Короче — худшего не произошло (Худшее происходит только в романах)

Не было б так грустно, было бы смешно.

Мои молитвы всё больше похожи на трэш-ток…

(Anacondaz — В петлю)

… — Психолог… Ты уверен? — опасливо спросила Варя, и Азик почувствовал, как чуть дёрнулись её пальцы, до того зарывшиеся в его тёмные волосы. — Вдруг поможет, а? — деланно весело фыркнул он, как бы демонстрируя недоверие к мозгоправам. На самом деле он очень надеялся, что ему правда помогут. Мария уже иногда странно косилась на него, исхудавшего и осунувшегося, когда они пересекались на пороге дома Баженовых. Азик не собирался обманывать ещё и эту сильную женщину, которая старалась тянуть на себе всю семью. Добавляться к этому грузу, к этой обузе, ему не хотелось. Если ради этого ему придётся заплатить денег психологу и потратить несколько часов своего выходного на беседы — что ж, он более чем готов. — Знай, из психушки, куда тебя непременно упекут после первой же консультации, я тебя забирать не буду, — с немного вымученным смехом заверила парня Варя. — И маму не пущу! — Ах, какие жестокие женщины! — легко подыграл ей Азик, растягивая гласные. — Я тогда Демьяна попрошу, он меня спасёт из мужской солидарности. — Мужской солидарности ночевать в вытрезвителе, а не в Кащенко? — иронично фыркнула девушка, и это звучало уже намного естественнее. Правильнее. Азик посмотрел на неё снизу вверх — это было довольно удобно, ведь его голова устроилась у неё на коленях. Когда Варя искренне смеялась, она была очень красивой. По-настоящему красивой, как любой человек, на время забывающий все свои проблемы, заботы и обиды, потому что эта красота шла из самой сути, из человеческой души. Жаль только, что смеялась она довольно редко. Частично по вине Азика. Он знал, что мог бы сделать всё лучше, мог бы что-то поменять к лучшему ради неё, но… У Азика просто не было сил. У него опускались руки, даже не успев подняться, потому что все благие желания ещё на подлёте были съедены тревогами и загонами, которые впервые за тысячелетия не получалось заглушить тем, чем обычно развлекались демоны, сбрасывая напряжение. Он правда надеялся, что ему с этим помогут. — Варь, я тебя люблю. — Чего? Ты никогда раньше… — Не говорил этого, знаю. А сейчас захотелось сказать. Это правда. — Оке-е-ей… Ну, я тоже тебя люблю, если ты вдруг не знал. — Хах, спасибо, что бы я без тебя делал… … Кабинет психолога выглядел как шаткая середина между пафосом и уютом. Возможно, обычный человек разглядел бы тут только уют, но Азик, приглядываясь к книжным полкам, замечал мимолётом весьма редкие и ценные для сведущих экземпляры, которые, будучи специально повёрнутыми, чтобы было удобнее читать названия, почти вслух трубили о своей цене. Как и о крайней степени интеллектуальности своего хозяина, конечно, — если только он вправду их читал, а не просто хвастался перед клиентами своей эрудированностью и состоятельностью. Какой моветон. Сам психолог оказался таким же, как на фотографии, — седеющий мужчина лет пятидесяти, явно с парочкой докторских степеней, веса и серьёзности которым добавляли очки и тонкие морщины. Азик, правда, не запомнил ни строчки из его резюме на сайте, но он ведь пришёл и не об этом говорить. Начинать диалог первым он, впрочем, не собирался. Диван для посетителей оказался чересчур мягким. Психолог развёл руками, словно бы извиняясь перед ним — перед своим гостем, а не диваном, разумеется. — Итак, приятно познакомится, меня зовут Андрей Петрович Чернов… — Да, спасибо, я умею читать таблички на дверях кабинетов, и ваша — не исключение, — возможно, излишне грубо отозвался Азик, закидывая ногу на ногу. Хотя какая грубость — в кабинете психолога нельзя юлить и быть неискренним. Азику вот искренне захотелось огрызнуться — он это и сделал, и пусть этот Андрей Петрович с этим и справляется как профессионал, это же его работа, как-никак. — Что ж, начнём… — только кивнув, будто что-то понял, продолжил мужчина и, не моргнув и глазом, записал что-то в свой блокнот. Эта беседа была вводной. И почти ничего не дала. Как и следующая. И следующая. И лишь на четвёртой сессии