Панорамные окна

Вечером в тренерской собрался настоящий женсовет — так их маленькое общество насмешливо обозвал Сергей, а Даня, которого из его же собственного кабинета вытолкали взашей со словами «мы хотим поболтать», радостно это название подхватил. Розанов в этот вечер отрабатывал трудовую повинность со своей группой на катке, Глейхенгауз, у которого было окно перед поздней тренировкой, не сумев-таки завалиться спать на диванчике, грустно последовал за другом. «Посмотришь хоть на молодняк!» — безжалостно отрезала жена, занимая его любимый диван, располагаясь на нем уютненько — с розовым пледиком, чаем и крошечным арбузом, который бедный Даня, по его словам, «буквально-таки родил». «Всего лишь пробежался по нескольким магазинам!» — сказала на это Аня. Данино «а ничо тот факт, что магазинов было штук восемь!» было встречено дружным смехом девушек и гоготом Сергея. Алена и Даша ждали детей с тренировки. На Анин арбуз, плед и диван они даже не претендовали — беременная же, мало ли что ей в голову взбредет, может ведь и покусать, у нее обостренное чувство борьбы за существование. Так что девушки взяли себе по клубничной булке с кремом из буфета и осторожненько подлили в кофе коньяка из Дашиной карманной фляжки. По мизерной капле — если бы Аня, которую с самого начала беременности жестко преследовало желание прибухнуть (то пива ей подавай, то коктейльчик), это учуяла, она бы точно их обеих покусала. Не посмотрела бы даже на то, что с Дашей знакома от силы полчаса. Алена, естественно, вывалила на подруг все свое негодование по поводу развратной психологини сына. — Ты представляешь! Он один! Один раз его туда привел! А она уже с сиськами наголо! — Ты уверена, что это вообще ради него было сделано? — сомневается Аня. — На правах женщины, у которой есть и муж, и ребенок, я, между прочим, тут одна такая, это точно было из-за него! — безапелляционно заявляет Даша, — Знаете, была у моей Сони такая воспитательница… Все хотела с нашим папой общаться. Я вот слышала, знаете, что отцов иногда в школу вызывали, но чтобы в ясельную группу отца вызывали! Че вы ржете? Я молодая была, глупая… Маленькая она такая, миловидная, божий, мать его, одуванчик! А мой-то, как сходил в этот сраный сад, сразу давай Соньку в садик возить, забирать… Потом перестал забирать — начал на работе задерживаться. Ну, в общем, один раз я нашла в его телефоне ее фоточки. Я, девочки, с таких ракурсов никогда не снималась! Ну чисто порномодель! Алена тихо охает, а Аня с любопытством приподнимает голову с дивана, опираясь на локоть. — И что дальше? — Скандал, развод, — Даша с чувством прихлебывает кофе из бумажного стаканчика. Алена вгрызается в булку, представляя, как убивает Розанова и Надежду Михайловну, а потом закапывает их трупы в братской могиле. Аня безжалостно расправляется с арбузом. — Я отсудила у него квартиру, компенсацию за машину, дочь и долю в бизнесе, — девушка с деланным безразличием машет рукой, — Два года судились. Потом он год за мной бегал. Недавно опять поженились. Я ему сказала, еще один такой финт — и останешься один с голой жопой. «Теперь понятно, откуда вся эта Дашефилософия», — думает Косторная, вспоминая, как подруга, еще до всей этой истории с потопом в квартире, уговаривала ее согласиться на финансовую помощь Сергея. Она одновременно уважает ее, понимает, жалеет — все сразу. Уважает за стальные яйца и хватку: не каждая может так удачно развестись. Понимает, почему Даша простила непутевого мужа. Жалеет ее, потому что знает, что за всей этой бравадой ей наверняка до сих пор очень и очень больно. — А я бы не простила, — Щербакова неодобрительно хмурится. Алена думает, что от Ани другого мнения и ждать не стоит. Она всегда была очень правильной, бескомпромиссной и даже слегонца твердолобой. С ней в таких вопросах спорить — себя не уважать. Даша собирается что-то возразить, но Косторная опережает ее, разряжая обстановку — не хватало еще, чтобы две ее подруги поссорились в первый же день знакомства. — Тебе бы некого было прощать, Ань, — хихикает она, — Зная твоего папу, там либо кремация, либо место на фамильном кладбище. — Не уверена, что папа бы потратился на место на кладбище. В лесу бы закопал. Все три девушки дружно смеются, попутно накидывая еще шуток про то, как отец Ани будет убивать Даню. Обстановка в тренерской приятная — как будто они все знакомы уже