Кем мы стали

Мягко прикрыв дверь, она вошла в кабинет Джинн, которая, словно недвижимое каменное изваяние, смотрела в свои бумаги, покрывающие весь стол, задумавшись о чем-то. Её спина была так же прямая, как и десять лет назад, однако теперь — натянутая струна, готовая порваться — но внешне все та же Джинн, мечтающая о чашке горячего чая в редкие перерывы, что ей приносит Лиза. Всё та же Джинн. Кли тихо села в мягкое кресло напротив стола, рассматривая напряжённое выражение на изнеможденном лице. Совершенно не изменилась? Глупость какая. Так могло казаться лишь при беглом взгляде, когда не слишком всматриваешься в суть. И все равно, даже немногочисленные слепые в Мондштадте чувствовали следующий за величественным Магистром шлейф горькой тоски, что больше никогда не исчезал, неизменно витая в воздухе — это было теперь так же привычно, как синяки под уставшим глазами, с которыми даже Барбара почти ничего не могла сделать. Джинн вкусила горечь, что никак не сходила с ее языка. Мало что могло обрадовать ее по-настоящему. Недавно к ним вновь приезжали близнецы. Светлые, счастливые и наконец не одинокие — они не появлялись в землях Анемо Архонта достаточно долго, чтобы в городе устроили в их честь праздник, что длился три дня и три ночи, где радостные жители — даже те, кто впервые видел Итера и его сестру — гуляли до посинения. Это Кли пришлось помогать расчищать улицы от пьяниц, пока остальные отсыпались в своих тёплых кроватях. Она надулась, вспомнив как ей пришлось попотеть, таская на плечах невменяемых мужиков, и не заметила, что Джинн устало уставилась на неё, не поднимая головы. Атмосфера праздника не избавила Кли от тревоги. Наоборот. Она была вне себя от радости получив шанс вновь поговорить с Итером, рассказать ему о прогрессе Беннета, о том, что Тимми получил Глаз Бога, о Эмбер и Фишль — обо всем, что они пропустили в свое отсутствие; была рада показать Люмин свои новые проекты, стопку чертежей и угостить наконец-то не горелым тортом. Позволить ей заплести из сильно отросших волос косы. Они были её друзьями, что приносили в повседневность свет, но но с приездом близнецов она вновь начала задыхаться по ночам от кошмаров, где он уходил от Кли. Его «Я всегда буду рядом, звездочка» оказалось пустым звуком. Прошло десять лет, с того дня, как он ушёл в неизвестном направлении и больше она ничего о нем не слышала. О них обоих. И как бы сильна не была любовь к близнецам — девушка понимала, что встретив людей, связанных с прошлым — неизбежно встречаешь и это самое прошлое. — Кли? Все вокруг делали вид, что все нормально, даже если она от обиды глушила всю рыбу и чуть ли не разнесла кабинет Джинн — она была маленькой и очень эмоциональной — и взрослые все равно закрывали на такие «мелкие шалости» глаза, веря, что это только эпизод. Они просто отмахивались от ребёнка, считая, что её чувства временны. «Э-э-э? Капитан отправился в экспедицию, вроде. Говорят — ему прислал письмо Варка», «Кэйа? С чего ты взяла, что я что-то знаю? Вроде уехал по делам, малышка», «Он не прощался со мной. Не спрашивай меня об этом больше». И даже Джинн твердила, что он просто уехал. Потому что потому. И пока Магистр, уставшая и сломленная, качала головой на очередную, устроенную восьмилетней девочкой, катастрофу — через пол года на место Альбериха посадили другого рыцаря. Словно так и нужно было, словно все были готовы к этому. А Кли — нет. Она просыпалась с одной и той же мыслью каждый день — лишь бы вернулся Кэйа, лишь бы он прямо сейчас пришёл к ней. Но никто не приходил. И через год также немо пропал Альбедо, оставив вместо себя лишь лабораторию и склад личных вещей, пропал, словно его никогда не было в Мондштадте, пропал, как Кэйа — и тогда она не выдержала. Если бы она могла сжечь весь Тейват — она бы сделала это. И тогда они бы вернулись к ней. Точно вернулись бы. И все это было так уничтожающе больно — она плакала днями и ночами в своей комнате, не пуская к себе никого, боясь, что и Джинн, и Лиза и остальные родные ей люди исчезнут так