Андрей Петрович поднял по-настоящему примечательную тему. — Я вас не понимаю. Мужчина откинулся на спину своего просторного кресла и потёр виски. При этом он так устало прикрыл глаза и выдохнул, что Азик вздёрнул бровь в удивлении. Он никогда ещё не видел своего психолога в таком вымотанном состоянии, это было странно. — Это же ваша работа: понимать других людей. Неужели даже ваш стаж тут бессилен? — привычно огрызнулся бывший демон, и мужчина это не менее привычно проигнорировал. — Да, так и есть. И вы не первый подобный случай на моей практике, — ничуть не добавив конкретики, отозвался Андрей Петрович, а потом откашлялся и сказал с таким апломбом, с каким онколог выносит смертельный диагноз раковому больному: — Вы неискренни. — Что?! Да Азик тут сердце и мозг свои выворачивал, уклонялся, вертелся пуще ужа на сковородке, чтобы только придумать, как можно рассказать о собственной жизни без упоминания Сатаны, пролетевших веков истории планеты и собственного кожистого хвоста с дьявольскими рогами — а этому человечишке что-то ещё не нравилось! — Ваш физический и психологический возрасты критически не совпадают, так что я обязан вам напомнить, что мне нужна от вас только правда, иначе я не смогу вам помочь. — Ну да, конечно, «нужна только правда», вам ведь ни капли не нужны все те деньги, которые я плачу за каждый чёртов бесполезный сеанс, — о чём речь, здесь собрались исключительно идейные личности и добровольцы, волонтёры... Кто ещё там такой лицемерной хренью занимается? — Азазель, вы ведь знаете, что всегда начинаете оскорблять людей, когда не хотите им открыться и пытаетесь дистанцироваться. Это ваш первый защитный механизм. Хоть бы что новое сказал, так ведь нет. Это раздражало. Азик просто зря тратил своё драгоценное — небесконечное теперь! — время здесь. — Я прекрасно знаю о себе всё, что могу понять сам. К вам я прихожу ради того, что мне неизвестно, — зло отрезал он, смеряя психолога напротив ненавидящим взглядом. — Понимаю, — учтиво кивнул Чернов. — И я вижу, что у вас однозначно есть нерешённые вопросы и психологические проблемы. Но я не смогу помочь в их решении, если не буду знать настоящую историю, а не те выдуманные, что вы мне рассказываете каждый раз. О нет, как раз настоящая история и похожа на «выдуманную сказочку». Библия, может, слышали о такой? Занимательный авторский слог, хотя сюжет, говорят, хромает. И герои чертовски не прописаны. — Я понял. Спасибо, док. Азик поднялся, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. Как бы он ни кричал внутри своей головы, показывать это доктору совершенно не хотелось. Много чести. Он в два шага оказался у двери кабинета. — Но до конца приёма ещё… — непонимающе начал психолог, мимолётно глядя на круглые часы на стене. — Неважно. До свидания, Андрей Петрович. … От привычки напиваться в любой сложной ситуации Азика не отучило даже неприятное человеческое похмелье. Но когда рука уже нестерпимо болела от записей, а голова и так пульсировала после очередной бесполезной беседы с психологом, у бывшего демона был лишь один ответ всем проблемам. И ответ этот располагался в квартале вниз по улице от его квартиры, на дне бутылки чего покрепче. Но в этот раз напиваться в одиночку было совсем уже тошно, так что локтем, лежащим на столике, Азик теперь периодически задевал локоть Демьяна, который отозвался на его предложение в течение десяти минут. Они сидели тут уже больше часа. — И так уже месяц, Дём, месяц! — продолжал Митрохин жаловаться на свою жизнь, подняв стопку с колыхающимся алкоголем на уровень глаз. — Я уже ненавижу весь людской род и особенно мозгоправов. Врут все, что они помогают справиться. — Так они людям помогают, — пьяно выдохнул Баженов с кривой усмешкой, жестом заказывая им повторно то же самое у бармена. — Никто никогда не думал, что демонам может быть нужна психло… псхл… помощь, короче. Замутнённому мозгу это показалось таким логичным, что Азик чуть не поперхнулся терпким глотком своего виски. Впрочем, легче этот вывод его ситуацию не делал. — Да меня достало уже, что нормально поговорить я могу только с тремя людьми