единственную без креста могилу на кладбище недалеко от полицейского участка. И никогда — на ту, что была здесь в лесу.       — А ещё очень зря говорил, что нигде не успел.

***

      — Хэил Сатан!       Когда Габриэль вошёл, ему первым делом бросилась в глаза вывеска с лошадью, у которой грива горела холодным пламенем, затем — стук по прилавку выкрашенных в чёрный ногтей Фрауда, и только потом — звуки первого альбома Батори. А дальше — знакомое барахло на стеллажах, знакомый коврик «Добро пожаловать в Ад», знакомый дорожный знак с призрачным гонщиком и знакомая царапина на стареньком шкафу, которую оставил ключами неуклюжий Госта.       — Хэил Сатан, — бессильно улыбнулся Габриэль, снимая капюшон. Он зарекся произносить эти слова всуе, но не подыграть мальчику было преступлением, — и снова всё по-старому…       — Что-то конкретное ищешь?       — Да так. Смотрю как всё стало, — Габриэль прятал руки в карманы и загнанно оглядывался, будто пришёл в это место впервые. Будто впервые начал ценить, что пришёл сюда, — И пару болванок мне надо.       — Какие люди в нашем Голливуде, — зашуршала занавеска из маленьких деревянных костей и из складского помещения вышел бессменный хозяин магазинчика самой злой в мире музыки «Iron Shark». Вернее, уже «Hellhorse», — Как поживаешь? Покрасился опять что ли? О! — Снорре с удивительной проворностью нырнул под прилавок и достал оттуда сделанную под старинный гримуар книгу, — тебе Крипер передавал за счёт команды.       — Он хотел тебе сам торжественно вручить, но они в тур по Европе уехали, а тебя днём с огнём не сыщешь, — Фрауд выплюнул жвачку и уселся на прилавок, поглядывая на Гостхантера.       — Спасибо, — Габриэль взял книгу. «Satan's Priest. Darkwaters».       Наверное, пару лет назад Габриэль бы был близок к тому, чтобы умереть от горькой обиды, получив такой, но сейчас… Сейчас оно всё не то, чтобы потеряло смысл, но он не мог с брезгливым пренебрежением отнестись к человеку, который хоронил его друга. Сванте так боялся, что он нигде не успел, что провожать его мог только тот, кто стоял по обе стороны обоих миров.       — А ты кстати сам что-то пишешь? — в глазах Фрауда заиграло воодушевлённое любопытство, — а с кем?       — Ни с кем, — вздохнул Габриэль, — один.       Снорре понимающе закивал и сложил руки на груди, явно готовый слушать. Фрауд тоже уставился на Габриэля, ожидая подробностей. Габриэль даже смутился.       — Проект так и назвал. «Ловец призраков», — Фрауд вывалил на прилавок пять штук пустых кассет. Габриэль медленно начал складывать их в рюкзак. Слишком уж не хотелось уходить, слишком что-то, на что он прежде смотрел свысока и демонстративно отгонял, тянуло его побыть тут ещё хоть немного, — брожу тут и там и наблюдаю за призраками. Пою им песни, на какую откликнутся — такую и записываю.       — Сильно, сильно! - хозяин магазина, кажется, уже прикидывал, как толкнуть добро Габриэля подороже.       — А у вас что новенького?       — У нас новенькое то, что наконец-то всё по-старому, — Снорре довольно улыбнулся, поглаживая плакат со старого аркадного автомата с полуголой валькирией.       — А я на той неделе получил свою первую зарплату и купил вот что, — Фрауд приосанился и выразительно потянул себя за бесконечного размера футболку, демонстрируя логотип.       — Опет? Надо же.       Габриэль не то, чтобы осуждал или наоборот радовался, но ему непривычно было видеть Фрауда таким. Фрауд вообще подрос, забавно постригся в стиле восьмидесятых, наконец выкинул свой драный бабушкин свитер и, кажется, вступил в наследство культурной половины гардероба Итера. А ещё не драл себе ногти, обрел аналитический взгляд на музыку и сумел пережить потерю куда лучше, чем пережил сам Габриэль. Непривычно вообще было видеть что-то новыми глазами, особенно при том, что Сатана, как он не молил, не избавил его от памяти.       — Ага! — Фрауд гордо потянул бесконечного размера футболку за логотип, — Я всё понял и теперь я это… Высокоинтеллектуальный.       