же бесследно. Исчезнет ее мама и больше никогда не устроит ей праздников. Исчезнет Беннет, не вернувшись с задания. Маленькая-маленькая Кли. Совсем одна в таком большом мире. Крошечная, для такой суровой и длинной жизни. После ухода Альбедо она почти ничего не ела, молча оставляя едва тронутую еду за дверью и отвергая любые попытки обьяснить ей, что двое уехали в экспедицию, пока к ней не пришла Сахароза с засушенными цветами. Та никогда не была громкой, но в тот день её словно стало еще меньше — она была тусклее и прозрачнее, чем когда-либо и она все равно зашла к спрятавшейся девочке, молча оставив цветы на столе, сказав лишь: — Они бы хотели подарить их тебе. Маленькая девочка дернулась, а потом резко содрала с головы плед, смотря на нервничающую девушку во все глаза: — Это они, они передали их? Братик Альбедо и братик Кэйа просили отдать их мне? — Кли торопливо слезла с постели, неловко путаясь в пледе, подбегая к столу на котором лежали сухие лилии и сесилии, совсем не сдерживая слезы. Стол был высоковат и касался её подбородка, когда она тянула маленькие пальчики, хватая ближайший цветок. — Н-не так силь-! Сахароза дернулась, но не успела предупредить ее, что слишком грубо смяла лилию. И белый, хрупкий цветок сломался, осыпаясь на пол, а Кли смотрела на то, что осталось в её руке, раскрытыми от шока глазами. Она просто хотела быстрее взять его в руки… Она просто, она хотела коснуться их хотя бы так, через цветок… Её лицо покраснело, и по щекам потекли горячие слезы. Её дорогие гэгэ исчезли и больше никогда не вернуться. Маленькая трагедия маленького человека. — Кли! — Джинн нахмурилась, от беспокойства вставая из-за стола. Девушка удивленно заморгала, вздрогнув от звука своего имени, и посмотрела на Магистра. С длинными волосами она была очень красивой, но её глаза изучали такую огромную боль и беспокойство, что каждый раз становилось страшно за нее. Именно Джинн успокаивала её тогда, в детстве, маленькую и потерянную, собирая её растрепанные светлые волосы в хвостики и гладя по спине, обещая, что все наладится. Что они справятся. — Прости, я задумалась. Как себя чувствует Лиза? Ей нужна помощь? — Нет, — тихий вздох и сложенные на груди руки. Кли не была мастером по чтению языка тела, но эта поза явно говорила, что позвали её не просто так, и говорить о библиотекарше не время, Джинн была слишком напряжена работой. Она вернула взгляд на свой стол и махнула пальцами, с помощью элементальных сил ловя прилетевшие конверты в руки. — Посмотри. — Это…? — за секунду в груди сжалось так сильно, что захотелось вырвать своё сердце — настолько было больно увидеть почерк Альбедо спустя девять лет мертвой тишины. — Это твоё, — Кли подскочила с кресла, в два шага оказываясь совсем рядом с Джинн и выхватывая у неё отчего-то надутый конверт, смотря на него и не веря, что она дождалась — они живы, в то время как перед её лицом появился второй, более мятый и плоский, с инициалами К.А. в уголке, — а это передай, пожалуйста, господину Рагнвиндру. — …ему? — она взмолилась, — А мне, он же тоже отправил мне письмо, да? Альбедо-гэгэ отправил и Кэйа должен был! Джинн, давай, пожалуйста… Магистр закрыла глаза и поджала губы, мотая головой. — Может ты потеряла его, среди своих бумаг? — Кли подорвалась, подскакивая к столу с надеждой, — Джинн, Джинн-пожалуйста, давай проверим ещ- — Он не оставил ничего. Эти два принесла Сахароза — она разбирала вещи бывшего алхимика Ордо Фавониус и там было лишь два конверта. Кэйа… Не оставил ей ничего? — Это что, — она опустила взгляд на слегка испачканную бумагу, — старые письма…? — Это все, что осталось от них. Прости, милая. Кли поджала губы, до боли впиваясь зубами в щеку и, едва кивнув Магистру, вылетела из кабинета, хлопнув дверью и оставляя женщину одну, не заметив её дрожащие плечи. *** Мысль оставить господина Дилюка без письма весь путь сидела в её голове, щекоча шею. Не то что бы она его не любила — скорее чувствовала внутреннее родство, однако общение у них было не самым приятным, и выглядело