Товарищ

      Домой Эш вернулся очень нервным. Вызвонил по пути Грома, скомканно позвал его к себе. Пока был в квартире один, затеял генеральную уборку: вымыл все полы, стëр пыль с каждой горизонтальной поверхности, постирал все диванные подушки, даже верстак убрал — всë, лишь бы не думать. Гром застал его в платке на голове на кухне — уборщик залез под плиту и вымывал грязь оттуда. — Дружище?..       Когда Эш начинает так яростно начищать всë на своём пути, он либо крайне раздражён, либо на грани истерики. — Гром, это провал, это полный провал, понимаешь! — О чëм ты? Что случилось? — Десять дней осталось... Сможет ли она потерпеть? А ты? Мне нельзя так поступить с тобой. — Да в чëм дело? — В чëм? Ты спрашиваешь, в чëм?! — Эш сдëрнул платок с головы, подскакивая, как выскочившая из механизма пружина, и подлетел к Грому. Схватил того за грудки, поднимаясь на цыпочки. — Это конец, Гром, конец всех моих планов. Нет, не так. Наших планов. Я боюсь, я не знаю, что произойдёт, если я уеду отсюда и что может случиться, если останусь. А ведь до нашего увольнения всего десять дней!.. Немного же потерпеть, самую малость...       Охранник вздохнул, отцепил судорожно сжимающиеся на своём вороте пальцы и опустил руки друга. Затем посмотрел в лицо, нахмурился и влепил пощëчину, да такую, что голова напротив проследовала по траектории удара. — Совсем больной? Объясни по порядку, отставить нервы.       Пока друг не пришёл в себя, пришлось усадить его прямо на пол. Странный он, всë волнуется да копошится, никакого покоя. Вроде взрослый уже, почти старик, а суетится, словно барышня на ярмарке.       Эш тяжело вздохнул, осел на кафель и посмотрел на Грома теперь уже осмысленно. Болезненно охнул, хватаясь за голову — нельзя нервничать, в голове стучащей болью отдаваться будет. — Спасибо. Навалилось всë как-то неожиданно, не знаю, что делать. Мама написала, мол, совсем плохо ей стало, приехать просит. Да как я приеду, как тебя здесь оставлю? Мало времени осталось, до того как покинем этот парк, а дальше нужно будет куда-то ехать, что-то решать... Приходится между тобой и мамой выбирать, а я так не могу.       Писклявый выкатил из-под кухонного стола и подбился под руку Эшу, прося погладить. Ничего в квартире не было слышно, кроме натужного тиканья часов, висящих в другой комнате. Гром думал, усиленно размышлял, как выйти из такой ситуации. Потом хлопнул себя по колену — о чëм он вообще? — и второй рукой уцепился за плечо друга, легко встряхнув. — Собирай вещи и скорее едь к матушке, нашёл из чего выбирать. Если получится, приезжай поскорее, а если нет — пусть так, уволимся позже. Не переживай за меня, Эш, серьëзно.       Гром, черт его дери, улыбался, Гром всегда так тепло улыбался, что хотелось его ударить. Зачем он говорит такие вещи, почему ни во что себя не ставит? — Ты придурок, Гром, — Эш уронил голову на плечо друга, который от неожиданности дëрнулся в сторону. — Знаю, товарищ, — ответил Гром, привычно скрещивая руки за чужой спиной.