Когда Габриэлю пришло в голову, что Фрауд стал тем, кем мог бы стать он сам в его возрасте, он с испугом отогнал эту мысль. Снорре засмеялся и отвесил мальчику шутливый подзатыльник.       — Раз интеллект просит кушать, сейчас дам тебе читать книжку по прог-раммированию.       — Не дашь, — Фрауд дунул себе на начосанную чёлку, — я её под шатающийся стеллаж с трэшем подложил.       Габриэль тоже улыбнулся. Не из вежливости, а потому что что-то чертовки правильное было в том, что всё вернулось на свои места. Злое, построенное на чужих костях, но всегда восстающее из мёртвых — Калле, уходя, сказал, что тот, кто увидит истинную суть смерти, никогда не сможет оставаться её почитателем, и тогда Габриэль был близок к тому, чтобы холодно пожать плечами, а в душе с ужасом согласиться, но сейчас… Сейчас, потеряв настолько много, насколько может потерять тот, кто был близок к самой злой в мире музыке, он уверен был, что истинный блэкер — всегда проводник между двумя мирами.       — А, и ещё там это… Вагон. Ну, писем. Их так много стало, что мне сидеть уже было негде и я в подсобку отнёс.       — Каких писем?       — Тебе как последнему действующему участнику Некроласта.       — А. Это, — Габриэль фыркнул, то ли с сожалением, то ли с раздражением, — опять файлы смерти ищут?       Габриэль забросил и аккаунт на металфоруме, и старую электронную почту, после того, как на него стали сыпаться письма со всего света с вопросами о том, что за немаркированная запись идёт между «Dim sun» и «I'm an eclipsed star», почему она так сильно не похожа на всё остальное в альбоме и чей там второй вокал. Многие, слишком многие для сговорившейся банды приколистов, писали, что, послушав, они начинали видеть кошмары. Габриэль, последний выживший, был окутан зловещей тайной и пристальным вниманием как никогда в жизни, как он всегда мечтал. Жаль, что ему было уже не нужно. Жаль, что он сам так и не нашёл в себе силы послушать эту кассету, чтобы хотя бы попытаться ответить.       — Не относись к этому так пренебрежительно, — Снорре деловито подбоченился, с гордостью разглядывая пустой стенд, где ещё три дня назад лежал самодельный тираж уже почти легендарного Мёртвого лесного призрака. Если пойдёт в том же духе — в пору будет запускать лейбл, — если бы всё было так просто, у этого магазина не была бы такая длинная история.       В редких лучах зимнего солнца летала душистая пыль, а из-за керамических черепов выглядывало всё то же размытое лицо с простреленной головой. Рассвет чёрного сердца того, кто это заслужил, Габриэль пропустил, но прекрасно знал, что точно не пропустил он сам. Сванте, который нигде не успел, наконец-то застал то, за чем на самом деле гонялся всё это время, и теперь, вспоминая его, он скорее старался радоваться, чем горевать. Гостхантер всё-таки отвернулся, пряча за рыжими прядями слёзы. А у них двоих даже снимка не осталось, кроме того, где они с остальными стоят на фоне разрисованной почты.       — Ладно, ребята, спасибо вам, — выдохнул Габриэль, накидывая на голову капюшон, — я зайду ещё ближе к выходным.       — Заходи, заходи, будем страшилки травить! — Снорре заулыбался и выразительно пошевелил усами.       Габриэль, уже выходя, печально улыбнулся. Вспоминал на будущее самую нелепую и смешную страшилку.

***

      Габриэль сел на колени и склонил голову.       Ловец призраков больше не охотился. Ловец призраков пришёл навестить друга.       — «Холод глодает кости, Шорох ветвей бесценен. Раз уж не смог не бросить, Я преклоню колени, — вдалеке хрустнула ветка. Тусклое солнце засветилось сиренево-серым и подмигнуло, укрытое на мгновение густым облаком, — Так и сижу, согнувшись, Жду обращенья в камень, — Габриэль улыбнулся, размазывая слёзы по щекам, и встал с колен, устремляя взгляд в чащу леса, — Помню, как было лучше. Руки твои растают, Стоит лишь мне заплакать, Не утирая слёзы; В льдинках, как будто память, Бледно сверкают звёзды. Ветви сосны качают Груды перин из снега, — Габриэль смотрел, слушал тревожный смех ветра и слышал в нём лёгкий неровный топот. Ветер дыхнул ему в лицо, целуя в обе щеки, и растворился в снежном тумане, — Без по тебе печали Я бы собою не был.»