Короче — худшего не произошло (Худшее происходит только в романах)

Она не может терпеть, если я с ней не о ней, А кто бы смог? Только Бог, но она не Бог…

(Zero People — Счастье)

… Азик, кажется, всё же впал в полное неадекватное оцепенение, потому что запомнить он смог только то, как криво отражался в лужах он и… Он что, раньше не замечал дождя? Когда он начался, когда кончился? Когда он вышел от психолога, асфальт вроде был сухим… Или не был? Мозг из последних сил отталкивал реальность, воспринимая мир через пелену апатии, но осознание происходящего уже чесалось и саднило на краю мыслительного процесса. Это был Даниэль. Настоящий, живой, во плоти, прямо здесь и сейчас. Вот он шуршал что-то взволнованно-утешающее у Азика над ухом, мягко придерживая за плечо и ведя его куда-то… Куда? Азик не мог думать, только неморгающим взглядом смотрел куда-то себе под ноги, в эти грязные лужи, и чувствовал непомерный груз усталости на плечах. Усталости от такой жизни, от всех проблем, что взяли его в окружение, как город под осадой, и от людей тоже… Кажется, Даниэль тащил его куда-то уже почти на себе, не затыкаясь говорил о чём-то этим своим мягким негромким тоном, который тоже, кажется, был полон чистого света. Вообще, от его святости было одновременно горько и сладко, и Азик позволил себе ни о чём не думать в то время, пока чувствовал тёплое прикосновение его руки и размеренный тембр голоса. А потом лужи закончились, запищал код незнакомого подъезда, прозвенели ключи. И вот Азик здесь. На кухне ангела Господня, сидит, смотрит, как этот самый ангел наливает ему крепкий чёрный чай в идеально-белую круглую чашку и не бросает попыток разговорить старого знакомого, будто они не далее как вчера виделись. — …так как ты тут поживаешь, Азик? Интересно, в какой раз он уже задаёт это вопрос? Ведь наверняка где-то в десятый, если не больше. Потому что до этого Азик слышал его голос, но совершенно не вслушивался в слова. О чём ангел говорил всё это время безответному ему?.. — Год прошёл, Даниэль, — вместо ответа хрипло выдавил Азик, заливая мучительно пересохшее горло чаем, чтобы избавиться от этого противного ощущения не своего голоса. Он даже не задумался, почему ангел, в прошлую их встречу на земле хлещущий моющее средство как не в себя, на этот раз вполне адекватно налил гостю обычный чай. Когда только научился? И у кого? — М, я знаю, что год, — непонятливо склонило голову к плечу небесное создание, округляя свои светлые глаза. — Что-то успело поменяться за это время? Ну, кроме твоих волос, они… — он замялся, и Азик заранее понял о чём речь, проследив за его взглядом. Приготовился защищаться. — …они больше не красные. Но это и так выглядит хорошо, главное чтобы тебе нравилось. — Спасибо, Мурзилка, — невесело усмехнулся в ответ бывший демон, — это очень утешает. Нет, у меня всё нормально. Не обращай внимания. То, как Даниэль смешно нахмурился в ответ и недоверчиво смерил его до боли наивным взглядом, было почти убийственно. Он всё же не изменился. Азик чувствовал, что готов то ли рассмеяться, то ли разрыдаться прямо у него на глазах, распластавшись на полу от судорог, — а это означало, что легче ему не становилось, психологи не помогали, а исправит теперь только могила. Которая всегда недалеко, впрочем. Теперь недалеко. Разумеется, бессмертным созданиям нет нужды хотя бы немного поменяться за какие-то там короткие двенадцать месяцев. Может, за пару веков — да, но не меньше. А люди всем этим воистину бесконечным сроком не располагают. Азик теперь тоже не. — Ты всё же странно себя ведёшь, я тебя совсем другим запомнил, — заключил ангел со смешной попыткой то ли осуждения, то ли печали на слишком светлом лице. Азик даже посмеялся бы над проклятым дежавю, наверное, если бы только не был уверен, что опять впадёт в истерику. Стоило задавить в душе даже малейшие шансы на освобождение эмоций из-под контроля. И так он чувствовал себя невменяемым с галлюцинациями, что на самом деле валяется сейчас в какой-то канаве на окраине Подмосковья, видя примечательнейшие в своей бредовости наркотрипы. Ангела он встретил, как же, в вытрезвителе и не таких встречают, верно? Ну не могла произойти эта фантасмагорическая в своей случайности встреча с Даниэлем в настоящей реальности, спустя целый год после тех событий неудачного Апокалипсиса… — …Ты точно слушаешь меня, Азик? Мне казалось, ты пришёл в себя. Всё хорошо? Нет, всё просто невероятно хреново, ангел. И, кажется, в будущем станет только хуже. Становится прямо сейчас. Каждую секунду, что проплывает мимо тебя незаметно, а для мне звучит неумолимым тиканьем обратного отсчёта. Ты его не слышишь?.. — Для человека год — совсем не то же самое, что для какого-нибудь демона или ангела, — с нотками обречённости в голосе прохрипел Азик и торопливо-сдавленно закашлялся, прикрывая рот тыльной стороной руки. — А я теперь всего лишь человек. — Не стоит унывать! — жизнерадостно тут же вспыхнул Даниэль, как