***

      Долго собираться не пришлось. На следующий же день отгул был взят, а вещи сложены в дорожную сумку; ехать не слишком долго, но и медлить не стоило. "Чем быстрее уеду, тем быстрее вернусь", — говорил уборщик в своё оправдание. На вокзале находились немало: пришли заранее и молча сидели рядом на скамье, ожидая поезда. Следили за пролетающими вагонами, убегающими вслед за людьми цветастыми чемоданами и изредка зонтами; наблюдали за сменой эмоций на незнакомых лицах, а сами при этом чувствовали что-то настолько всепоглощающе тревожное, скрытое, до сих пор неведомое, что и описать не могли. На прощание крепко пожали руки, смотрели друг другу в глаза, пока не раздался гудок подходящего к платформе поезда. Гром глядел до такой степени грустно, что улыбка на его губах создавала отталкивающее впечатление. Эш последний раз прошёлся взглядом где-то между Громовой переносицей и лбом и отвернулся поскорее, поднимая ворот зимнего пальто. Стыдно стало то ли перед другом, то ли перед собой, то ли перед остальными пассажирами, заставшими его таким слабовольным.       Ехал долго. бесконечно-медленные пейзажи, кажется, вовсе не менялись, а на границе стран и вовсе застывали неподвижными картинками перед сонными глазами. Эш находился в глухой подудрëме все пару суток езды, просыпаясь время от времени с новыми незнакомыми соседями, от желания то ли прогнать их к чëртовой матери, то ли просто сходить в туалет. Ел он плохо, с места почти не вставал, одежду не менял — жил одним ожиданием скорого прибытия сначала к матери, затем к другу. Когда засыпал, постоянно видел страшные, неразборчивые моменты, казавшиеся лишним вклеенным в киноплëнку кадром, и от этого беспрестанно просыпался в поту, мокрый, как свинья. Когда наконец вышел из поезда в родном городе и добрался до первого попавшегося общественного туалета, мельком глянул на себя в зеркало. Оттуда пялилось бесформенным взглядом обросшее существо с корками засаленного жира на голове, жёлтыми грязными зубами и чëрной, бесконечно чëрной кожей. Эш судорожно вздохнул и наклонился к раковине, выворачивая всë содержимое желудка в металлический слив. С головой окунулся под струю воды из крана, яростно растëр щëки и подскочил, уставившись в зеркало снова. Обычный мужчина устало смотрел на него в ответ. Уборщик осел на пол и вдруг фыркнул, принюхиваясь: пах он просто отвратительно.       Дом его матери находился на окраине города в довольно спокойном районе. Эш уговаривал её переехать в квартиру после смерти отца, но та наотрез отказалась и осталась верна старому месту жительства, саду на заднем дворе и добрым соседям. Несмотря на общую ветхость, дом смотрелся презентабельно, почти так, каким запомнился с прошлых посещений. У забора не оказалось чужих машин, а у крыльца — велосипедов и прочей чуши, на которой могли бы ездить доктора. Пришлось стучаться в надежде, что женщина сможет самостоятельно открыть дверь. — Эш? — Мама?       На пороге стояла его полностью здоровая мать. — Почему ты так скоро? Я не ждала тебя, даже вкусного не наготовила... Думала, в феврале или марте приедешь, как отпуск возьмёшь, ты же об этом в письме и писал?       Эш в бессилии облокотился на дверной косяк и нахмурился: — Нет, ничего такого не было. Ты путаешь, мам? — Ни в коем случае. Заходи поскорее, я тебе письмо покажу.       В гостиной обстановка практически осталась прежней. Пара предметов мебели популярного бренда и чуть больше разных безделушек, чем было — вот и всë, что отделяло комнату в прошлом от нынешнего её облика. Мать присела за журнальный столик и пригласила сына сесть рядом. — Вот, держи, — вытащила из ящика неподалёку вскрытый конверт, а сама отправилась на кухню.       Эш достал лист бумаги и пробежался глазами по строчкам. Ни слова про Грома, тяжести работы в парке и смутные обещания приехать. В этом письме он рассуждал о шахматных стратегиях и назвал точную дату приезда — конец февраля-начало марта. Расспрашивал мать о её новых знакомых, вëл диалог так вежливо и грамотно, как никогда бы не смог в действительности. — Что за бред... — Эш грузно поднялся, отпихивая носком дорожную сумку.       Его снова мутило, ему нужно было в ванную. В глазах знакомо темнело, он начал проваливаться куда-то в привычную неизвестность, с которой успел познакомиться в поезде. Последним внятным образом была его мать, уронившая от ужаса поднос с чаем и печеньем.