тысячу лет. Алена с тоской думает о том, что было бы здорово такой компанией собраться где-нибудь в баре, с коктейльчиками, на каблучках, а не сидеть в душной тренерской и пить кофе из бумажных стаканов. Но Аня беременна, у нее и Даши самые неудобные дети на свете, которых даже на один вечер сплавить — целая проблема. Она вообще добрую тысячу лет не бывала нигде, кроме дома, катка, больниц, бесконечных детских учреждений… Иногда удавалось съездить в гости. Иногда Аня забирала Леву, чтобы очередной ухажер с сайта знакомств мог сводить ее на кофе. Но и ухажеров уже пару лет не было… Алена ненадолго замолкает, отвлекаясь на свои безрадостные мысли о тяжелой доле матери-одиночки. Девчонки тоже прекращают хихикать, и в следующую секунду, точно сговорившись, смотрят на нее пресерьезно, и Даша говорит ей: — А если серьезно, может, хватит уже мужика морозить? А то какая-нибудь Надежда Михайловна его примет с распростертыми объятиями, раз тебе не нужен… Ее аж передергивает от упоминания этой женщины: — Если ему такое убожество нравится — Бога ради! Отпущу и еще ускорения придам! Даша закатывает глаза, всем своим видом выражая, что не верит ни единому ее слову. — Да дело не в нравится, не нравится… — со снисходительной улыбкой подхватывает Аня, — Просто тут у него ты, вечно злая, огрызаешься, а там такая настойчивая и… прилежная, судя по всему, девушка. Они же все примитивно устроены. Выбирают, где помягче и потеплее. — Ну, пусть валит, значит, — бурчит себе под нос Косторная. Лицо у нее волей-неволей начинает гореть. Она вспоминает, сколько раз за сегодня сказала Сергею, что он ей нахрен не нужен. Еще и с кофе опрокинула его. А эта Надежда Михайловна… С чего вот она прицепилась к Розанову? Может, он сам к ней клинья подбивал? На него, в общем-то, похоже — режим флирта вообще не выключается. «Убью», — думает она, — «Застрелю нахрен обоих». — Если бы тебе было все равно, ты бы его не ревновала к этой психологине, — замечает кто-то из подруг. Алена взрывается, чувствуя, как кровь приливает к вискам: — Я его и не ревную! Меня просто возмущает поведение этой женщины! Педагог, с детьми работает, а ведет себя, как шалава! И не переглядывайтесь так! — угрожающе предупреждает она, заметив, как обе ее подруги дружно качнули головами. — А ты не отрицай очевидного — мы переглядываться не будем! — почти хором возражают девочки. — Да идите в жопу со своим Сергеем! — Алена с особой яростью уничтожает последний кусок клубничной булки, — И с его психологиней! Еще хоть одно слово про это — и я ухожу! Она переводит рассерженный взгляд с Ани на Дашу и обратно. Щербакова, гадина, опять снисходительно ей улыбается, рот у нее перемазан арбузом. Чертова блондинка хихикает и показывает ей пальцем на карман, в котором фляжка с коньяком — еще, мол, подлить? «Вот сдам тебя, дура, и Аня тебя сама пристрелит! Мне даже стараться не придется!» — думает Алена. — Да пошли вы! — еще раз повторяет она, поднимаясь на ноги, — Пойду лучше, на сына посмотрю! — Аленка, ну не психуй, ну я же любя, — миролюбиво уговаривает Аня, тяжело приподнимаясь с дивана. Аленке становится чуточку жаль подругу — ведь как пить дать, она за ней побежит, а у нее только что была угроза выкидыша… Так что вылетать из тренерской с оскорбленным видом девушка не спешит. — Правда, Ален, не психуй, — вторит Щербаковой Даша, — Ты же сама хотела наше мнение услышать. — Почему ваше мнение всегда указывает на то, что он мне нравится? — несчастным голосом спрашивает она. — Ну, потому что он тебе нравится, — ласково подытоживает Аня. Она все-таки сползает с дивана и подходит обнять подругу. — У тебя пузо, Ань, растет, — фыркает Алена, осторожно обхватывая руками чуть округлившуюся Щербакову. Ей всегда было неловко обниматься с подругами, как-то это… Некомфортно. А Аня любит — наверное, потому что у нее есть две любвеобильных сестры и очень тактильная мать. — А от тебя коньяком тащит, — то ли с отвращением, то ли с завистью выдыхает подруга, — Гнида! — и пребольно заезжает ей локтем в бок. Нежности, видно, на этом заканчиваются — к облегчению Алены. Остаток времени они сидят относительно тихо: Даша рассказывает душещипательную историю своего развода и повторной свадьбы, Аня постоянно жалуется на свои беременные проблемы и все время спрашивает: «А у вас так было?» — Алена каждый раз подтверждает, что такое у нее тоже было, даже