крошечное солнце. — Столь много людей живёт так, и ты тоже справишься! У Азика, кажется, с концами отказал самоконтроль, потому что из его горла прерывисто и сухо всё же прорвалось несколько больных смешков. Чёртов сюр. — Мотивация путём сравнения с другими людьми — это плохая идея, Даниэль, — с ломаной, кривой улыбкой покачал головой бывший демон, борясь с мышечными спазмами подступающего, как девятый вал, срыва. — Из тебя получился бы ужасный коуч, лучше даже не пытайся. Не было похоже, что Даниэль его понял, но основную мысль он определённо уловил. И задумался, замерев и чуть сведя брови, что выглядело ещё комичнее. Азик знал, что ангелок физически не мог его понять. Конечно, не мог, ведь он никогда не был человеком. Ни разу не чувствовал парализующе-равнодушного дыхания смерти в собственный затылок, не ощущал всей кожей движение песка времени вокруг, что предпочитал не касаться ни эфирных, ни оккультных сущностей, зато очень любило топить людей с головой так быстро, что те едва успевали пожить. А кто-то не успевал вовсе. В этот момент почему-то хотелось это ему объяснить, донести всю меру собственного отчаяния, но слова словно замораживались ещё на подходе к горлу. Бесконечная тревожная карусель в голове не выдавала ничего нового, а ораторское умение не проявляло себя уже давно. Ушло в прошлое. Забылось. — Год для человека — совсем не то же самое, что год для ангела, Данечка, — как заведённый — как сумасшедший — повторил Азик, мгновенно получая всё возможное внимание собеседника. — Стараниями Антихриста-неудачника у меня теперь есть лет шестьдесят в лучшем, утопичном случае, а потом неизбежное и примитивное отбрасывание коньков где-то в больнице в окружении детей и внуков. Хотя это тоже ещё как получится. — Точно, как там Варя? — Даниэль заулыбался, пока у Азика в голове только лихорадочно взрывом осколочной гранаты прогремело, впиваясь режущими плоть кусками изнутри: «То есть ты только это услышал?!» В следующий момент Азик понял, что не может ответить. И правда, как там Варя? Что она делала в последнее время? О чём говорила вчера, прежде чем заснуть, как обычно, за полночь? Азик вроде был рядом, он слышал её размышления вслух, даже кивал, говорил что-то в ответ вроде бы, но сейчас почему-то не мог вспомнить ни слова. В памяти осталось только общее звучание снизившегося к вечеру усталого голоса, но будто сквозь воду, и ни одной конкретной мысли. Наверное, она опять жаловалась на тупых одногруппников или несправедливых преподов. Или говорила что-то о маме, о Демьяне, ещё о ком-то из близких. Или просто пересказывала сюжет сериала, который посмотрела одна, потому что Азик был слишком занят. Или… Как же он мерзок. Даже свою любимую девушку выслушать не может. Стало совсем тошно, но Азик не собирался показывать это. Просто сжал чуть крепче челюсти, сглотнул чувство отвращения к самому себе, надеясь на то, что умения ангела в распознавание человеческих эмоций всё так же пребывало в зачаточной форме, как и год назад. Хотя, наверное, тут даже ребёнок догадался бы, что всё просто невероятно, непередаваемо плохо. — Она в норме, — ложь сорвалась с языка легко, точно так же легко, как в старые адские времена. На протяжном выдохе, без привкуса. Вот только раньше она никогда не оседала в груди так… У демонов не болит сердце. Потому что у них его нет. — Это прекрасно! — Либо Даниэль правда ничего не заметил, либо очень уж хорошо притворялся. Но ангелы ведь не умели лгать. — А мне вот в связи с повышением теперь при заданиях на земле уже личную квартиру выдают, а не номер в отеле. Здорово, правда? — Ага. Очень. До омерзения вкрадчивый и, чёрт его дери, честный голосок в голове подсказывал Азику, что вот его слова он не забудет, в отличие от Вариных. Что будет прокручивать каждое мгновение этой случайной встречи с ангелом ещё долгое время, пока память не истончится окончательно. Что будет помнить это лучше, чем всё время, что провёл с Баженовой за год. Из-за этого Азик лишь мрачно скривил губы на пару кратких секунд, спрятав их за краем чашки, в которой чай давно закончился. — И надолго ты тут? — он старался говорить ровно, безэмоционально, чтобы не вызывать новых вопросов у Даниэля. Он всё равно не сможет на них ответить. Ни на один из них. — Не знаю, — легкомысленно помотал головой ангел, встряхивая светлыми кудрями. — Наверное, на месяц, это уже как дело пойдёт, так Григорий сказал. Ну и сам понимаешь, подробности разглашать не могу, работа всё же… — Ничего, спрашивать не буду, — как можно более мягко отозвался Азик. — В конце концов, проблемы сверхъестественные меня теперь не касаются. И неважно, сколько в этой фразе боли. Совсем неважно. Имеет смысл лишь то, каким тоном она звучит и как её услышат. — А ты торопишься сейчас куда-то? — будто о чём-то вспомнил Даниэль. Ага, очень. Знаешь ли, страдать, унывать и жалеть себя положено по расписанию, иначе нельзя, медальку за самокопание не выдадут. Но Азик никогда не