***

— Сынок, ты в порядке? Что произошло? Что с тобой творится?       Белый шум в глазах, писк на одной ноте в ушах постепенно сменялся женским голосом. — Мама... — Ты двое суток проспал, так в дороге утомился?       Эш сжал руками переносицу, жмурясь от света. — Какое сегодня число? — Какое? Двадцать четвëртое декабря, вечер уже. Говорю же, два дня ты проспал, — женщина тепло улыбалась, но тут же испуганно отстранилась. — Куда ты? Тебе же плохо, сынок!       Вперëд, шаг за шагом, поднимайся же! Эш, шатаясь, молча двигался по лестнице на первый этаж. Дойдя до входной двери, обернулся на шокированную старуху. — Гром в опасности. Я оставил его одного, он умрëт без меня, они затащат его в свои грязные подполья.       Мать содрогнулась, будто в попытке зарыдать, но кивнула и передала сумку обратно, прежде чем потерять сына из виду в темноте надвинувшейся зимней ночи.       Эш быстрым шагом направлялся на вокзал. Ещё двое суток он будет сидеть в душном поезде, прежде чем попадëт домой. Письмам доверять нельзя было с самого начала — парк, ожидаемо, фильтрует содержимое и переписывает, на выходе отправляя уже абсолютно другие бумаги с отличным от изначального содержимым. Зачем понадобилось разлучать их с Громом, оставалось загадкой. Они не были кем-то слишком важным, чтобы так заботиться о правильной утилизации обоих. В том, что их собрались промывать, Эш уже не сомневался. Сейчас он ехал на верную смерть с мизерным шансом спастись вместе с другом или хотя бы вытащить Грома.       На поезд сесть удалось только на следующий вечер — все рейсы были забиты под завязку, поэтому сутки пришлось провести прямо на вокзале. Плевать, плевать на неудобства, он успеет к сроку.       В поезде не спал, старался думать, но тоже был не в состоянии. Молча сидел, пялясь в стену и пугая пассажиров. — А правда ли, что парк портит письма? — как-то в дороге услышал Эш от прошедшего по салону контролëра. Он высунул голову из купе, уставившись в спину уходящему.

— Ты сам это сделал, — ругалась женщина из плацкарта.

— Ты вбил себе в голову, что твоей матери плохо, чтобы уехать в одиночку, — сквозь окно усмехался обросший мужчина. — Неправда. — Ты бросил своего друга. — Вовсе нет. — Ты едешь за ним сейчас из жалкой попытки самооправдаться. Ты не увидишь его, Эш. Ты убил его собственными руками. — Враньë!       Эш было с размаху ударил по стеклянному окну, но в последний миг одëрнул руку. — Я, похоже, совсем с ума сошëл, — он нервно засмеялся. — Ничего, скоро всë будет хорошо. Эти ублюдки и следов наших не увидят, Гром, а мы с тобой уедем далеко в твою родную Сибирь, и будет нам счастье.       Поезд катил во весь опор, гудя и совсем не останавливаясь на станциях.