на чёртовом свете! — как витиеватое проклятие выплюнул Азик старую мысль, которая крутилась в его голове уже давно. — Я напрасно теряю время, моя жизнь отличается от Ада только московскими зимними холодами, я ничего не контролирую и никому не приношу пользы, одни проблемы! Когда же я уже сдохну, наконец… Ему самому стало плохо от сказанных слов. Как яд, они расползлись по телу, придавили к земле, и, даже несмотря на общество друга рядом, стало тошно и мерзко где-то глубоко в теле. Это чувство залегло там, как отравляющая нефтяная плёнка на коже, но только изнутри. Азик любил напиваться, потому что это позволяло не думать. Но всегда была та степень опьянения, когда уже достаточно смел, чтобы признать то, на что трезвой головы не хватит, и в то же время ещё недостаточно одурманен, чтобы забить на все эти свои откровения, какими бы они ни были, болт и не воспринимать всерьёз. Самое ужасное время, когда он утопал с головой в ощущении вины, скорби, жалости к самому себе и боли. В своих грехах. Демьян разбил его мнимое тоскливое одиночество тем, как резко схватил за руку своими горячими пальцами и сжал почти до боли. У него были круглые от волнения глаза с лихорадочным отблеском на дне расширенных по пьяни зрачков. — Ты же это не всерьёз? — Страх и озабоченность чужими проблемами почти перебивали настойчивую алкогольную поволоку, но это не помогало. — Ты нужен Варе. — Варе нужен человек, который потерпит её переходный возраст и уделит хотя бы минимальное внимание, а не я, — Азик медленно моргнул и с мрачным пониманием всего в этом мире выделил последнее слово, произнося его словно с брезгливостью. — Это не так. Демьян старался звучать уверенно, правда старался, но получалось у него не очень. Азик без сопротивления вытянул свою руку из его хватки и опрокинул в себя новый шот чего-то уже полупрозрачного, что тёпло-жгучей волной пронеслось через горло напрямую в сердце и мозг. Стало немного легче. — Я люблю её, правда. А она искренне верит, что любит меня. Но она будет меняться дальше, расти, взрослеть, а я… я пережил уже всё, что можно было пережить. Мне за три тысячи лет, Демьян. Она бросит меня рано или поздно, а я даже не буду сопротивляться этому. Я хочу ей счастья, и оно ждёт её не со мной. Я — лишь этап. Пригляди за ней вместо меня, если что, ладно, старший братец? Демьян не ответил. Замершим взглядом он уткнулся куда-то в пространство, и Азик только надеялся, что его услышали, а не проигнорировали. Вряд ли он смог бы снова повторить эту речь, не запнувшись на самом важном месте или не всхлипнув позорно, как жалкая псина от пинка случайного прохожего. Он был таким слабым сейчас, что было до головокружения приятно скинуть это всё на алкоголь, а не на расшатанную психику, что зарядила теперь сдачу за все беспечно прожитые века в избегании внутренних кризисов. Депрессия не для демонов, она для людей. Но Азазель в мерзкие фасеточные глаза лично знал каждого из тех преисподних уродов, которые придумали и продолжали разрабатывать концепт уныния на протяжении всей жизни земного человечества. Азик не мог злиться на Демьяна за то, что он сделал с ним это. Мог только… просить помощи в том, что он мог и не успеть сделать. Человеческая жизнь ведь так хрупка, в конце концов. А Варе нужна защита в любом случае, исходящая от Азика или нет, но нужна. — Ты должен поговорить с одним моим знакомым. Неожиданно серьёзный голос Баженова всё ещё звучал слишком хрипло для трезвого, но в то же время и чересчур адекватно и ровно для человека, что планомерно заливал в себя виски, водку и чёрт знает что ещё за счёт своего друга в течение минимум часа. А может, и двух. Или нет. Азик так и не научился следить за быстротечным временем так, как это делали люди, он постоянно сбивался, особенно если был под градусом. Хоть в беспомощности перед спиртом был похож на человечков. — Кто он, этот твой знакомый? Тоже психолог? Я же так правда вздёрнусь, Дём. То, что должно было быть шуткой, прозвучало как-то не так. У Азика зачесались кривые, недавно только окончательно затянувшиеся шрамы на запястьях, но у него в руках была рюмка, он