произнесёт этого вслух, у него же есть голова на плечах. Да, возможно с немного поехавшей психикой, но всё же есть. Только подбросит дров в тлеющий костёр своей самоненависти. — Да, знаешь, пожалуй, пора уже мне. А то Варя будет волноваться, где это я пропадаю… Азик улыбался, Азик прятал взгляд в пол, Азик всерьёз задумывался о том, чтобы начать молиться самому Богу о том, чтобы не сломаться и не поддаться своим слабостям. Нельзя. Он никогда этого не сделает. Потом не сможет простить себя и не сможет наладить жизнь. Погрязнет в этом и не вернётся. Уже на пороге, когда от тёплой квартиры до тесного подъезда Азика отделял всего шаг, он вздрогнул от негромкого голоса за спиной. Право слово, хотел уйти и никогда не возвращаться, но звучание этого голоса заставляло замереть и слушать. — Знаешь, ты можешь приходить, если захочешь. Ну, если будет время и… Я могу дать тебе копию ключей, если что. Может, ещё поговорим. Даниэль слишком добр для этого мира, а Азик слишком слаб, чтобы отказать ему. Конечно, он согласился. Конечно, не мог иначе, ведь кто отказался бы от такого. Уж точно не он. Крошечный вес ключа от ангельской квартиры окрылял — жестокая шутка — и одновременно с этим придавливал к земле. Азик чувствовал, что ничего хорошего от этой встречи не будет, что он только что своими руками ухудшил всё, абсолютно всё. Но будь у него возможность, он повторил бы произошедшее так же. А предчувствие и так в последнее время лишь то и делало, что предсказывало ему неудачи на всех возможных фронтах, что существуют. На него больше нельзя было полагаться. И всё же это мазохизм какой-то. Азик не хотел об этом думать. Он просто шёл домой, судорожно сжимая похолодевшими и чуть влажными от нервов пальцами кусочек металла на дне своего правого кармана. Лжец, предатель и трус. … Две недели. Возможно, чуть больше, Азик точно не знал. Но минимум две недели он провёл словно в Аду — а он-то точно знал, о чём говорил. Он физически не мог спокойно жить, зная, что где-то совсем рядом, возможно, по соседней улице или в соседнем районе, ходит Даниэль, выполняя какое-то своё небесное задание, наверняка спасая чью-то сомневающуюся душу, подсказывая правильное решение депутату или вдохновляя будущего великого художника из Чертаново, — чем там ещё ангелы сейчас занимаются? Видимо, Азик недостаточно отпустил своё прошлое, раз сейчас оно так легко вцепилось в него, пронизав все мысли, отобрав личный покой, свободу и волю. Психолог, о котором Азик легко и с радостью забыл бы, если бы не осторожное напоминание Вари как-то за завтраком, вовсе не напоминал о себе. Наверное, посчитал окончание их последней встречи за нервный срыв, что было в принципе недалеко от правды, но не стал настаивать на новом сеансе. Возможно, тоже понял, что они Азику не помогают, а возможно, ему просто был неприятен такой импульсивный и трудный клиент. Опять же — большой непрофессионализм с его стороны, но кто Азик такой, чтобы его винить. Азик теперь вообще постоянно ощущал навязчивую вину. За всё. Вина за то, что, видимо, так и не справился с тем, чтобы отпустить своё прошлое, вместо этого цепляясь за всё, что могло бы напомнить о нём. Ангелок со всё теми же светлыми глазами, как и в их первую встречу? Отлично. Смотрит Даниэль на него всё так же наивно, и это напоминает, напоминает, напоминает. Вина за то, что врёт Варе, мол, просто бесцельно шатается по улицам. Она переживает, она чувствует его лучше, чем кто-либо другой, но она ему с отвратительной готовностью верит, каждый раз вздыхает с облегчением, когда он успокаивает её этой ложью. Азик хотел бы спрятать своё лицо от всего мира, чтобы никто не мог заглянуть ему в глаза. Наверное, он горел бы на костре самоосуждения и дальше, но спасение пришло оттуда, откуда его не ждали. Или ждали, но очень, очень успешно закапывали под чувством вины. Ведь каждый страдающий в глубине души хочет, чтобы его спасли, — разумеется, если только он всё ещё жив. — Ты ведь любишь меня Азик? — спросила Варя как-то вечером, когда они уже собирались спать, а Азик как обычно в последнее время отворачивался о неё, чтобы даже не сметь дышать одним воздухом с человеком, которому — он знал — он причинял боль. На секунду у него перехватило дыхание. Он сглотнул. — Да… Конечно люблю, Варь. И это всё ещё было правдой. По крайней мере, он в это верил. А потом его мир начал опасно трещать от её слов. — Тогда ты сделаешь правильный выбор, — кивнула Варя, и он не видел выражения её лица в этот момент. — Я немного поживу у мамы, мы уже договорились. Если что, я ей сказала, что ты случайно разбил несколько тарелок из подаренного ей сервиза, а я на тебя за это обиделась, хах… — Смех звучал как пластик, искусственный и поскрипывающий, который быстро стих. — Я тоже люблю тебя, Азик. Только, возможно, немного иначе, чем ты. Её тёплая рука коснулась плеча Азика, и от этого резануло как разрядом тока. Азику показалось, что там должен остаться ожог. Ожог ещё более