***

      Эш торопился как мог, надеялся, что друг останется если не у него дома, то в собственной квартире. Заглянул сначала к нему — никто не отвечает, пусто. Разнервничавшись, побежал к себе. Провернул ключ в замочной скважине и — о боже! — зашёл в освещëнную люстрой прихожую. — Эш, дружище, быстро же ты приехал! Я не ждал тебя так рано. Как себя чувствует твоя матушка?       Уборщик, не разуваясь, побежал в гостиную, где на своём месте развалился его дорогой друг. — Гром, господи, Гром... — не выдержал, так и остался стоять в проходе. — Будет тебе! Снимай куртку, садись греться, а я пойду чайник поставлю.       Пришлось стряхнуть с ног ботинки и упасть на диван. Эш нечаянно лëг лицом в подушки, на которых обычно сидел его друг и не почувствовал ничего, кроме запаха моющего средства, которым чистил их накануне. — Ты был здесь всë время моей поездки? — крикнул в другую комнату. — Да, следил за твоими мышатами и кое-где по хозяйству хлопотал.       Без разницы, значит он нечасто на диване лежал. Уборщик перевернулся на спину, глядя то ли в родной потолок, то ли в окно. Там морозными узорами цвëл декабрь, и закатное солнце лениво перекатывалось с одного оконного вихря на другой, будто огромный кусок теста. С кухни слышался звук закипающего чайника, а вокруг вдруг стало так оранжево-ярко, что Эш почувствовал такой же кусок солнца прямо у себя в животе. Дома тепло, дома Писклявый и Гром, дома любимый верстак и диван. К чёрту беспокойства, к чёрту скорый побег, сейчас хотелось просто полежать вот так, всем телом ощущая родное, такое необходимое существо. Многорукое, оно тянуло каждую ладонь к Эшу, но не смело касаться. Так правильно, так и должен чувствоваться родной дом.       Слыша свист чайника, уборщик решил переместиться на кухню, чтобы не пачкать в случае чего пол и мебель в гостиной. Гром как раз разливал кипяток по чашкам, когда отвлëкся на вошедшего. — Не обращай внимания, просто нужно было немного поваляться. Думаю, я снова в норме. — Вот и славно, — улыбнулся Гром, разворачиваясь. — Так как поездка? — Очень странно. То ли я чего себе надумал, то ли у меня крыша на нервной почве протекла, учудил я знатно. Маму бедную напугал, пассажиров в поезде, сам не понимал, что творю — вот только сейчас очухался. Правда кое-что меня очень насторожило, — Эш сцепил руки в замок, не поднимая взгляда на приятеля. — Похоже, ничерта мы отсюда написать родным не можем — каждое письмо проходит цензуру. Знаем о родных только то, что должны, и они о нас тоже. И зачем так заморачиваться? Даже если промывают работников, станет ли кто-то из промытых куда-нибудь писать? Ай, ну и ладно, какая уже разница. Скоро мы отсюда смотаемся, да, друг? — уборщик посмотрел на так и замершего с чайником в руке приятеля. — Друг?       По ладони струился кипяток, чашка уже давно переполнилась и заливала водой пол. Гром лил прямо на свои пальцы, но в лице не менялся. Словно коротнувший механизм, он дëрнулся и странно наклонился корпусом вперëд. Эш вовремя подскочил, чтобы поймать двухметровую громадину, которая теперь весила куда больше, чем до его отъезда.       В голове звучало лишь одно ëмкое, русское слово, описывающее ситуацию: "Пиздец". Гром научил его этому когда-то, но объяснить весь смысл не смог — сказал, это только для носителей языка понятно. Что было понятно Эшу в данной ситуации, так это то, что кое-какие события во время его отсутствия всë-таки произошли. Голова закружилась, но уборщик быстро подавил приступ в зачатке, проглатывая неприятный желчный ком обратно, запихивая его в самый желудок. — Гром, Гром, очнись. Ничего такого не произошло, ну же! — он потряс тело за плечи, по примеру друга отвесил пару пощëчин — бесполезно. Паника нарастала. — Чего ж ты как слабачьë, бычара огромный, а от кипяточка ласты склеил, — уборщик забросил руки Грома себе на спину и дотащил его так до дивана в гостиной.       Издав скрежет, Гром открыл глаза. Не успел Эш сказать и слова, как тут же указал ему куда-то на выход из комнаты. Притянул широкой рукой за шиворот, прошептал на грани слышимости: — Мыши всë слышат.       Эш поражëнно замер. Постоял мгновение, но тут же подорвался, привычно ворча: — Писклявый, пошёл прочь отсюда, только под ногами мешаешься! — и выпинал робота за закрытую межкомнатную дверь. Затем обернулся и грозно-настороженно встал у дивана, не решаясь приблизиться. — Пора бы тебе всë рассказать.       Следующий монолог был произнесëн всë так же шёпотом, чтобы датчики роботизированных мышей не уловили лишние словесные стоп-сигналы. — Ты прав. У нас не слишком много времени, но ты обязан знать. Меня действительно заменили, и сейчас я — загруженная в механическую оболочку модель памяти Грома, которая была создана кем-то из администрации. Я не нападу на тебя и не помешаю уйти прочь — Гром позаботился об этом до своего исчезновения и заключил какой-то договор с мистером... Мортисом, кажется? Я отключен от общей сети и не имею доступа ко многим данным, включая некоторые из имён сотрудников. Прошу, не бойся меня и не делай лишних движений, я правда хочу тебе помочь. Память подсказывает мне, что я должен сделать так по какой-то причине.       Эш смотрел на своего друга и видел то же лицо и одежду, те же выражения лица, но совершенно не узнавал в этом образе человека. Как он мог ошибиться и не понять сразу? Это не Гром. Он не спас Грома.       В непонятном порыве уборщик подошёл вплотную и хлопнул рукой по чужой груди. Та отозвалась металлическим гулом, будто стучишь по жестяной бочке. Гром виновато улыбнулся и приподнял рубашку. — Теперь вместо сердца у меня это, — сам провёл рукой по застеклённой грудной клетке, в которой болтались два мешка с насосами — имитация лëгких — и неправильной формы что-то, завëрнутое в склизкую оболочку, бьющееся размеренно, спокойно — сердце. — Если надеть что-то сверху, то и не видно вовсе, видишь?       Эш не видел. Ничего не видел, кроме органа в чужой груди, считал зачем-то удары, не в состоянии думать о чём-то ещё. — Кто ты? — Я твой друг Гром. — Нет, я хочу знать, кто ты. — Я Гром, охранник в пиццерии парка Старр и твой приятель.