не мог их коснуться, не расплескав всё, поэтому пришлось сидеть смирно и не дёргаться, переживая зуд. — Ну, он не то чтобы психолог. Он, скорее, эм… — замялся Демьян, почесав затылок совсем уж детским наивным движением, пока подбирал слова. Наконец он коротко вздохнул, как перед прыжком в полынью на Крещение. — Он бывший священник, на самом деле. — Священник? Молчание в ответ. Потом в воздухе колыхнулся и разлился медленно и плавно, постепенно зарождающийся истеричный смех, исходящий будто из самого нутра Азика, из его поломанной сути. Демьян смотрел на него краем глаза как на полоумного, с диковатой опаской и осторожностью. Не знал, чего ожидать. Азик не заметил этого и тихим, прерывающимся на нездорово-надрывные смешки голосом еле выговорил: — Боже, куда мы скатились, Демьян, хах… Бывший антихрист советует бывшему демону сходить к бывшему священнику! Старине Алигьери и не снились такие божественные, мать их, комедии… Его тихие клокочущие в горле всхлипы так отдалённо напоминали смех, что были скорее плачем. Демьян звучал едва ли лучше, когда взахлёб присоединился к нему. Лишь минут пять спустя это стало похоже на настоящий смех нормальных радостных и, возможно, лишь чуть пьяных людей. Или не «чуть». Бармен уже давно подал им счёт, не осмеливаясь больше наливать двум истерично смеющимся людям, а они всё не могли остановиться. Мир сошёл с ума и продолжал ехать по фазе, даже если конца света так и не случилось. — Так что ты решил? — Твоя взяла, лгущий мессия, валяй. Мне уже плевать на стороны. Если ты считаешь это хорошей идеей, я поговорю хоть с самим архангелом Гавриилом, что уж там какой-то священник. Он мне теперь не опасен. Когда встреча? … Петя оказался хорошим человеком. Живым, интересным, с собственной историей, мнением и эмоциями — в сравнении с профессионализмом и отстранённостью Андрея Петровича искренность бывшего священника выигрывала с огромным отрывом. Азик рассказал ему почти всё, что точило его изнутри. У него осталось ровно две тайны, ни одна из которых ни разу не была им озвучена. И сегодня Азик про них тоже молчал. Хотя ему казалось, что Пётр обо всём догадывался, скрывая это за мягким, внимательным и сострадательным взглядом монаха, пусть и бывшего. В любом случае он был достаточно милосерден, чтобы не спрашивать и не говорить об этом. Светлый, праведный, сочувственный — он напоминал Азику кого-то… Кого-то, кого он усиленно старался забыть. Чьё имя старался не упоминать вслух, но оно как назло упорно мелькало в его записях. Самоконтроль никогда не удавался хорошо ни одному демону, это стало уже частью личности. Иногда это раздражало до пелены перед глазами, иногда просто заставляло разорвать листы, где складывались эти чёртовы буквы в это чёртово имя. Впрочем, Пётр ни в чём из этого виноват не был. Этот прекрасный человек пусть иногда и заставлял морщиться от чрезмерной своей праведности и веры, но… Азик понимал, почему сам так реагировал на него. Он ждал боли. Ждал огня, какой идёт по демоническому телу от святой воды или осенения крестным знамением. Он ждал, что что-то демоническое, оставшееся в нём из Ада, ещё отзовётся на такого представителя Бога на земле, пусть и бывшего, хоть как-то, пожалуйста. Хоть уколом, хоть искрой, хоть спазмом, хоть чем. Но нет. От контакта со священником ничего не происходило. Азик теперь был до омерзения обычным человеком. Таким же обычным, каким были и Варя, и Петя, и Демьян, который вслушивался в каждое слово своего друга даже внимательнее, чем бывший демон, которому предназначены были эти слова. К концу первого же разговора Азик понял, что ему стало легче. Нет, не только оттого, что наконец он смог поговорить с кем-то новым начистоту или пересказать всю свою жизнь и особенно бардак, который царил в ней сейчас, — нет, вовсе не из-за этого. Азик избавился от настойчивого чувства страха за Демьяна. После окончательной смерти любимой Гали, после того, как жертвенно отпустил её, он остался ни с чем, он вернулся к началу. Мог бы сломаться, как это прямо сейчас делал Азик. Если уж не начать Апокалипсис, так сгнобить самого себя до могилы. Но