длинный, когда её рука двинулась вниз, сползла легко на рёбра, точно оставляя за собой выжженый след горелой плоти. Ощущалось именно так. На коже наверняка осталось клеймо. Когда он проснулся с утра, Вари уже не было. Как и части её вещей. Это выглядело одновременно как самый страшный кошмар и самая затаённая мечта забитой самооценки — наконец-то Азик никому не мешал, наконец-то не портил настроение своим психозом и депрессией. Наконец-то был один и мог теперь разлагаться в разрушении себя столько, сколько нужно, чтобы от человеческого тела ничего не осталось, — а это не так уж и долго. Он не мог долго этого выносить, поэтому очень быстро ушёл из дома сам, забыв запереть дверь. … Ты ведь любишь меня, Азик? Ты ведь любишь меня?.. Ты ведь любишь… Сознание предательски заменяло её голос на другой, и от этого хотелось с силой размозжить себе голову о ближайшую стену, только бы воображение заткнулось раз и навсегда, перестало подбрасывать эти образы, с которыми Азик уже так устал бороться… Он был слабым, вымотанным и совершенно потерянным. Он не умел быть человеком, никогда вообще, это было для него самым худшим наказанием из всех возможных. Демьян был до боли прав, когда придумал это всё в порыве своей сатанинской крови, взыгравшей в венах. Прочитал тогда озлобленного слабого Азазелло насквозь. Поэтому сейчас, в это секунду, Азик чувствовал себя вшивым, блохастым псом, которого давно выбросили на улицу, которому не подходил ни один из встреченных приютов, кроме того, где его не ждут. Точнее, ждут, но… Но не так. Хотелось по-детски, так по-человечески, разрыдаться от жестокости мира, которую раньше творил сам, а теперь приходилось испытывать на себе. И в то же время мозг будто онемел, из глаз не выдавливалось ни слезинки из-за подавляющего ощущения пустоты и равнодушия, что льдом затянуло внутренности, сковало грудину накрепко. Азик с трудом дышал. Ничего не чувствовать, ни о чём не думать, ни о чём не сожалеть. Как затишье перед бурей, из которой не спастись, стоит ей только нахлынуть и неминуемо затопить с головой. Азик не сможет даже двинуться в сторону от неё, даже не сможет пошевелиться в направлении мнимого спасения. Потому что нет этого спасения. С мрачной обречённостью, Азик уже знал, куда идёт, ни о чём не думая. Потому что больше идти ему было некуда. … Это было невероятно глупо. То, что Азик умудрился перепутать куртки и надеть не только слишком лёгкую для лютующего осеннего морозца, но и ту, где в кармане не было нужного ключа. В итоге он просто сжался в углу лестничной клетки возле квартиры, где жил ангел. Он не ответил на стук — наверное, был занят по своим небесным делам, — и Азик не находил в себе ни сил, ни решимости, чтобы позвать его по имени, что тот услышал бы даже на другом конце мира. Ангел всегда слышит собственное имя, какой бы из людей его ни позвал, лишь бы он сделал это искренне. Было холодно, но Азик смог забыться неверным, дрожащим сном, подтянув колени к груди и спрятав ладони в рукава. Хотелось уснуть до тех пор, пока не придёт ангел, и ничего не воспринимать, кроме него. Иначе — зачем весь мир. … — …Азик? Эй, что ты тут делаешь? Почему не зашёл сам? Ты потерял ключ? Азик не хотел просыпаться. Со всех сторон его обволакивала густая, ощутимо вязкая тьма, из которой не хотелось выбираться в холодный реальный мир. Но он с трудом, через силу встряхнулся, едва шевелясь, когда понял, чей именно голос услышал. — Я… Голос был ужасно хриплым, звук был даже толком не похож на звук, издаваемый человеком, — скорее рык смертельно больного зверя, бьющегося в агонии. Азик прокашлялся, он всё ещё чувствовал вокруг себя неопределённую субстанцию, которая мешала не только двигаться, но и дышать, давя на грудь и горло. Чувствовал он себя крайне паршиво, и легче не становилось. Продрать глаза и посмотреть на склонившегося над ним ангела — почти невыполнимая задача, но так сильно хотелось убедиться, что Даниэль здесь, что Азик сделал это за секунды. — О Небо, тебе же плохо! Быстрее, пойдём внутрь, — встрепенулся Даниэль, и Азик почувствовал его руку на своём плече. Если там и оставался ожог от ладони Вари, то под ангельской рукой он мгновенно должен был затянуться, даже без малейшего намёка на шрам и горелую омертвевшую плоть. По крайней мере, Азик так себя чувствовал. Его правда трясло всего насквозь, до самых костей, а ноги не слушались, когда он онемело попытался встать, но Даниэль подхватил его и почти на себе затащил в квартиру. Хлопок двери Азик слышал где-то слишком далеко позади, будто через вату, и мог только крайне приглушённо чувствовать всё, что происходило вокруг. Даниэль по привычке что-то бормотал, Азик, может, и хотел бы расслышать, что именно, но не мог, затопленный чувством дежавю и собственным безумием, которое постепенно формировалось под грудной клеткой, клубилось там, ожидая своего момента, чтобы вырваться. В один из прошлых таких «моментов» он чуть не вскрылся. В ещё один, кажется, свалился