"Не спас."

"Но вот же он, прямо передо мной."

"Это не он, ты сам видишь."

"Это Гром."

"Нет, это не Гром."

"Он так же выглядит и воспоминания у него те же."

"Это не Гром. Ты знаешь это."

      Эш мотнул головой: — Да. Ты Гром, мой дорогой друг и коллега. Мой товарищ. — Товарищ... — повторил Гром и кивнул. — Хорошо. Теперь, если ты разъяснил всë, что хотел, тебе пора идти.       Закатное солнце съела темнота ночных сумерек, и на ясном небе разбежались в разные стороны первые яркие звëзды. Охранник сидел неподвижно, неправильно, вовсе не по-человечески, но всë-таки был собой. Эш снова опустил взгляд на скрытое за рубашкой сердце. — Что случилось с настоящим Громом?       Робот усмехнулся: — Эй, обидно вообще-то. Не знаю, из-за дефектов в моём подключении к сети я не могу добраться до такой информации. Подозреваю, что болванкам-сменникам она не доступна вообще. Но, если хочешь услышать моë мнение, — Он неловко шаркнул рукой по обивке дивана, интонацией выделяя местоимение. — Мне кажется, оригинал мëртв.       Ожидаемо. Пришлось закусить изнутри щëку, совсем как в детстве, и сжать посильнее кулаки. — Понял. — Хотя, если поразмыслить, — охранник неожиданно продолжил мысль, отводя взгляд. — Я не знаю точно, но мне кажется, что я и есть твой настоящий Гром. Может быть, они стëрли мне память и заменили тело?       Эш нервно хмыкнул, наконец подходя ближе и трепля белобрысую макушку: — Тогда есть одна вещь, от которой ты точно не откажешься. Мы едем к тебе на родину, робо-Гром, мы едем в Сибирь.

