Пятьдесят оттенков фиолетового

      Толстый сизый голубь тяжело плюхнулся на землю, похлопал крыльями, чтобы сложить их должным образом, и принялся картинно вышагивать, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, как делают все птицы, которые хотят что-то разглядеть. Четверо юношей, ожесточённо спорящих, как поделить три не слишком спелые и далеко не крупные дыньки на четверых, разом умолкли и поглядели на голубя.       — Голубь, — сказал Оуян Цзычжэнь.       — Почтовый, — сказал Лань Сычжуй.       — Юньмэнский, — уверенно сказал Цзинь Лин.       — Курлык, — сказал голубь.       «По-моему, всё это уже было и не единожды», — подумал Лань Цзинъи и, заметив, что к лапе голубя привязано письмо, завопил:       — Ловите его!       Кто знает, что в этом письме написано, но Лань Цзинъи хризантемой чуял, что посторонним его лучше не читать, особенно старому Ланю.       — Ща поймаем! — сказал Цзинь Лин и принялся гоняться за голубем, который — предполагалось — должен был оказаться птицей неповоротливой, но на деле — до отвращения увёртливой и ехидной птицей, поскольку каждую неудачную попытку его изловить голубь сопровождал злорадным: «Курлык».       — Да тьфу! — сказал запыхавшийся Цзинь Лин. — Сам своего голубя лови!       — Это не мой, — возразил Лань Цзинъи.       — Ну, к тебе же прилетел?       На это крыть было нечем.       — Цыпа-цыпа-цыпа, — сказал Лань Цзинъи, поглядев на почтового голубя.       Голубь поглядел на Лань Цзинъи так, словно примеривался, куда половчее его клюнуть: в ногу, в руку или, подлетев, в нос? Лань Цзинъи поёжился и показал голубю кулак.       — Сзади заходи, — посоветовал Цзинь Лин с безопасного расстояния. Подозрительный взгляд голубя он тоже заметил и решил не рисковать.       — Может, он улетел из голубятни и одичал? — предположил Оуян Цзычжэнь.       — Жирный слишком для одичалого, — возразил Цзинь Лин и, хохотнув, добавил: — С дядей и улетать не надо, и так одичаешь!       — Слышал бы тебя твой дядя, — укоризненно сказал Лань Сычжуй.       — Не надо, — сразу же стушевался Цзинь Лин.       — Ты гляди, — пропыхтел Лань Цзинъи, изловчившись и схватив голубя сзади за хвост, — язык до Цзыдяня доведёт.       — Тоже мне, кладезь премудрости, — фыркнул Цзинь Лин. — Крепче держи! Какой дурак голубей за хвосты хватает? Перья же выдерутся, и он улетит!       Лань Цзинъи, который уже сунул голубя под мышку и отвязывал записку, буркнул:       — В другой раз сам и лови.       — Твой же голубь, — возразил Цзинь Лин.       — Не мой, — свирепо повторил Лань Цзинъи.       — Но прилетел-то к тебе.       — Курлык, — подтвердил, а может, возмутился бесцеремонному обращению голубь.       Лань Цзинъи развернул записку. Цзинь Лин, вытянувший шею и заглядывающий ему через плечо, разочарованно сказал:       — Дядя посулил ему какой-то подарок.       Лань Цзинъи двинул локтем назад, метя Цзинь Лину в рёбра, но тот оказался ловчее голубя: увильнул от удара и показал Лань Цзинъи язык.       «Приезжай, как будет время, в Пристань Лотоса. У меня для тебя подарок», — было написано в записке.       — И по какому случаю подарок? — спросил Цзинь Лин подозрительно. — У тебя день рождения?       — Как будто ты не знаешь, что мой день рождения был в позапрошлом месяце, — возразил Лань Цзинъи.       — Хм, точно, — похлопал себя по лбу Цзинь Лин. — А что тогда?       — Не знаю, не знаю… — задумчиво проговорил Лань Цзинъи, а сам подумал: «Если у тебя супруг с прибабахом, то можно ожидать чего угодно».       