с истерикой посреди улицы. В последний — наорал на психолога. Что будет в этот? Даже страшно представить, потому что не хотелось заставлять Даниэля переживать, — он был единственным, на кого не распространялся страшный азиковский эгоизм, которому он давно устал сопротивляться. — …У тебя что-то случилось? — осторожно поинтересовался Даниэль, включив на кухне только совсем маленькую лампочку, потому что на слишком яркий верхний свет Азик непроизвольно зашипел от боли в глазах. — Ты выглядишь… хуже. Немного. Я переживаю. Эта фраза из уст Вари уже набила оскомину, Азик успел возненавидеть её звучание и значение, но у Даниэля… Всё было иначе. Всё воспринималось иначе. И Азик чувствовал, как продолжает разрушаться и разлагаться прямо изнутри, и только что этот процесс ускорился. Его снова начало трясти крупной дрожью, как рыдающего ребёнка, хотя слёз не было. Была только отвратительная в своей гулкости пустота. — Я умираю, Даниэль. Не Мурзилка. Даниэль. Потому что слишком важно и слишком сильно скреблось в груди всё это время, и давно бы пора облечь это в слова, а то… Мог не успеть. — О чём ты? — Ангел был напуган, он нервно вздрогнул, весь вытянулся, как на своём святом построении в небесных войсках. Азик не хотел его пугать, но ещё больше не хотел врать. Он устал от вранья, устал от замалчивания, от того, что ни с кем больше не мог поделиться, так устал… — Моя память, она… — Бывший демон невнятно поморщился, рефлекторно потянулся рукой к виску. Рука дрожала слишком сильно. — Она раскалывается, ангел. Человеческий мозг просто не может хранить столько, сколько живёт и хранит бессмертное существо. Когда я заметил, я уже забыл многое, и с каждым днём всё становится хуже. Он не мог смотреть на Даниэля и видеть в его глазах — нет, не жалость, с ней бы он справился — Азик не мог видеть его печаль. Или непонимание, за которым было бы равнодушие. Всё одинаково плохо, поэтому он уставился в стену рядом, медленно моргая, пряча взгляд даже от светлых обоев с бледным рисунком каких-то цветов. — Я пытаюсь записывать то, что ещё помню, но физически невозможно перенести все три тысячи лет на бумагу или флэшку. Я скоро забуду всё. Как сотворялся мир, как зарождалось человечество, как оно росло и стало тем, что есть сейчас. Годы формирования моей личности — в труху. Я стану кем-то другим. Я умру, даже до своей человеческой смерти, надо же. Это ужасно, и это сейчас он мог так спокойно об этом говорить. Когда понял впервые, чуть не сошёл с ума. Не хотел пугать Демьяна, Варю, никого не хотел разочаровывать, поэтому загибался под давлением осознания в одиночку, пока не стало совсем невыносимо. Пока от того, кем он стал, не начали отворачиваться даже они, — хотя Азик сам постарался, чтобы так и случилось. Лучше пусть отвыкнут от него, отстранятся, перестанут быть такими родными и привязанными. Тогда, может, новый Азик им понравится больше, если они забудут старого. — Я уверен, что-нибудь можно сделать, — раздался уверенный, но слишком звонкий голос Даниэля, однако Азик даже не посмотрел на него, просто покачал головой. — Нет, нельзя. Я человек, всего лишь человек, со мной теперь ничего не сделать. Правда, я быстрее сдохну, чем можно будет найти способ, я смирился, просто… Ещё иногда барахтаюсь. Извини. Это жалкое «извини» — слабая попытка вынуть, вытянуть из себя и искупить то давящее чувство вины, которое душит уже так долго. Безуспешная, конечно, но Азик и не надеялся — похоже, это ощущение теперь с ним навсегда. Придавило как камень, и даже шевелиться под ним не хватает теперь сил. Точнее, оно будет с ним до тех пор, пока он не забудет причину. Он забывал совершенно случайные вещи. Например, почти не помнил XIV век, хотя раньше таких проблем не было. XIV век был скучным, но не настолько, чтобы стереться полностью… Бессмертная память покидала его неохотно, как неохотно симбионт покидал бы тело носителя после операции, но это было неотвратимо, и Азик просто не знал, как готовиться к этому. Вообще, как можно быть готовым к тому, что сама твоя личность разрушится и станет чем-то иным? Что ты сам станешь не собой. Что забудешь те события и действия, которые сковали твой характер. Азик вздохнул, отгоняя привычные уже вопросы без ответов. Он чертовски устал и хотел только, чтобы всё это побыстрее закончилось. Наверное, он почти хотел забвения. И хотел бы полностью, если бы не кто-то, кого он не желал забывать. Так смешно — влюбиться, наконец получить шанс, и тут же исчезнуть самому, по сути. Больно, очень больно. Судьба — бессовестная кровавая садистка. — А самое интересное — я ведь забуду Ад… — Азик даже усмехнулся — горько, больно, совсем ненатурально, потому что внутри всё шло трещинами и жглось нестерпимым холодом. — Я забуду место, которое неизбежно ждёт меня в конце пути, я забуду, почему я должен бояться смерти… Мне кажется, так я сдохну ещё быстрее. И Сатана с ещё большим удовольствием встретит меня там, чтобы снова