***

      Сборы проходили к секрете. Пока один собирал сумки, другой отвлекал мышей рутинными делами, которыми обычно был занят в мирное время. Перед самым выходом каждую пришлось сломать; "убить", — сказал бы Эш в другой день. Он лично раздавил Писклявого тяжёлым ботинком, стараясь не слушать его жалобный писк перед отключением. Подумать только, любимые питомцы всë время были всего лишь шпионами грëбаного парка развлечений.       Цикл повторяется — дом, станция, поезд. Успели на последний рейс, быстро загрузились в крайнее купе, которое выкупили целиком, и только тогда смогли выдохнуть. Первые полчаса всë ещё боялись, но в конце концов расслабились и разложили вещи спокойно. Путь небыстрый — неделя без пересадки, затем на другой поезд и ещё полторы недели езды. Эш смотрел на ночное небо в окно, прослеживая глазами редкие дорожки прилипших снежинок. За пару часов до рассвета Гром неловко начал разговор. — Знаешь, ты так и не спросил, а я не хотел портить настрой...       Эш поднял в удивлении бровь. — В смысле? — У роботов Старр парка есть одна особенность — они, как бы сказать, приходят в негодность, если унести их слишком далеко. Я не думал, что это может относиться ко мне, но, похоже, всë-таки был неправ. Начинаю чувствовать себя не очень, внутри что-то сбои́т. — Что за бред... Быть такого не может, дружище, давай посмотрю.       Гром послушно сел на койку и поднял домашнюю футболку, в которую переоделся в поезде. Это действие, кажется, стало для него бытовым. Эш вытащил из-под полки ящик с инструментами, подобрался с ним к другу, рассмотрел бочковатую грудную клетку и незастеклённый живот на наличие винтов. Строение странное, ближе к человеку, чем к машине, потому касаться было страшно. — А если я тебя разгерметизирую случайно или ещё чего... — Нам не давали инструкций о своём строении в целях конспирации. Но, судя по тому, что мистер Мортис мной заинтересовался, оно действительно похоже на людское. — А если у тебя тут всë, как у людей, то... — Важные вещи будут в голове. Ты прав, Эш, молодец!       Предложение было построено так, будто было сарказмом, но, когда уборщик посмотрел в лицо Грому, тот миролюбиво улыбался. Оставалось радоваться, что приятеля не настолько перелопатили, насколько остальных. Эш вздохнул и продолжил осматривать каждый сантиметр непонятной машины.       Он провозился около часа, так и не найдя открывающихся крышек, и не решился самостоятельно пробираться внутрь головы друга. Когда он сказал об этом, Гром печально улыбнулся: — Ничего страшного.       Что угодно смотрелось в этом роботе не так, не как до отъезда, но именно эта улыбка была настолько живой, настолько жизнелюбивой, что Эша пробрало морозом. — Нет. Я постараюсь ещё. Скажешь, если резко начнёт плохеть, и я верну всë на место.       Получив в ответ кивок, он снова принялся за работу.

***

— Ничего страшного, — повторял Гром тихим голосом и гладил широкой рукой, до чего дотягивался. Эш сидел перед ним на коленях, не отрывал взгляда от теперь косой от количества сбоев улыбки и уже не мог заставить себя плакать. — Ничего страшного, — говорил Гром, сбиваясь с ритма, когда под руки потянул друга к себе на койку. — Ничего страшного, — гладил по волосам, чувствуя скорое отключение систем. Тело в его руках было напряжено, словно струна, и не произносило ни слова.       Крышка черепа Грома была снята, но внутри головы всë оказалось настолько сложно, что Эш не справился. Глупости, подумал, будто сможет повлиять на программу своими ключами да отвёртками. Когда услышал, что до отключения осталось всего с несколько десятков километров, бросил попытки. — Эш, посмотри в окно. Ты спасся, тебя никто не преследует. А там, за горизонтом, тебя ждёт свободная безбедная жизнь. Почему ты так привязался ко мне... к Грому?       Уборщик повернул голову навстречу, сжал губы в тонкую полоску. — Ты же никогда не поймёшь, зачем тебе это знать? — Я хочу оставить это в своей памяти, прежде чем отключусь, — Гром увидел, как на последнем слове друга передёрнуло, и торопливо продолжил. — Мы не умираем, Эш. Мы отключаемся, просто засыпаем. Нам не становится больно, мы не испытываем сожалений. — И что с того? Ты никогда больше не включишься. — Зато ты смог уйти спокойно. — Плевать мне на моё спокойно...       Спорить сил не осталось. Эш чувствовал, как груда металла, окружившая его, постепенно тяжелеет. — Знаешь, Гром хотел сказать тебе кое-что перед своим исчезновением. — Что?       Робот вскинулся, вспоминая, но внезапно охнул. — Что-то меня совсем глючит... он просил... точно просил кого-то передать тебе, что для него ты... — голос захрипел, стал почти неузнаваемым. — Что ты для него был самым важным на свете.       Эш распахнул глаза, подрываясь, неотрывно смотря на Грома. — Прощай, — робот усиленно пытался что-то произнести. Приблизился к чужой голове, обхватил её медвежьими лапами. — Товарищ.       Шум заглухающего сердца (или мотора?) оказался последним звуком, который можно было услышать в купе. Дальше — глухая тишина. На весь мир пролилась она и поглотила каждый крохотный звук, каждый писк и скрежет. Эш сидел, держа на руках мëртвого друга, и смотрел, как из-за горизонта алым пожаром выкатывается солнце, сжигая своим светом бесконечные поля, небо, железную дорогу и его самого.