это, словно дикая птица, клюющая маленького котёнка. Острый, едкий и болезненно потерявшийся — таким предстал Дилюк Рагнвиндр, запершийся в своём поместье почти без слуг. Будучи незрелой, она не понимала ужаса его потери — даже сейчас не могла бы понять полностью, потому что никто и никогда не ощутит то, что ты прожил, пропустил через себя. А дети понимают того меньше — раньше Кли казалось, когда она, потерянная, прибежала к нему в надежде на «О, конечно, дядя Кэйа тут. Сейчас позову» — это были её забитые в уголок мечты — однако получила иное — перед крошечной девочкой предстал высокий, но ссутулившийся мужчина. В воспоминаниях он был бледнее обычного и не излучал ничего, кроме враждебности — его резкое «Не говори об этом больше» она запомнила лучше всего. И зашептала, ясно помня тот момент: — Маленькая-маленькая глупая я. Детям, наверное, всегда кажется, что они находятся в центре всех бед, что больно только им — особенно если взрослые скрывают свои истинные чувства — и ей самой так казалось — злой и вредный дядька обидел ее. Злой и чёрствый. Это долго было в маленькой голове, засело крепко-накрепко. А потом прошли десять одиноких лет, в течении которых она каждый раз смотрела на открывающуюся дверь в надежде, что он придёт, когда она подрывалась на каждый стук каблуков, потом разочарованно смотря на печально улыбающуюся Лизу, когда она даже после стольких лет — всегда — мечтала, что вот-вот, вот сейчас все закончится, он вернётся к ней, крепко обнимет и скажет: «Прости меня, звездочка». А за ним вернётся Альбедо. Так дети ждут своих погибших родителей. Так они мечтают, что бросившие их люди вернутся. Только в четырнадцать она начала осознавать, что мир никогда не крутился вокруг нее: строгая Джинн теперь никогда не появлялась на праздниках, предпочитая работать, а в её глазах скользила тень холодной печали, которую она себе не позволяла; Лизу, казалось ей, не заботило ничего, кроме книг — она была очень умной и красивой женщиной — но это все, что видела Кли в детстве, однако, через время она стала понимать, что всегда одинаковая улыбка оказалась лишь прорезью на лице — такими искусственным были её эмоции, когда она говорила о Кэйе; за внешне недвижимой библиотекаршей стояла нескладная и неловкая Сахароза, поблекшая после исчезновения Альбедо и ставшая его тенью, и даже в Дионе, что была немногим старше Кли, сидела эта пожирающая тьма, хотя, казалось, что ее отношения с капитаном были не лучшими. Но именно так Кли увидела, как выглядело отторжение потери, внешнее безразличие. Именно так Дионой ощущалась потеря, которую она познала раньше Кли. Вдалеке показалась винокурня. В её руке было два конверта — аккуратный, но плотный конверт Альбедо и мятый, словно в волнении, конверт Кэйи. Опустив взгляд, она задумалась. Это было оглушающе больно — не увидеть весточку от любимого человека, но что же тогда чувствовал Дилюк? Они были немного похожи с Дионой — ругались бесконечно, если спросить что-то, затрагивающее их нутро. Наверное, так они прятали боль и ранимость. Конверты в её тонкой руке колыхались от лёгкого ветра. Мог ли кто-то познать большую боль, чем Дилюк Рагнвиндр? Насколько глубоко его разъела эта утрата…? Для неё самой это была удушающая, давящая на сердце печаль одиночества, преследующая её во снах — двое счастливых «братьев» и она, их маленькая семья. Но какова была его потеря? Взгляд переместился на внушающего размера винокурню, в которой, почти безвылазно, спрятался один из сильнейших людей в её памяти. Сравниться ли обида маленькой девочки с таким глубоким отчаянием, уместно ли было вообще сравнивать их боль? Ей хотелось узнать. И хотелось дать ему что-то, что, возможно, спасло бы его. Или разрушило до конца. *** Он появлялся в городе слишком редко, чтобы Кли успела заметить насколько тот плох. Сейчас это предстало во всей красе — тёмные круги под глазами и бледные губы, неряшливая одежда и волосы, наспех завязанные в высокий хвост — ей в душу смотрели пустые блеклые глаза. Как у мертвой рыбы, что она