гонять кругами, как в первый раз... Хотя для меня это и будет первый раз. Смех истерии рвался из горла, раздирал в клочья только зажившую с прошлого раза трахею и гортань, но Азик силой придушил его в себе, как вредоносного паразита. Только кривая улыбка мертвеца застыла на губах, но он постарался повернуться так, чтобы Даниэль её не видел. Всё, выболтался? Счастлив? Оттолкнул последнего, кто ещё терпел твои больные, депрессивные заскоки инфантила? Молодец, Азик. В Аду премию бы выдали за такое эффектное разбивание сердец, жаль только, что ты там больше не прописан. По крайней мере, пока. При встрече наверняка передадут с превеликой радостью и поздравлениями. Дождись только. — Постой… Ты уверен, что попадёшь в Ад? Даниэль, эх, Даниэль. Слишком светлый для человека и уж тем более для Азика. Такой горячо верующий в лучшее, даже после того неудавшегося Апокалипсиса, который основательно так переломал их характеры и пути. Настолько, что ему было не противно терпеть бывшего демона на кухне своей временно выделенной Небесами квартиры. Настолько, что Азику было не противно осознавать свою влюблённость в творение чистого света и божественной воли. Чувства нежеланные, ненужные, обречённые и безнадёжные, но демоны привыкли к страданиям, поэтому Азик и не заметил бы, проигнорировал бы, сбежал бы, как и всегда, как все адские твари уходят от проблем из раза в раз, из века в век. Если бы не превращение в человека. Если бы не ворох других психологических трудностей, что свалились на него и в момент закопали в землю настолько, что внизу вполне себе чувствовалось адское пекло сквозь жалкие пару метров почвы и песка. — Я чувствовал на себе дыхание Смерти, Дань, — Азик всё же позволяет себе мимолётный взгляд, близкий к покровительственному — тень былого величия. — И я знаю, что поведёт она меня отнюдь не в райские кущи. Не заслужил я этого ничем. В бытность демоном Азик был как все. Убивал, возможно даже побольше некоторых, калечил, совращал. Когда нужно было сбежать и отдохнуть от однообразия, уходил в развязный гедонизм. Всего лишь охотно выполнял свои обязанности, не думая о том, что хоть когда-нибудь придётся платить за это душой, которой у него никогда и не было. А может, и была, но точно не у него в собственности. Где-то в хранилищах Сатаны, в склянке между Бельфегором и Левиафаном, наверное. Азик не знал. — Так ты не знаешь… — настойчиво вмешавшись в его мысли, удивлённо ахнул Даниэль, и Азик всё же посмотрел на него, впервые за разговор прямо, открыто, без масок и попыток показать, что ему легко, весело и смешно. Ангел выглядел лихорадочно-встревоженным, будто готовым в любой момент сорваться с места, чтобы либо начать наматывать круги по помещению, либо уж сразу по экватору Земли, что с ангельский скоростью было бы сопоставимо по времени. Но почему-то он всё ещё сидел тут, на месте, слушал нытьё Азика и не перебивал его. Даже спрашивал что-то, говорил сам. Словно ему правда не плевать. Судя по следующим словам — совсем не плевать. Почему-то. Хотя понятно почему — он же ангел, должен помогать всем людям. Однако выглядел он сейчас слишком взбудораженно для покорного слуги Небес. — Ты не чувствуешь это? Точнее, конечно нет, как только я сам не подумал, я… Твоя душа, Азик. Она новая. И смотрел так проникновенно, так вкрадчиво, что немного даже ускользал смысл слов. — Что? — и в этом «что?» всё равнодушное непонимание мира. Апатия. Даниэль чуть прищурился, вглядываясь в то, что Азику теперь было уже недоступно. Это взгляд выглядел почти страшно — он смотрел одновременно и сквозь, и внутрь, и ощущать его на себе было неизъяснимо потусторонне в своей сути. Как быть бабочкой, насаженной на безболезненную булавку. — Я серьёзно, я вижу это как ангел. Она немного потускнела от уныния, но твоё раскаяние… Очень сильное. Ничего непоправимого. — Он сделал небольшую паузу, будто собираясь с силами, сморгнул с глаз пелену ангельского зрения в человеческие души, а потом выдохнул полушёпотом, перехватив его взгляд: — Ты можешь попасть в Рай, Азик. Что-то внутри оборвалось от этих слов. Не может быть. Попасть в место, что было родным когда-то так давно, что и бессмертная память уже едва это хранила… Нет. Это невозможно. — Этого не может быть, — Азик вторил собственным мыслям, дико качая головой и чувствуя подступающую истерику, теперь — ещё сильнее, чем прежде. — Пока я был демоном, я делал такое, за одно упоминание чего там должны перья из белых крыльев выпадать, они просто не могут после этого принять меня, они никогда бы не… — Ты мне не веришь? И снова этот взгляд глаза в глаза. Чистый, открытый, с золотистыми проблесками на дне радужки напротив — Азик был готов смотреть на это вечно. Почему Даниэль его провоцирует? Когда и от кого он этому научился? И зачем? Азик только отвернулся. — Нет, конечно. Ангелы не умеют врать. — Умеют, — Даниэль поморщился, как от неприятного воспоминания, но торопливо отогнал его, видимо считая происходящее