если не было, лишь бы успокоить тревожную подружку. Темы Розанова девушки больше не касаются, хотя Аленкины мысли ходят только вокруг да около него. Но она не рискует еще раз вслух упоминать долбаную психологиню или самого Сергея, пусть и очень хочется еще раз эдак пятьдесят выразить свое искреннее возмущение. В конце концов, ей опять скажут то же самое — что нужно перестать от него бегать, и тогда не будет никаких Надежд Михайловных даже близко. — Хорошо, девчонки, посидели, но пора бы закругляться — Даша с сожалением показывает на настенные часы, показывающие, что до конца детского льда осталось чуть меньше десяти минут, — Ты мне такой строгой всегда казалась, кстати, Ань. Всегда такая серьезная… Я вот по Алене сразу увидела, что мояшкина, а про тебя никогда бы не подумала! — Она с детства прикидывается святошей, — объясняет Алена, — А по факту, ну посмотри на нее! Ничего святого! Сожрала арбуз и даже с нами не поделилась! — А вы коньяк пили! — А нам еще детей спать укладывать, — парирует Косторная, — Вот родишь такого же монстра — и поймешь! — Кстати, о монстрах… — нерешительно начинает Аня, как будто собираясь с духом на тяжелый разговор. Алена внутренне напрягается — не дай Бог, опять про Сергея начнется. Даша суетится, прибирая стаканчики и остатки Аниного арбуза, как будто торопится свалить побыстрее — вдруг опять кто-нибудь начнет психовать. — Давай, Ален, я Леву заберу на денек, — на одном духу выговаривает Щербакова. — Ой, все, девчонки, я пошла, не хочу сраться, — блондинка нарочито быстро шагает к двери, но останавливается прямо перед ней и прислушивается к дальнейшему разговору — природное женское любопытство ее, видимо, не выпускает. — Зачем? — напряженно отзывается Алена, делая Ане угрожающе большие глаза. Договорились же! Больше ни слова про Сергея! — Чтобы ты могла устроить свою личную жизнь, — Щербакова непоколебима, — Алена, ну на него смотреть уже грустно. Скоро запьет мужик, а мне такой тренер даром не нужен! «Кто о чем, а Аня — о пьянках», — раздраженно думает Косторная, — «Как ее Даня с такими закидонами вообще выносит?» — Что за глупости, Ань, с чего ты взяла, что он запьет? Не у всех такая неадекватная тяга к алкоголю, как у твоих беременных гормонов! — Ну, не запьет, ладно! — неохотно соглашается подруга, — На алкаша вроде бы не похож. Хотя видела бы ты, в каком состоянии он прилетел из своей Испании… Просто так вы никогда не разберетесь. Вам надо нормально пообщаться, без свидетелей. Ребенка хоть пожалей, чему он у вас научится, что это за отношения вообще такие? — Я только про ребенка и думаю, — Алена смотрит исподлобья, плотно сомкнув брови на переносице. Нашла, тоже, в чем обвинить! — Я вот совсем не уверена, что нам с Левой нужен кто-то третий. Мы прекрасно со всем справлялись вдвоем! Разговор явно сворачивает не туда. Анино красивое лицо подергивается саркастической усмешкой. Даша, так и застывшая у двери, отчаянно мотает ей головой: «Не надо!». Алена думает о том, что точно прибьет эту беременную, если она хоть слово скажет про ее огрехи в воспитании сына. В конце концов, ей ли судить! Она пока никого не воспитывала. Но Аню уже несет так, что танком не остановить. Это не очень на нее похоже, вообще, она всегда была очень сдержанной и тактичной, это, скорее, Алена вечно высказывала все, что первое приходило в голову — и чаще всего за это расплачивалась собственной головой. Наверное, изменения в гормональном фоне и тут внесли свои корректировки. — Так прекрасно справлялись, что к четвертому году занятий перебрали все приличные школы Москвы! — язвительно высказывает Щербакова, — И, честно говоря, если бы ты не была моей близкой подругой, я бы тоже его сюда не взяла! Репутация офигенная у твоего Левы! Ребенок без тормозов, да еще мамаша истеричка! Это удар ниже пояса: назвать ее плохой и истеричной матерью, попрекнуть оказанной помощью… Алена сперва краснеет, потом резко бледнеет, зубы у нее сжимаются так, что аж скулы сводит. Анины и без того огромные глаза вываливаются из орбит — она буквально в ужасе от того, что только что выдала. Даша задумчиво теребит дверную ручку, готовая в любую секунду сбежать от греха подальше. Напряженная тишина разве что не звенит. — Спасибо тебе, Анечка! — выдержав драматическую паузу, подрагивающим голосом говорит Алена, — Ручку поцеловать? Как мне тебя отблагодарить-то? Знаешь, я