Например, подарок в честь очередного раза — такого-то по счёту. Цзян Чэн, надо полагать, вёл строгий учёт тому, сколько раз хризантема Лань Цзинъи встречалась с нефритовым жезлом. А может, даже и записывал куда-то. Лань Цзинъи нисколько бы не удивился.       Или это очередной лохматый шар с дурацкой кличкой. И так уже полпсарни Лань Цзинъи принадлежало, но Цзян Чэн всё дарил и дарил. А потом эти лохматые шары вырастали в огромных свирепых псин, но только Цзян Чэн мог с невозмутимым видом выдать что-нибудь вроде: «Фьють, Милашка, фьють, Красотуля, фьють-фьють… А НУ ФАС ЕГО!» — и лучше бы этому кому-то драпать со всех ног, потому что псины эти невероятно шустрые и хозяйский приказ исполняют фанатично и не остановятся, пока Цзян Чэн не прикажет, а он ещё и подумает, отзывать собак или ещё больше науськать.       — Хм, да… — протянул Лань Цзинъи собственным мыслям. Он припрятал записку за пазуху, взял голубя обеими руками и, хорошенько примерившись, бросил его в воздух. Голубь захлопал крыльями, сделал в небе полукруг и вернулся обратно. Лань Цзинъи нахмурился и повторил предыдущий опыт — с тем же результатом.       — Не хочет улетать, — удивился Лань Сычжуй.       — Как я его понимаю! — разом сказали Цзинь Лин и Лань Цзинъи.       — Курлык, — со значением сказал голубь.       — А ведь и в прошлый раз этот же голубь прилетал, — заметил Лань Сычжуй. — У него на шее «галстук» такой приметный.       — А вот интересно, — сказал Цзинь Лин, почесав затылок, — почему дядя всегда присылает этого? У него же на голубятне полно почтовиков.       — Может быть, этот лучше других знает дорогу в Облачные Глубины? — предположил Оуян Цзычжэнь.       — Может быть, — согласился Лань Цзинъи. — Сколько раз летал — и ведь ни разу не потерялся.       На самом деле Цзян Чэн выбирал этого голубя, потому что «галстук» у него, в отличие от других голубей, был фиолетовый, а не зелёный.       — Ветеран, — сказал Цзинь Лин с уважением, — сколько перьев он лишился в боевых вылазках!..       — Ладно, — сказал Лань Цзинъи, — пусть остаётся. Завтра отвезу его в Юньмэн. Только нужно раздобыть клетку. Вдруг на одежду нагадит?       — А! — вдруг завопил Цзинь Лин.       — Ну, — глубокомысленно заметил Лань Сычжуй, — так даже проще.       Пока они отвлеклись на голубя, Яблочко подкрался к дынькам раздора и сожрал одну. А две дыньки на четверых легко делились.       Клетка для голубя нашлась на кухне. Раньше в ней жила канарейка, но то ли улетела, то ли сдохла, так что теперь клетка пылилась в углу без дела. Лань Цзинъи с чистой совестью её присвоил и запихал в неё голубя. Лань Сычжуй насыпал голубю зёрен и поставил блюдечко с водой. Голубь брезгливо клюнул блюдце и сунул голову под крыло.       — Зажрался, — сделал вывод Цзинь Лин. — Дядя голубей, я слышал, отборным зерном кормит.       — А это что, не отборное? — возмущённо сказал Лань Цзинъи.       — Ну да, выглядит так, словно его у кого-то отобрали, — хохотнул Цзинь Лин.       — Цзинь Лин, — укоризненно сказал Лань Сычжуй.       — Или предчувствует возвращение в Пристань Лотоса, — продолжал похохатывать Цзинь Лин. — Сколько перьев он лишится за то, что не вернулся сам?       Голубь встрепенулся и осуждающе сказал: «Курлык», — мол, грешно смеяться над бедной птицей.       Наутро Лань Цзинъи отправился в Пристань Лотоса, захватив с собой и клетку с голубем. Ученики встретили его с радостью: наконец-то глава клана Цзян отвлечётся на гостя и перестанет придираться к ним по поводу и без повода! Лань Цзинъи их радости не разделял, прекрасно понимая, что одно другому не помеха, а нефритовый жезл к хризантеме можно в любой момент приложить.       