глушила и отлавливала в детстве. Друг напротив друга, стоя так же, как и десять лет назад, когда она была опустошена и потеряна. Теперь, глядя на мужчину, который, кажется, даже не хотел интересоваться — почему это она вновь на пороге его дома, ей захотелось горько рассмеяться — она не могла справиться с уходом Кэйи и Альбедо, ей до дрожи в руках хотелось быстрее вскрыть этот конверт и найти ответ, узнать, что хотя бы с одним из них все хорошо, но она научилась справляться с этим чувством и держать себя в руках. Пока не вернулись кошмары. Дилюк Рагнвиндр же… напоминал её же в детстве. Для маленькой и чувствительный девочки подобная потеря была концом света, который с взрослением оказался терпимым крушением. Что же значила такая потеря для взрослого? — Ты собираешься молча стоять на пороге? Его голос был таким хриплым, словно он молчал эти долгие годы. — Вы тоже молча стоите. У меня вам- — Не хочешь зайти? Она удивленно вытянула лицо: — Что? Но ответа не последовало, её просто оставили одну, а широкая, но заметно уставшая спина начала удаляться в направлении, видимо, кухни. Сначала девушка стояла, переминаясь с ноги на ногу, не понимая — ей действительно можно зайти? Но стук чашек заставил спрятать конверты в небольшой сумке, которой она давно заменила свой детский рюкзак. С усилием закрыв тяжёлые двери, она вошла в зал, пробегаясь взглядом вокруг — куча, куча непонятных книг и бумаг, блестящая до боли в глазах, словно её протирают каждую минуту, аляпистая ваза, на которой Кли невольно задержала взгляд, и картина. Картина, из-за которой она отступила на шаг назад, неприятно ударяясь спиной о вход. Рядом послышалось тяжёлые шаги, но девушка не обратила внимания, не отрывая широко раскрытых глаз от полотна. — Большая, да? — Дилюк невесело хмыкнул, подходя к большому дубовому столу и ставя на него поднос, — Я заказал её через несколько лет, после… После того, как ты забегала ко мне. Сядь. Он отодвинул стул, ожидая, пока она подойдёт и займёт свое место. И лишь после того, как она отмерла и медленно двинулась к столу, склада между его бровями уменьшилась. — Почему на ней… я? — взяв в руки горячий чай, она не могла перестать смотреть на огромное, во всю стену, изображение её, маленькой и смеющийся, что сидела на руках улыбающегося Кэйи. Наверняка очень дорогая картина, потому что качество работы мастера было видно даже на расстоянии. Рагнвиндр, услышав её вопрос, улыбнулся, с печалью смотря в чашку, поглаживая пальцем каемку. Его шёпот был похож на лезвие меча, вскрывающее гноящуюся рану: — Как ты думаешь, Кли, какая сила может уничтожить сильнейшего? От злодея, до героя; от человека, до животного; от матери, до ребенка? — …простите? В миг в гостиной похолодело. Кли немного отодвинулась, не понимая резкой смены атмосферы вокруг. Ей начало казаться, что нахождение в этом доме — ошибка. Мужчина не заметил перемен в ней, полностью погрузившись в себя, будто забыв, что рядом сидит гость. И его сломленный голос, отдающий едкой горечью — последнее, что сегодня хотела слышать девушка. День предвещал быть ужасным. — Что это за сила, госпо- — Я любил его.- бледные, с переплетением вен, руки стиснули чашку, — Любил. Всё это время я желал, чтобы он вернулся, — голос стал звучать ещё горше, — я даже не понял в какой момент он ушёл, просто один момент Кэйи не стало. Её отвлек звон капли о поверхность чая, когда Дилюк уже не говорил — еле слышно сипел над чашкой: — Я, я искал его так долго, я нанял стольких людей. А его словно никогда не было в этом городе, в Тейвате, Кли, не было. — он перевел тяжелый взгляд на улыбающееся лицо ребенка с картины, — И ты была так похожа на него, на него потерянного, когда он только попал к нам. Поэтому я и заказал эту картину — Кэйа любил тебя больше жизни, думаю. Всегда такой счастливый, когда вы- Глухой стук чашки о дерево заставил его повернуться, чтобы увидеть как Кли, одной рукой размазывая по лицу слезы, что текли без конца, второй рукой дерганно вытащила тонкий конверт из сумки и бросила на