искренне надеюсь, что твой ребенок тебе даст джазу, чтобы твое идеально белое пальто хоть немножечко запачкалось! — она старается быть холодной, ядовитой и спокойной, но голос сам собой срывается на повышенные тона. Ей хочется плакать от обиды, от вопиющей несправедливости и от горького ощущения, что доля правды в словах подруги есть — но от этого почему-то становится еще обиднее. — Полезно будет! — почти выкрикивает она, судорожно соображая, чем бы еще Аню поддеть, — И с Даней, прикинь, не все всегда будет идеально! Когда-нибудь ему надоест во всем тебе потакать! Даня, купи арбузик, Даня, делай то, не делай это! Как мамка! Ты не думала, что ты уже всех вокруг своей правильностью заколебала? Панч, по ощущению Алены, выходит слабенький — у Щербаковой получилось куда обиднее. Ей кажется, что Аня сейчас просто-напросто рассмеется ей в лицо. Но подруга бледнеет, губы у нее заходятся мелкой дрожью — вот-вот заплачет. «Выиграла!» — радуется охваченная куражом девушка, — «Так ей!». Аня судорожно хватает ртом воздух, собираясь ей ответить. — Давай-давай, скажи еще раз, что я плохая мать, правильная наша! — подначивает ее Алена. — Так, все, девочки, брейк! — вдруг решительно вмешивается Даша. Она отпускает дверную ручку и подходит к ним. — Не лезь вообще! — Без тебя разберемся! Вразнобой возражают они. — Разберетесь, как же! Может, подеретесь еще, поцарапаетесь? — строгим голосом отчитывает их она, — Ты, Ань, в больницу обратно захотела? А ты ее довести собралась до белого каления? Головой думаешь? Пошли, Алена! — Даша сильно хватает ее за плечо и тащит к двери, — Нам с тобой детей нужно собирать! Пошли! — она буквально-таки выталкивает ее за дверь, и, обернувшись ко второй девушке, приказывает ей: — А ты ляг, подыши, полежи, а то муж увидит и тренировать твою группу не разрешит! Только за порогом тренерской Даша чуть ослабляет свою стальную хватку. Алена замирает, как вкопанная, слыша, как за захлопнувшейся дверью всхлипывает Аня. Ее это немножко отрезвляет, как будто выводит из яростного оцепенения. Сразу становится совестно. — Она, конечно, неправа, — тихо говорит ей подруга, — Но тебе первый раз, что ли, такое выслушивать? Могла бы и промолчать, учитывая всю ситуацию. Взрослее надо быть. От такой отповеди она снова начинает закипать. В конце концов, раз Аня беременна, ей, что ли, все можно? А она должна безропотно выслушивать о себе всякие неприятные вещи и молча с ними соглашаться? И что это значит — взрослее быть? И с чего вообще эта блонди отчитывает ее, точно провинившегося ребенка? Первым порывом Алены становится желание накричать и на Дашу тоже, но усилием воли она останавливает себя: не хватало еще и с этой подругой разругаться. Кто у нее тогда останется? — Давай, еще ты меня отчитай и унизь… — мрачно предлагает она, — Тоже думаешь, что я плохая мать? — Я думаю, мы все плохие, — с видом философа изрекает Даша, — И я плохая, и ты, и Аня в чем-то тоже будет плохой. А если тебе мое мнение интересно по поводу вашего спора — ты сама можешь строить отношения с Сергеем, как хочешь. Хочешь строй, хочешь не строй, хочешь дальше его мурыжь. Только не сказать ребенку, кто его отец, ты морального права не имеешь. Ну, ты и без меня все знаешь. Не тупая. В коридоре слышится детский гвалт. Даша, не попрощавшись даже, спешит навстречу Соне, сходу начиная отчитывать дочь: где, мол, кофту теплую оставила, почему нос весь в соплях… Левы долго не видно. Алена чувствует болезненный укол где-то внутри, когда видит, как он выходит из-за угла за ручку с отцом, что-то увлеченно ему рассказывает, и оба они, лохматые, зарумяненные холодом катка, улыбающиеся, так пронзительно похожи, что сходства не заметит разве что слепой. От одной только мысли, что скоро ее сын, наверняка, спросит что-нибудь вроде: «Почему все на катке говорят, что Сережа — мой папа», у нее начинается нечто смутно напоминающее паническую атаку. — А вы, девчонки, уже разошлись? — подошедший Даня тоже румяный. На лице его сияет дурацкая улыбка. Чем он вечно так доволен? Может, просто идиот? — Я думал, вы еще посидите, Аня отдохнет… Вы посрались, что ли? — внимательно вглядевшись в выражение лица Алены догадывается он. — Извини… — только и может выдавить из себя она. Аня за дверью наверняка все еще плачет. — Ну дуры, блин! — возмущается Глейхенгауз и, махнув на нее рукой, пулей летит в тренерскую.