здесь и сейчас слишком важным, чтобы отвлекаться. Азик видел, что сейчас всё внимание ангела принадлежало только ему, и это ощущалось очень неправильно. И очень желанно. Вот бы всегда было так. Нет, убери эту мысль из своей головы, немедленно. У тебя нет никакого права… — Я покажу тебе. Даниэль резко двинулся с места, бескомпромиссно потянулся к Азику и схватил его за запястье. Тот даже не мог сопротивляться, всё ещё оглушённый новостью, поэтому покорно поднялся, не вполне понимая, что происходит. Картинка перед глазами немного смазалась, когда ангел с силой потащил его за собой в комнату и решительно усадил на кровать, жёстко придержав за плечи и добавив короткое: — Сиди. После этого Азик с изумлением наблюдал, как с хлопком плавно распрямились большие белые крылья, заняв значительную часть комнаты. Даниэль заметил его пристальный взгляд и нервно взъерошил перья, подтянув их ближе к спине в неловко-глупой попытке их... спрятать? Его взгляд всё больше заливался золотом, и в нём мелькнула печаль, даже вина. — Извини… Тебе, наверное, неприятно на них смотреть. Азик отмер от звука его голоса. Всё происходящее казалось сном, и сочувствующий взгляд ангела со склонённой головой, и вся обстановка, в которой он оказался… Даниэль со сложенными белоснежными крыльями немного нависал над сидящим на кровати бывшим демоном. Было в этой картине что-то сюрреалистичное. — Я не… Всё в порядке, — и это ложь. Нежно-белые перья примагничивали к себе взгляд, смотреть на них было больно, из-за ассоциаций, из-за воспоминаний — тех, что осталось… От их неяркого, рассеянного и едва заметного света почти слезились глаза. Или они слезились от чего-то другого? — Я сейчас сделаю кое-что… Предупреждаю, что это будет больно, — Даниэль покачал головой, он не был уверен в своих действиях, словно был готов сбежать в любой момент, но почему-то оставался на месте. — Очень больно. На самом деле, я видел, как некоторые люди падали от этой боли в обморок или уходили в подобие комы. Но мне кажется, что ты выдержишь. Готов? — К чему? — Азик всё ещё ничего не понимал. — Я могу дотронуться до твоей души… если ты позволишь, — ангел легко коснулся кончиками приятно тёплых пальцев ткани футболки на груди человека, но замялся, бегая глазами по стене позади Азика. — Тогда ты сможешь увидеть, какая она на самом деле. — Да что я там не знаю, — горько усмехнулся Азик. — И всё же. Можно? — Даниэль склонился ещё чуть ближе, и теперь Азик мог чувствовать след его дыхания на своей коже. Или мог просто протянуть руку и коснуться его невероятных крыльев. Или... — Да… Его ответ оборвался болезненным вскриком — грудную клетку словно разорвало пополам от проникающего сквозь одежду и кожу прикосновения руки ангела. Азик опустил взгляд и со страхом и болью наблюдал, как ребро ладони Даниэля погружается ровно посередине грудины, проходя через плоть к чему-то глубже, чему-то, с чем как раз и работали обычно ангелы и демоны. А потом по обе стороны от его ладони начал литься яркий, на грани выносимости яркий свет жёлто-белого, близкого к золоту оттенка. Если бы мог, Азик кричал бы и дальше, и намного громче, но именно лёгкие казались вывороченными, пронзёнными насквозь, поэтому оставалось только хватать урывками воздух в попытках не задохнуться. Перед глазами было одновременно светло и темно от боли и шока. — Видишь? Это твоя душа, Азик, — говорил Даниэль, и бывший демон видел, как тот весь дрожал, почти вибрировал от прикосновения к человеческой душе, его душе. — И она так… прекрасна. Как солнце. У Азика слезились глаза, но он даже в расплывающемся диапазоне видел, как сияние золотистое столкнулось с чистым белым — у ангела засветились крылья. Даниэль, не чувствуя этого, расправил их так, что они занимали теперь большую часть комнаты, и они заслоняли Азику всё поле зрения, и он видел только, как свет, вырывающийся из его собственной груди с невыносимой болью, сталкивался со светом ангела, и это ослепляло, ослепляло, ослепляло… Даниэль как-то двинул рукой там, внутри, и Азика всего выгнуло с хрипом, переходящим в тонкий скулёж, хотя до этого казалось, что он не может больше даже дышать. Разум медленно агонизировал и разлагался под спазматическими волнами этой пытки, от которой не получалось отвлечься, а ангел выглядел таким вдохновлённым, будто перед ним продемонстрировали само Сотворение на заре времён во всей его непостижимой красоте. — Видишь, какой ты на самом деле? Тебе дали второй шанс, и это не было ошибкой, посмотри только… Ты прекрасен, Азик. Я хотел бы, чтобы ты тоже увидел это так ярко, как вижу я, вижу каждую секунду, когда смотрю на тебя. Его глаза светились, когда он лёгкими, но пробирающими все внутренности насквозь касаниями погладил это физически ощутимое средоточенное сияние в груди человека — его душу, душу Азика, который всё ещё едва дышал, загибаясь от обилия ощущений. Да, это всё ещё было до безумия больно, будто всю плоть в груди и животе пытаются