стол. — Сахароза нашла это в вещах Альбедо-гэгэ. Впредь, пожалуйста, господин Дилюк. Я не могу слышать это, не сейчас точно, нам обоим слишком больно. Просто заходите в гости, если захотите поболтать, я буду вас ждать, — ее растертые красные глаза последний раз посмотрели на конверт с сожалением, — сейчас нам стоит побыть одним. Она развернулась, и стараясь не оборачиваться на отчаянно схватившего письмо мужчину, пошла к выходу, натягивая рукава на руки и еле слышно шмыгая. Ей стоило просто доставить письмо, без лишних разговоров. До ее ушей донесся тихий смех умирающего: — Я совсем обезумел без него, ты права. Ответ на мой вопрос, девочка, был — любовь. И ненависть. Конверт, предназначенный ей, жег сквозь ткань сумки. *** Поместье скрывалось в дали, когда она обернулась. Насколько долго человек может выдерживать подобное? Кли опустила взгляд, смотря под ноги. Она ушла, потому что ей было страшно и больно видеть то, кем они стали. Ей было неловко видеть слабость такого сильного мужчины. И все равно она не смогла понять его, услышав лишь бормотание почти безумца. Неужели его любовь была также глубока. Как и ее. *** Кли заперлась в своей небольшой уютной квартире, которую выбила у Ордо Фавониус как взрослый и самостоятельный рыцарь ордена. На удивление ее друзей, та была больше обычных рыцарский апартаментов — в этом была «заслуга» её неисправный бомбы, которая хранилась в ящике долгое время, пока не взорвалась. И Кли повезло, что виноватое личико, глаза в пол и нервно сцепленные руки вновь спасли её от Джинн, что смотрела на такие проказни сквозь пальцы, и приказала снести стену окончательно, переселив поседевшего рыцаря подальше от девушки. Магистр знала, что квартирка, стену которой снесло от взрыва, раньше была домом Кэйи Альбериха. Джинн знала это. Кли улыбнулась, поглаживая пальцами угол стола, на котором давным-давно были вырезаны ножом крошечные звездочка и кривое «Кей». Иногда она ощущала себя обезумевшей. Никто не говорил ей, что она никогда не сможет смириться со своей трагедией, она сама это осознала. Знал ли Кэйа, покидая место, к которому привык за годы, что весьма невоспитанная и голодная до его присутствия леди найдёт тайник? Она перевела взгляд на доски в углу его части квартиры. Как только эта часть попала в её пользование, девушка перерыла каждый угол и простукала все доски, так и обнаружив пустоту, где на самом деле хранилось куча вещей. Серьга, старая повязка, его детские рисунки, рисунки Кли, и стопка писем, упакованных и подписанных как «Дилюк» — она не хотела их читать, но исписанные непривычно витиеватым почерком листы словно хранили часть человека, по которому она так скучала. И она оставила их себе, как и все, что могло бы напоминать о прошлом. Рисунки — и его, и её — были развешаны по стене дальней части квартиры, где и хранилось все, что Кли не использовала, но хотела оставить на память. Сняв туфли, она тихо двинулись к столу, за которым обычно питалась — он находился всего в нескольких метрах от входа и был предназначен, от силы, на троих людей, однако стула было только два, потому что если к девушке приходили друзья — она бесконечно сочувствовала Беннету, что однажды сел на сломанный стул и провалился в него задницей — для посиделок они использовали её спальню, где был постелен тёплый ковёр и стоял диван. Кли села на стул. Ломанными движениями положила сумку на деревянный стол. И уставилась в стену. Ей пришлось потратить несколько часов, чтобы отдать конверт в винокурню и вернуться обратно в город, вернуться к себе домой, и весь путь она мечтала как можно быстрее узнать что именно ей оставил Альбедо. Ожидание, длиною в десять лет, окончилось тяжестью на сердце, от предчувствия, что вскрыв послание она перейдёт Рубикон и пути назад больше не будет. Теперь небольшой пузатый конверт стал ее вестником смерти. Кли не дура. Она чувствовала, что внутри было то, что смогло бы покрыть все те тысячи дней без них, что она, Джинн, Дилюк, Лиза, Чарльз и весь Мондштадт не пережили без изменений. Не