Демьяну это сотворить не дали. Сейчас наконец стало ясно, кто именно. Азик избавился от беспокойства за судьбу брата Вари, хотя даже не знал, что так сильно волновался за него. Однако теперь он правда не боялся оставлять его в руках такого друга, как Петя. Вместе они со всем справятся. Азик уже не мог проникать в человеческие мысли, не читал чужие потаённые желания, но это не мешало ему замечать какую-то связь между ними… Что-то было в том, как тепло Пётр смотрел на Демьяна, даже когда говорил с Азиком. Как Демьян преданно смотрел в ответ. Как одинаково они отводили взгляд, когда видели, что их заметили. Азик только надеялся, что у них обоих всё будет хорошо. Потому что лучше ему стало лишь ненамного. Мысленно он себе признался, что был бы рад в будущем почаще сходиться либо по двое, либо всем вместе втроём — хотя напиться с Петей и не выйдет, ну и пусть, хотя бы просто посидеть вместе, послушать, поговорить, помолчать… Азик пообещал себе, что следующий приём у психолога будет для него последним. Не будь Петра, таким последним остался бы прошлый, но было что-то такое важное и невероятно смелое в том, как бывший священник слушал бывшего демона, которого должен был ненавидеть и проклинать. И Азик решился. Ещё один шанс. Всего один. … Варя снова застала его за записями. Она уже не спрашивала, что это, потому что знала, что не получит ответа, как бы ни старалась. Её парень упорно молчал, и она успела сдаться. Не устраивать же для него допрос с пристрастием, в самом деле. Она устроилась на диване так, что Азик мог видеть её краем глаза, на самой границе периферийного зрения. Ближе подходить она не стала. Только вытянулась на спине, прошелестев джинсами по светлой обивке, и сложила руки на груди. — Ты скучаешь по тому, что было раньше? Азик замер, карандаш в его руке прекратил скрипеть по бумаге. Случайные отсветы от настольной лампы, падавшие на его лицо, не позволяли девушке увидеть его точного выражения. — Точнее, по тому, каким ты был раньше, — уточнила она, закидывая ногу на ногу. Защищаясь от его возможного ответа. Азик вздохнул — слишком шумно и долго, то ли желая потянуть время, то ли просто заполняя невыносимую тишину хоть чем-то. — Нет. Наверное. Я не знаю. Короткие, рубленые фразы вылетали сухо, резко, безэмоционально. Снова раздался шуршаще-скрипучий звук письма. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что ты изменился, — нехарактерно для себя задумчиво выговорила девушка. — Ты сейчас не похож на того Азазелло, демона-тиктокера, который учил меня не показывать свой страх одноклассникам-идиотам. — Разлюбила меня? — иронично хмыкнул Азик, всё же бросая быстрый взгляд на неё, в котором словно бы светился тусклый отблеск знакомого азарта. Бледная тень былого величия. — Нет, — так же слабо улыбнулась Варя, цепляясь за этот отблеск. — Я беспокоюсь за тебя. Тебе не становится лучше, я же не слепая. — А кто сказал, что мне станет лучше. Возможно, это моё обычное состояние, откуда тебе знать. — Депрессия — это не навсегда, — уверенно заявила девушка, качая головой. — Да что вы, люди, знаете о депрессии… Азик устало откинулся на спинку стула, захлопнув записи и вытягивая затёкшие руки над столом. Он теперь смотрел в светлый потолок невидящим взглядом, а Варя только и могла, что ожидать пояснений его непонятных слов, скользя отстранённым взглядом по напряжённой открытой шее. Ей было больно видеть любимого человека в таком отчаянии, ведь она правда не переставала любить его. Она не понимала, что с ним происходило, не знала, что делать, и это бессилие заставляло её мучиться. Даже спросить было не у кого, это гложило и толкало не сдаваться в поисках неизвестно чего незнамо где. За последний год жизни она так повзрослела. А Азик наверняка и не заметил. — Я даже не знаю, чего я жду. Что ко мне придёт кто-то оттуда, или что они никогда этого не сделают. Мне три тысячи лет, но всё это сейчас совершенно не помогает. Всё, что меня окружает, все, кто меня окружают, — я вам чужой… — Это не так! Азик ностальгично усмехнулся, не отрывая взгляда от потолка и даже не глядя на встрепенувшуюся