проковырять тупым предметом с невероятной силой, ещё и проворачивая орудия пытки в образовавшейся кровавой каше, но… Это было не всё, даже не половина того, что Азик чувствовал. От такого — мягкого, ласкового прикосновения к самой сущности души спазм прошил все конечности, отдаваясь дрожью, колкой пульсацией, в которой можно было различить… Эмоции. Тонкую вибрацию восторга, восхищения, превознесения, и Азик слишком медленно соображал в своём положении, чтобы понять: Эмоции были не его. Ему передавались эмоции ангела, его ангела, который в эти секунды находился настолько близко, насколько это могут позволить не просто человеческие оболочки, а те самые бессмертные сущности, души, которой у Азика никогда не было, а теперь вот, появилась. Кажется, только в этот момент он до конца поверил в это. Что он правда человек. Что у него есть душа. Что ему дали шанс прожить нормальную жизнь. Одновременно с этим - его снова насквозь прострелило ощущениями. Азик не отметил момент, когда воистину нестерпимая и неописуемая словами боль во всём его существе пошла на спад, когда просто ощущений стало слишком много, но вскоре свет - это всё, что он мог видеть, хоть с открытыми глазами, хоть с закрытыми; и одуряющее, безмерное чувство переполненности всем - всё, что он мог воспринимать снаружи и внутри. После пустоты всего последнего года - или больше?.. - это сногсшибающее ощущение жизни - это слишком. Но Азик не мог насытиться этим чувством, не мог отпустить. Он размыто и одновременно с этим остро понимал, почему люди падали в обморок от этого, почему впадали в кому, возможно, почему даже умирали. Потому что после такого - хоть конец света. Оно так перегружало разум, что весь мир обращался в пульсацию этой энергии души внутри него. Внутри него - и в ангеле, который словно стал единым целым, и это его ощущения теперь оглушали и затапливали не хуже собственных. И единственное хотя бы частично осмысленное, что осталось в голове, это неконтролируемая теперь, выставленная напоказ вместе со всем остальным... Не любовь, но абсолютный в своей сути свет. Только более сильный, чем обычно, будто отражённый, будто... Удвоенный. В тот самый момент, когда Азик был готов задохнуться-утонуть-сгореть в этом вихре-океане-пламени, его грудную клетку снова пронзила боль - такая теперь незначительная и слабая, что он даже её не заметил бы. Если бы только всё не прекратилось. Совсем всё. И даже так Азик ничего не слышал, не видел и едва мог вспомнить, как дышать, не умирая и не захлёбываясь кислородом. Пришёл в себя он всё же безвольно лежащим на кровати, и тело отказывалось ему подчиняться. Потом постепенно начали возвращаться привычные, но сейчас почему-то такие незнакомые и чуждые ощущения от органов чувств. Теперь всё это было слабо, теперь всего этого было недостаточно. Сначала Азик почувствовал дорожки слёз на своих щеках, которые всё не пересекались, потому что новые и новые капли спускались по ним каждую секунду. Потом медленно, неуверенно пришло ощущение тёплых, но дрожащих прикосновений на голове, в волосах, на шее. От них было больно-приятно, и Азик, оглушённый, не мог разобрать это на что-то понятное и не противоречивое. Глаза он открывать не хотел, но пришлось. Ровно тогда пришлось, когда по кусочкам вернулась перегруженная, раздробленная память о том, что сейчас произошло. Хах, теперь больше не было секретов. Совершенно никаких, только не между ними. Азик чувствовал не только постепенно вернувшегося в него самого боль, но и в то, как теперь открыто точно такой же болью пульсировал замерший на ним Даниэль. Расклад был худшим из возможных, и слёзы ангела на его лице пронзительнее всего подтверждали это. Азик был человеком, Азик терял память. У Азика был шанс попасть в Рай, и эта перспектива должна была оправдывать всё. Но Азик любил, и его любили в ответ, однако стоило бы ему приблизится к ангелу ещё хоть чуть-чуть - и это будет грехом, порицаемым и отягчающим душу. А за грехи попадают в Ад. Жить праведно до Рая или всё же выразить самое сильное из всех переживаемых чувств, но попасть за это в Ад? Даже если это важно - его память продолжит разрушаться. И ни один из путей не спасёт его от медленного угасания прежнего сознания и неотвратимой потери старой личности. И никто не сможет помочь. Это просто не имело значения. Ничто больше не имело значения. Сознавая всю безвыходность своего положения, Азик только бессильно лежал, отдавшись в руки Даниэля, своего Даниэля, который беззвучно страдал так же, как он, который беззвучно сочувствовал и не отпускал. Который любил... Здесь, в эту секунду. Пока Азик ещё не решил, что он будет делать дальше, какой из двух безвыигрышных путей выберет. И пусть время остановится навсегда. И пусть конец света в эту секунду. Азик не хотел выбирать. Но ему придётся. Что бы он ни выбрал - это не будет правильным выбором. Они оба знали это. И поделённая на двоих боль едва ли становилась терпимее, пока была так сильна.