могло простое желание путешествий ударить настолько сильно — причина, по которой эта бумага пылилась, оставленная лучшим алхимиком, которого она могла бы увидеть во всем Тейвате, явно была больше, чем Кли могла представить. Теперь, из недосягаемого ответа, конверт превратился в палача. Стук в дверь заставил её дернуться от испуга — она никого не ждала. Под дверь всунули сложенный вдвое плотный лист. Потом послышались тяжёлые удаляющиеся шаги — человек ушёл. Мельком посмотрев на так и нетронутый конверт, он встала и подошла ко входу, наклоняясь. Рука схватила плотную ткань и, выпрямляясь, девушка поняла, что это не бумага, а сложенный холст. Вернувшись на свое место и поудобнее сев, она аккуратно раскрыла картину, замечая, как краска осыпается с излома. Сердце болезненно сжалось, не давая ей вдохнуть, отчего она согнулась, глядя во все глаза на рисунок. Внизу, как гильотина: «К.Альберих. Кли, 7 лет. Моя звездочка» И она, огромными глазами, смотрящая на рыбу, что выловила в тот день без разрешения Джинн. Рисунок был смазанным и немного неумелым, но это не так сильно волновало её, как сам факт наличия такой картины — на её стене с рисунками не было ничего даже близко стоящего — каракули, нарисованные детьми. А это. Она подняла голову и посмотрела в потолок, тяжело сглатывая. Сегодняшний день был похож на полет с утеса Звездолова и Кли не могла понять, что в ней сильнее — страх или довольство. Она так долго тянет. Действительно ли они похожи с Рагнвиндром в своем одиноком сумасшествии? Почему то в голове возник глухой, сломленный голос Дилюка: «Я любил его». Какова же была его любовь…? Возможно, она сможет спросить попозже. Руки сами нашли пожелтевший, возможно от крепкого чая, что часто заваривал Альбедо, конверт. Шаг в бездну был бы не так страшен, как взгляд в глаза их совместному прошлому. Дрожащие пальцы аккуратно, вспоминая тот самый цветок, вскрыли письмо. Вдохнув последний раз, Кли медленно разорвала упаковку полностью, зная, что щепетильный во всем, кроме устройства своего дома, Альбедо явно позаботился о безопасности содержимого, зная темперамент девочки. На стол выпал лист, с коротким содержанием. Он всегда был лаконичен, когда говорил о серьёзных вещах. Но за самим письмом от Альбедо на столе оказался свёрток из другой бумаги, обмотанный тонкой синей лентой. Его Кли отложила ненадолго в сторону, поглядывая на ленту взглядом человека, идущего на казнь. Рука схватила тонкий, исписанный лишь на половину лист. «Кли, Я долго не мог придумать, что же должно быть в прощальном письме, которое я тебе пишу. Не знаю, помнишь ли ты, но хорошим старшим братом я так и не стал, я приложил для этого слишком мало усилий, не понимая, что вообще от меня хотела твоя мама. Сейчас, когда я пишу это, ты убежала играть в догонялки и твой смех слышен на улицах города, а я только вернулся с Драконьего хребта, лишь за тем, чтобы снова покинуть тебя. Не знаю, что чувствуют родители, когда им нужно оставить своих детей, но, вероятно, мои чувства были бы сейчас схожи с их. Сахароза не притронется к моим вещам около пяти лет — не меньше, думаю, даже дольше. Потом она найдёт коробку, что я оставил ей в подарок, и просьбу передать тебе письмо, которое ты сейчас читаешь. Также я приложил то, что мне передал капитан Ордо Фавониус. Ты понимаешь, о ком я. Он покинул город год назад, однако даже я чувствую тяжесть на сердце, вместе со всеми горожанами — он был хорошим соратником и позаботился о тебе лучше, чем мог бы я когда-либо. Я надеюсь, ты справишься с этим. Видеть и слышать о том, как ты неустанно ищешь Кэйю было неприятно мне — я бы не хотел, чтобы твоего сердца касалась такая боль, потому что не смогу никак тебя поддержать после своего ухода. Я бы хотел, что бы ты, как сейчас, играла с друзьями, как обычный ребёнок. Мне жаль, что я не был к тебе ближе, но я всегда желал защитить тебя больше, чем мог бы представить. Я знаю — ты выросла умной и сильной, достойной восхищения и уважения.

Ты грела во мне все человеческое, Кли.

Прости меня.»