Варю. В его голосе засквозила болезненная ирония. — Из твоих уст это звучит убедительнее, чем из уст твоего брата. Но твоя вера не значит, что так и есть. — Что именно ты вспоминаешь? Расскажешь мне, Ази?.. … — Что именно вы вспоминаете, Азазель? — вопросительно вскинул бровь психолог, и Азик резко вздрогнул, выныривая из своих воспоминаний. — Что, простите? — Из ваших слов я понял, что вас тяготит ваше прошлое, — терпеливо пояснил Андрей Петрович, остро напоминая, что Азик был на ненавистном приёме. — Если вы расскажете что-то из него, мне будет легче вас понять. — Сколько времени я уже хожу к вам на приёмы? И вы до сих пор только пытаетесь меня понять? Когда вы уже будете что-то менять, господин доктор? — ядовито поинтересовался Азик, чуть скаля зубы, как злобная псина. — Когда вы перестанете воспринимать меня как врага, — мягко осадил его специалист. Он откинулся в своём представительном кожаном кресле назад. — Итак, я слушаю. С последнего раза Азик немного подумал над тем, что может рассказать доктору о своём прошлом. Разумеется, начать дискуссию об ангелах и демонах значило бы мгновенно прямо с приёма загреметь в психушку — откуда Азик вряд ли бы смог выбраться, — а значит, нужно было художественно изменить некоторые детали. Так, чтобы они минимально напоминали оригинальные библейские сюжеты. Таким образом и появился этот новый Азазель Митрохин — человек, который творил не лучшие вещи под гнётом ужасного начальника и который был наказан за мелкое неповиновение увольнением и потерей всех былых привилегий. В принципе, это было просто довольно схематичным изображением где-то последних двух тысячелетий его жизни. А если сверяться с этой новой биографией — лет десяти примерно, даже меньше. — А кто такой этот ваш… друг, я полагаю? — неожиданно прервал его Андрей Петрович незадолго до конца сбитого мутного повествования. — Даниил, верно? — Даниэль, — механически поправил Азик и тут же резко вздёрнулся, как просыпаясь от кататонии. — Когда я назвал это имя? — Да так, пару раз во время своего рассказа. Но, в отличие от других, о нём вы ничего не сказали. Про вашу коллегу Нелли и начальника Сергея я всё понял, но этот… Азик был готов истерично рассмеяться. Раньше он никогда не терял контроль над тем, что говорит, — он был демоном, его задачей было искушать, путать и толкать за грань одними лишь словом, убедительной речью ломать волю, но вот… Во что он превратился? Жалкое создание, которое едва ли на человека потянет. Разве что на самого слабого и бессильного из всех. — Он был… близким врагом. Да, наверное так. — Азик вдруг сбился и замахал рукой, будто стирая свои фразы. — Нет, подождите, я беру все свои слова назад! Мы были просто врагами. Никакой близости ни в одном из смыслов, совсем нет. Блять. Самым ужасным было то, что после этих слов психолог что-то записал в свой блокнот. Увидев это, Азик совсем отчаялся. Тем временем Андрей Петрович хмыкнул, не замечая его изменившегося взгляда: — Мхм, хорошо… Продолжайте. — Что продолжать?! Я всё сказал! Тут бывший демон взорвался, на лбу фантомно и совсем не по-настоящему зачесались готовые прорезаться рога. Которых больше не было и быть не могло. Азик опять забыл. — Ну как же. Разве не очевидно, вы же… О нет, он знал, что собирался сказать этот ссохшийся старый профессоришка. И Азик точно не хотел этого слышать. Его терпение, которое и до этого было на пределе, всё вышло, и больше он здесь всё равно не появится. — А знаете, что?! В Аду жить легче, чем ходить на ваши консультации! Мне осточертела человеческая жизнь и человеческая тупость, я теряю свою личность среди вас! — Успокойтесь, прошу вас… Психолог поднял руку в умиротворяющем жесте, но Азик единым импульсом вскочил со своего места и одним ударом отбил его запястье в сторону, резко нависнув над столом специалиста и им самим, опираясь на громоздкий стол. Кресло под Андреем Петровичем жалобно скрипнуло, когда Азик чуть не зарычал по привычке. — Просто заткнись! Не смей перебивать и успокаивать меня, жалкий смертный человек! Я лично видел Иисуса, я присутствовал при его смерти; в пламени моего