Разговаривая с учениками, Лань Цзинъи принюхивался, пытаясь определить, готовили ли на кухне праздничные кушанья, а если готовили, то в честь какого праздника, а если нет, то не готовили ли что-нибудь другое, например, похлёбку с куриными шейками. Подарки подарками, но любовь к жратве у Лань Цзинъи оставалась незыблемой, как Клац-гора!       — А вот и ты! — сказал Цзян Чэн, выходя на плац. На учеников он так глянул, что они, как по команде, принялись тренироваться, причём каждый старался переплюнуть другого. На клетку с голубем Цзян Чэн тоже глянул, и если бы голуби могли, как люди, потеть, то сейчас почтовый голубь покрылся бы холодным потом, но, судя по тому, как вытаращились глаза, бедная птица уже представляла себя со свёрнутой шеей в упомянутой похлёбке.       — Дай сюда, — велел Цзян Чэн, отбирая клетку у Лань Цзинъи. — Много чести!       Он вытащил голубя и швырнул его в сторону голубятни, полетели и голубь, и перья.       — У меня для тебя подарок, — сказал Цзян Чэн, переходя от слов к делу. Лань Цзинъи покраснел, а тренирующиеся на плацу ученики сделали вид, что не видели и не слышали, как глава клана Цзян засосал гостя.       — Подарок? — откашлявшись, переспросил Лань Цзинъи. — А что, какой-то праздник?       — А что я, не могу тебе подарок просто так сделать? — возразил Цзян Чэн. — Пошли.       Поскольку повёл он Лань Цзинъи не к псарне, тот с облегчением подумал, что на этот раз очередная псина ему не светит. Нет, он любил собак, особенно Клыка, но не в таких же количествах… и не с такими кличками!..       — Я приготовил для тебя отдельные покои, — сообщил Цзян Чэн с таким видом, словно разыскал древний клад и теперь ему не терпелось похвастаться.       — Что? — не понял Лань Цзинъи. — Зачем?       — У супругов должны быть отдельные покои, — сказал Цзян Чэн важно. — Мои родители жили в разных павильонах. Так полагается.       — А… — только и сказал Лань Цзинъи. Из того, что он слышал о родителях Цзян Чэна, выходило, что так не полагалось, просто супружество у них не складывалось. Хотя, если подумать, то, вероятно, как-то складывалось, раз они умудрились аж двух детей заделать.       — Что? — свирепо уточнил Цзян Чэн.       — Так мы ещё того… и не супруги, — фальшивым тоном заметил Лань Цзинъи.       — На будущее, — важнее прежнего сказал Цзян Чэн.       — А… — опять сказал Лань Цзинъи. — Что, прямо отдельный павильон?       — Нет, отдельные покои, — сказал Цзян Чэн. — Как раз напротив моих. Чтобы далеко не ходить.       «Тогда зачем вообще?» — хотел спросить Лань Цзинъи, но всё-таки не спросил. Если подумать, то личное убежище не помешает: хотя дальше нефритового жезла всё равно не убежишь, но сам факт того, что у него будут собственные личные покои, приятно тешил самолюбие. В Облачных Глубинах Лань Цзинъи жил вместе с «зеленью», личные покои были только у старших членов клана Лань, а у Ханьгуан-цзюня даже был собственный павильон — Цзинши.       — Что, не терпится взглянуть? — спросил Цзян Чэн.       Лань Цзинъи кивнул. Насколько он знал, комната напротив пустовала, и теперь ему было любопытно взглянуть, как Цзян Чэн её обставил.       — Вот! — торжественно сказал Цзян Чэн и распахнул двери в личные покои будущего Цзян Цзинъи.       Сложно сказать, что ожидал увидеть Лань Цзинъи, но то, что он увидел, уложилось в одно ёмкое: «фиолетовое безумие». Это если метафорически.       Внутри всё было фиолетовое: и занавеси, и ширмы, и картины на стенах, и полог над кроватью, и постель, и вазы, и даже цветы в вазах — тоже фиолетовые! В глазах у Лань Цзинъи зарябило.       — Ну, как? — довольно спросил Цзян Чэн, решивший, что Лань Цзинъи лишился дара речи от такой неслыханной роскоши.       — А… — извлёк из себя Лань Цзинъи.       — Что «а»?       — А почему оно тут всё фиолетовое? — глупо улыбаясь, спросил Лань Цзинъи. И тут же пожалел об этом.       Цзян Чэн так свирепо на него посмотрел, что Лань Цзинъи всем своим существом ощутил, как Цзыдянь встречается с хризантемой и сколько «радости» может быть от этой встречи.       — Ты что, слепой? — угрюмо спросил Цзян Чэн.       Лань Цзинъи с самым серьёзным видом накрыл ладонью сначала левый глаз, потом правый и сказал:       — Нет. Оба видят.       — Это был риторический вопрос, — закатил глаза Цзян Чэн. — Ты что, цвета не различаешь? Оно же не фиолетовое.       Лань Цзинъи вымученно поглядел на него:       — А какое?       Цзян Чэн с серьёзным видом стал рассказывать и показывать, что занавеси — аметистовые, ширмы — винного цвета, циновки — цвета чароит, полог — лавандовый, вазы — цвета фуксии, а цветы в вазах — ирисовые, потому что они ирисы и есть, постель — фиалковая, и так далее, и тому подобное, и счёт оттенков перевалил за четвёртый десяток. Лань Цзинъи честно пытался вникнуть в то, что Цзян Чэн говорит, но глядя его глазами всё это было фиолетовое, светло- или тёмно-фиолетовое, тускло- или вырви-глаз-фиолетовое, но, мать его, фиолетовое!!!       — Ты меня слушаешь? — сердито сказал Цзян Чэн, дёрнув Лань Цзинъи за ухо.       — Слушаю, — очнулся Лань Цзинъи и потёр ухо.       — А ну повтори, что я сказал, — велел Цзян Чэн.       Повторить то, что услышал, Лань Цзинъи не смог бы, даже если бы очень постарался. Он кашлянул и сказал:       — Я не запомнил. Вы мне потом запишите, я выучу названия. У нас, в Облачных Глубинах, такого буйства красок нет.       Цзян Чэн прищурился на него, потому что ему показалось, что в голосе Лань Цзинъи прозвучал сарказм. На самом деле — не показалось.       — Хм, — сказал Цзян Чэн, — ладно, что с вас, Ланей, взять. Слаще редьки не едали!       — Точно, — тут же согласился Лань Цзинъи. — А когда обед?       Цзян Чэн ухмыльнулся:       — Не раньше, чем «обновим» твои покои.       И они их до самого обеда «обновляли», но Лань Цзинъи так и не выучился отличать один оттенок от другого. А Цзян Чэн, подсунув себе под голову подушку баклажанного цвета, рассказывал, как подбирал цвета. Лань Цзинъи начал задрёмывать: фиолетовые дебри затягивали. Цзян Чэн сказал, что у его матери тоже были такие покои, он многое почерпнул из детских воспоминаний. Лань Цзинъи невольно подумал, что очень даже понимает, почему у матери Цзян Чэна был скверный характер: в таких покоях кто угодно озвереет! — но вслух этого, конечно же, не сказал.       Обед оказался не таким роскошным, как надеялся Лань Цзинъи, но всё же ни в какое сравнение с тем, что давали в Облачных Глубинах, не шёл. В хорошем смысле.       — Когда поешь, — сказал Цзян Чэн, который всё это время не столько ел, сколько наблюдал за тем, как ест Лань Цзинъи, отчего Лань Цзинъи то и дело давился, потому что каждый кусок в горле застревал, — пойдём выбирать ткань тебе на новую одежду.       — Зачем мне новая одежда? — не понял Лань Цзинъи и запил вставший в горле кусок горячей водой.       — Чтобы носить, — важно сказал Цзян Чэн. — У тебя только одно юньмэнское одеяние, и то с чужого плеча. А у супруга главы такого прославленного клана должно быть не меньше дюжины и по размеру.       — А… — уныло сказал Лань Цзинъи, понимая, что на добавку рассчитывать не стоит: Цзян Чэн уже поднимался и вытирал губы салфеткой, а значит, тоже придётся вставать и тащиться следом за ним к суконщику, чтобы выбирать ткань на новую одежду.       — Вот, — сказал Цзян Чэн, показывая на прилавок с двумя отрезами ткани, — выбирай, какой тебе больше нравится.       