За окном был слышен чужой смех, когда она, не зная, что ей теперь делать, опустилась лбом на твердый стол, прижимаясь к письму, шепча: — Ты так жесток, Альбедо… Как могла я жить в неизвестности, не зная что с вами? Архонты, почему ты извиняешься, почему, почему-почему, Альбедо? — горячие слезы закапали на бумагу и девушка опомнилась, резко выпрямляясь и стирая их рукавом рубашки. Глуша это в себе. Сегодня её сердце и глаза потерпели сокрушительное поражение, но она устала. Судорожно вдохнув, сдерживая рыдания, Кли уставилась на мокрый лист бумаги, с немного потекшими чернилами. Ей было мало этих нескольких абзацев, катастрофически мало. Сколько слов она не успела сказать, сколько не успела сделать — ей было жутко обидно, больно и страшно. Она не понимала, почему в письме не было сказано о его возвращении, о том, куда он направился — она бы направилась за ним. Сказала бы, что она любит его, что он был хорошим братом и она была счастлива. Взгляд упал на свёрток, из-за которого конверт и был таким надутым. Кли, недовольная своей слезливостью, протянула руку, чтобы взять его и удивилась тяжести, которой она не чувствовала раньше — тяжелее обычной бумаги. — Что бы там не было, я слишком опустошена, гэгэ. — ее вздох встретила лишь тишина. Синяя ленточка спала сразу — нежный шёлк огладил кожу рук — как только девушка потянула за неё, свёрток раскрылся. Она пожалела о своих словах, что сказала секунды назад, сразу же. «Кэйа Альберих, бывший капитан Ордо Фавониус. Кхаэнриец, попавший в Мондштадт в возрасте одиннадцати лет и принятый в семью Рагнвиндр. Прошу к исполнению не ранее, чем через семь лет: Кольцо, приложенное к записке, передать девушке по имени Кли. Конь, числившийся за мною, по кличке Сильвер и меч, оставленный в ордене, передать Беннету. Запечатанное письмо передать Дилюку Рагнвиндру. В знак моего посмертного уважения вами, Варка, прошу позаботиться об этих детях и принять в подарок чистое небо Мондштадта, ради которого была положена не только моя голова. И если вас интересует моё скромное мнение, Магистр, Джинн Гуннхильдр будет наилучшим преемником :)» Кольцо выкатилось из записки, падая подле её застывших рук. Сколько секретов мог хранить этот человек.? В состоянии аффекта, она потянулась к блестящей вещице, которая резко вспыхнула, после прикосновения, отчего Кли дернулась и вскрикнула, чувствуя, как падает со стула на пол. Шокировано глядя на палец, на котором каким-то образом теперь находилось кольцо. — Ч-что за… — Кли, — она дернулась, с нарастающим ужасом услышав голос сбоку, — это я. *** Её голос сорвался на писк: — Кэйа?! Он печально улыбнулся, сидя на стуле и смотря на неё, ожидая чего-то. — …это правда ты? — она вскинулась, бросаясь к столу, желая коснуться наваждения, пока оно не растворилось и истерически засмеялась, когда её руки схватили чужую накидку. — Это запись моего сознания, которую я, на самом деле никогда не хотел дарить тебе. — Ч-что? Кэйа, Кэйа…? Он не смотрел на неё, сколько бы она не трясла его плечи, он даже не обращал на неё внимания, все ещё смотря вниз, на место, где куда она упала. Что значит запись? Кли раскрыла глаза, понимая. Её руки упали вниз, лишённые сил. — Сейчас тебе должно быть пятнадцать, может шестнадцать лет, если я правильно посчитал. — Мне восемнадцать, Кэйа… Это была какая-то незнакомая ей магия, это был не её любимый друг и брат. Взгляд, который был направлен на неё, на самом деле был направлен в пустоту. Это был капитан кавалерии Ордо Фавониус, десять лет назад. Она сделала несколько шагов назад, борясь с желанием сбежать. Ей так хотелось обнять его. Когда он посмотрел в другую сторону, подняв взгляд с пола, она выдохнула, будто ударенная под дых — его глаза, оба его глаза были чёрными, с золотой радужкой и расходящимися от век сосудами. — Я… Не знаю — сидишь ли ты? Думаю нет, — его негромкий голос был полон глубочайшего сожаления и горечи, — присядь, лучше напротив меня, если можешь. Я не смогу выразить свои чувства, потому что то, что кипит во мне, слишком бескрайне, — она аккуратно подошла к свободному стулу, бесшумно садясь, даже не заметив, как задрожала её губы, когда она оказалась под его взглядом, направленным куда-то в ее нос. — Я ск-кучаю, Кэйа… Он не услышал скулежа. — В качестве извинений, которых не хватило бы даже до конца твоей долгой жизни, я хочу рассказать тебе сказку. Его губы изогнулись в непонятной ей эмоции. — Это будет очень долгий