гнева сгинули Помпеи, а имя моё проклинали все, погибшие в пустынях… А тут крошечный ты со своим!.. Я только освободился от контроля Сатаны, теперь пытаюсь жить как человек, но это почему-то стоит мне слишком дорого. Да пошло оно всё! Резко оттолкнувшись от стола и отвернувшись, Азик оказался у двери кабинета и уже открыл её, чтобы сбежать раз и навсегда из этого ужасного места, где на него давили даже стены. Он лишь на секунду обернулся назад. Шокированный Андрей Петрович пытался перевести дыхание, следя за Азиком взглядом, как за опасным террористом-смертником, а его дрожащая рука уже тянулась к упавшему на пол экраном вниз телефону. Наверное, вызвать дурку по душу очевидно сумасшедшего пациента. Вот только он не знал, что души у этого пациента и нет. Азик отвернулся и выбежал в коридор, чтобы как можно скорее оказаться как можно дальше отсюда. … Всё было похоже на какой-то дешёвый сериал. Такой, который задумывался перспективным, многообещающим началом будущей франшизы, а в итоге скатился в повторения, лень сценаристов и хреновую актёрскую игру уже в первом сезоне. Безыдейный и бессмысленный. Так и до закрытия недалеко. Очевидно же, что зрителей на такой контент не собрать — слишком серо и скучно, уж Азик разбирался в приземлённых и животных людских вкусах. Если персонаж все серии просто метается и страдает, то какой в этом интерес? Приедается за первые две серии. А его всё снимают и снимают, пока не закончится память на флешке оператора, ну или пока не выйдет весь попиленный напополам создателями бюджет… Азик чувствовал чёртово дежавю. Он снова одержимо пытался потеряться в подворотнях, проспектах и улочках города, сталкиваясь с людьми, пропуская мимо ушей их брань вслед, запираясь в себе. Хотелось потеряться. На этих узких тротуарах возле незнакомых многоэтажек и телефонных вышек, которые он видел в первый и, скорее всего, последний раз в жизни, куда как легче было ощущать себя неуместным и чужим. Проще, чем чувствовать ту же пустоту с людьми, которые должны быть тебе близкими, родными, семьёй. Но почему-то Азик не мог найти себе места, как ни убеждал в обратном. Раньше он мог забивать себе голову всякой чепухой, творить всё, что взбредёт в неубиваемый и безбашенный демонический разум, и делать это тут же, не беспокоясь о сохранности тела и жизни как своих, так и тех, кому не повезёт оказаться поблизости. А теперь появилось слишком много условностей и то, что раньше было естественной привычкой, теперь было под невыразимо жёстким запретом. Раньше понятие «рутина» было Азику неизвестно. А теперь до упора набилось в каждую минуту унылого человеческого существования в убогом теле, заполнило память, вытесняя собой то, что было действительно важно. Он не умел быть человеком, да и притворялся им плохо. Он даже смерти бояться не привык, а тут… приходилось. Да и среди всех людей он был чужим. Варя просто молодая и неопытная — со временем общество её примет, и Азик станет ей ни к чему. У Демьяна собственное горе и собственная радость. Петя просто слишком светлый человек, рядом с ним Азик ощущал себя змеем-искусителем — и если раньше это было профессиональным льстящим чувством, то теперь от самого себя становилось тошно и мерзко. И Азик убегал от всего этого, плутал, терялся, на как можно большее время, чтобы ни о чём не думать и не пытаться снова натянуть на лицо давно не подходящую по размеру маску простого человеческого счастья. Он так не умел. На улице стояла привычная московская осень, при которой на улицах вязкая слякоть и длинные лужи. Знаменитого осеннего "золота" на недельку, а потом только дикая влажность, понижающая температуру на десяток градусов, вперемешку с противным ветром, что продувает через любую одежду. А у Азика, кажется, совершенно и бесповоротно съехала крыша. Потому что на этот раз у него даже не приступ истерики, а прямо галлюцинации. Видел то, чего быть никак не могло. Вон, стояло перед перекрёстком, ждало зелёного светофора. Обманчиво-лживый мираж. — Подожди, Азазелло, это ты? Вот так встреча, а я как раз планировал заглянуть к тебе! Вот только миражи не умеют говорить. …