Лань Цзинъи поглядел на прилавок. «Они же одинаковые!» — так и вертелось на языке, потому что оба отреза были, чтоб их, фиолетовые.       — Ну? — подтолкнул его Цзян Чэн. — Почему молчишь?       — А… ну… — промямлил Лань Цзинъи. — Не могу выбрать, они оба такие… красивые… — И он с трудом удержался, чтобы не сказать: «фиолетовые».       — Тогда, — довольно сказал Цзян Чэн, — сошьём тебе одежду из обоих, раз они тебе так понравились. Этот аметистовый — на нижнее одеяние пойдёт, а этот чертополоховый — на верхнее, а вон тот баклажанный — на поясную перевязь. А на сапоги, я думаю, пойдёт сливовая ткань. Что скажешь?       — Да, здорово, — согласился Лань Цзинъи, а мысленно буквально орал уже: «ДА ОНИ ВСЕ ФИОЛЕТОВЫЕ!»       Пока портной снимал с Лань Цзинъи мерки, он думал, машинально вертя завязанную на пальце нить: «Может, и на нашей свадьбе фонари будут не красные, а фиолетовые? Так-то если подумать, то у нас даже красная нить не красная, а фиолетовая. И засосы, если приглядеться, тоже фиолетовые».       Если бы Лань Цзинъи всё это сказал Цзян Чэну, тот бы недовольно возразил, что красная нить совсем даже не фиолетовая — фиалковая, а засосы — пурпурные. Наверняка возразил бы. Поэтому Лань Цзинъи и не стал ничего говорить.       — Две дюжины нашей, — велел Цзян Чэн портному, когда тот записал все мерки и накидал на прилавок ещё с десяток фиолетовых отрезов.       — Куда так много одинаковых? — ужаснулся Лань Цзинъи.       — Одинаковых? — одинаково потрясённо переспросили Цзян Чэн и портной. — Они не одинаковые! Вот этот…       Длиннющее и нуднейшее объяснение Лань Цзинъи благополучно пропустил.       — Ну, что за подарок-то был? — с нетерпением спросил Цзинь Лин, когда Лань Цзинъи вернулся в Облачные Глубины.       — Да так, — небрежно сказал Лань Цзинъи, — глава клана Цзян обставил для меня ту комнату, что напротив его личных покоев. Теперь это моя персональная, личная, собственная комната.       Цзинь Лин возмущённо засопел:       — Даже у меня нет…       — Нет? — удивился Лань Сычжуй.       — Глава клана Цзян его в гостевой укладывает, когда он приезжает, — сообщил Лань Цзинъи, который успел разузнать об этом у учеников. — Много чести!       — У меня была, — обиженно сказал Цзинь Лин, — в детстве, получше твоей!       — А теперь что же? — удивился и Оуян Цзычжэнь.       — А теперь дядя сказал, что я отрезанный ломоть, — угрюмо сказал Цзинь Лин.       Лань Цзинъи с трудом подавил смешок и заметил:       — Хорошо ещё, что не отрезанный рукав.       Цзинь Лин его шутку не оценил, остальные двое смутились.       — Курлык, — сказал голубь, подкрадываясь.       — Что, опять? — изумился Цзинь Лин.       — Да нет, — поморщился Лань Цзинъи, — он за мной увязался. Скотина приставучая, теперь следом за мной ходит, как привязанный.       — Вряд ли птицу можно называть скотиной, — неуверенно заметил Лань Сычжуй.       — Можно, — однозначно сказал Лань Цзинъи, — если она скотина.       Почтовый голубь ведь не только повсюду таскался за ним следом, но и вставлял свой «курлык» по поводу и без повода.       — А может, дядя его подослал? — со смехом спросил Цзинь Лин.       — Зачем? — удивился Оуян Цзычжэнь.       — Чтобы следить, как Цзинъи… блюдёт, — споткнулся на коварном словечке Цзинь Лин, — себя. А если увидит, что не блюдёт, так сразу к дяде и — курлык! Полный.       Почтовый голубь, подумав над этими словами, разинул клюв. Лань Цзинъи метнул на него свирепый взгляд:       — Не вздумай!       — Курлык, — сказал голубь.       Голубям всё фиолетово. Особенно почтовым. Особенно юньмэнским.