рассказ, звездочка, — он положил руку на стол, ладонью к верху и зашептал, — будь я действительно рядом, я бы не выдержал твоих слез. Поэтому послушай и постарайся не плакать. Ей так хотелось обнять его, настоящего Кэйю — она не видела его лица долгих десять лет, что были для неё бесконечностью. И глядя теперь на предложенную ладонь, она медленно вложила неё свою, более узкую, дрожащую. — Моя любовь всегда выходила мне боком, звездочка. Не знаю, сказал ли тебе Варка или Альбедо, хотя в нем я сомневаюсь, — он улыбнулся, — я родился далеко отсюда, в древнем клане, что зародился в месте под названием Кхаэнри’ах, которую ты, наверное, знаешь, как проклятые, наказанные Богами земли. Катаклизм пятисотлетней давности, который пережили мои предки. Клан Альберих был регентом, ты, ты же уже знаешь значение этого слова? — его взгляд, отчасти растерянный, опустился на их соединенные руки, — мой дед — назовем его так — был в плохих отношения с королем, поэтому сбежал в Снежную… Ладно, это отступление, я не об этом хотел тебе рассказать. У меня смешанная кровь, однако это не меняет сути — я наследник клана, который мой предок хотел сохранить, даже если Кхаэнри’ах падет. Я… — он закрыл второй рукой свои глаза, устало выдыхая и продолжая чуть тише, — Я должен был уйти, милая, я не мог остаться с тобой, со всеми вами, как и должен будет уйти Альбедо. Это не объяснить в двух словах, но будущее было предопределено ещё до моего рождения, звездочка. Я пытался защитить всех вас, я просто хотел защитить… Кли видела, как он все больше и больше склоняется вниз, пытаясь скрыть потекшие из глаз слезы, как вдруг его тело застыло, словно камень. Все звуки вокруг прекратились, даже исчезло его дыхание — это продолжалось всего пару секунд, после которых он резко переместился к середине комнаты, беспокойно стуча каблуками, меря комнату шагами. Она моргнула несколько раз, не понимая, как его рука исчезла из её. Теперь он не плакал, но красные щеки все равно выдавали слезы. Виноватый взгляд упирался в пол. — Мне пришлось перезаписать один кусок, надеюсь это не напугало тебя. Я просто, — он выругался сквозь зубы, — Я просто, не знаю, не знаю, что могло бы сгладить рану на твоём сердце, Кли, я просто не успеваю, черт! Волна холода прошлась по комнате, проходя сквозь девушку, пропуская по её коже стадо мурашек. Мужчина резко остановился, опустив голову, скрывая лицо за завесой волос. Он выглядел таким потерянным и отчаявшимся. — Это кольцо — хранилище моего разума, Кли. — безрадостный голос больше не дрожал, словно Кэйа взял себя в руки, — Я попросил Магистра не отдавать его пока не истекут семь лет — это была мера предосторожности, поскольку если владелец кольца жив — воспроизвести послание невозможно. Я должен был убедиться, что ты не получишь артефакт раньше. Его мне передала моя мама. Теперь оно твоё, — сквозь волосы показались едва светящиеся золотом глаза, — у меня осталось мало времени, Мой свет. Когда ты смотришь эту запись — я уже мёртв. Маги моего народа были на действительно ином уровне — кольцо не слишком емкое, но у него есть возможность ненадолго сменить запись остатками моего сознания, — он выпрямился, раскинув руки, на губах застыла отчаянная улыбка, но глаза теперь видели именно её, — Позволь обнять тебя, моя взрослая сестрёнка. Это я. Кли задрожала, как лист на ветру, срываясь со стула и быстрее, чем когда либо, врезаясь в объятия, не сумев сдержать рыданий, когда он зашептал: — Моя маленькая, прости меня, прости за мою глупость, звездочка, — его руки крепко обхватили её, нос закрылся в длинные светлые волосы, — ты всегда будешь для меня той глупышкой, что перебила всю рыбу в пруду, Кли, ты всегда будешь в моем сердце. Где бы я ни был, где бы ни был Альбедо, ты будешь нашим солнцем, настоящим солнцем, Кли. Я люблю тебя, Кли, люблю больше звёздного неба, больше жизни. Пожалуйста, Кли, Позволь мне попрощаться с Дилюком, отнеси кольцо ему. Я так ужасно поступил с вами, звездочка. — Нет, нет-нет-нет! Я не отдам тебя, Кэйа-кэйакэйа! Останься, Кей, пожалуйста пожалуйста пожалуйста, — она тараторила, сквозь слезы, пытаясь обнять его как можно крепче, — мы так скучаем по вам обоим, Кей — и Джинн, и Лиза, и Беннет, и Эмбер, даже Диона — мы все скучаем Кэйа, Кэйа-кэйакэйа…. Она упала на деревянный пол, глядя на доски в отчаянной мольбе, обхватывая пустоту, с еле заметным запахом лилий. В её руках больше никого не было. Кэйа Альберих умер.