За оградой

Но когда ты взыщешь там Господа, Бога твоего, то найдешь Его, если будешь искать Его всем сердцем твоим и всей душой твоей. Второзаконие 4:29.       Стены храма редко остаются пустыми. Красно-синие зайчики скользят по глянцевым распятым кистям, пять минут — и колокольный звон сообщит о наступлении полудня, последний прихожанин перекрестится перед уходом, махнет дверью, оставит веру за плечами. Пока-пока.       Стихнет, хотя в ушах по-прежнему будто бы дребезжат мысли, накрывают смиренным одиночеством. Есть что-то в таких минутах вечное и болезненное. – Аминь! – Паркинг, конечно, тут трэш... –... Марина. Хватит. Мы не купим тебе святой мёд... – Чел! Смотри! –... Храни Вас Господь, отец Сергий, храни Вас Господь... – Господи, сделай так, чтобы у него даже хер на неё не встал.       Уже по-летнему тепло, даже внутри по-детски непосредственный запах цветения борется с "рабочим" ладаном. Приятно, знакомо. Желудок сводит от предвкушения обеда, но ещё парочка робко топчется на исповедь – простите нетерпение молодых священиков? Отец Сергий, к счастью, готов ассистировать также верно и отчаянно, как в шестом классе на экспериментах с кровью Божьей и её разновидностями. Храни тебя Господь!       Разделили несчастных пополам, традиционно людей возраста шестьдесят плюс распределяя равномерно. В конфессионале становится тепло и даже слишком, лопатки жадно впитывают холодные стенки, пахнет деревом. Девушка с красной помадой рассказывает, как устает на работе. Дедлайны, хочется в отпуск, дни белки в колесе, бессонница. О другом – ничего. – Это действительно то, что тебя гложет?       Губы покусали друг друга и вышли. Господь с тобой, сестра. – Сын бьёт, никакого спасения нет, – плачет. – Уже и условно ему давали, так отмечаться перестал – в колонию уехал. Так я ему передачки как положено, по расписанию. Сигареты там, вещи тёплые, конфеты – он у меня так сладкое любит. Звонила ему туда, в тюрьму-то. Вернулся, сначала всё вроде ничего, а сейчас... – В общем-то моя дочь – неглупая. Сейчас ЕГЭ на носу, а она недавно мне заявила, что не станет подавать в мед. А я-то уже и договорилась с кем надо, здоровье на неё своё угрохала, деньги... – сокрушается рыжая женщина. – Не знаю, говорит, не хочу, говорит! Я так устала... – Ну, и короче... не знаю, накатило чё-то. Я тому парню... ну, это самое, в кальянке... теперь вот н-да, конечно... по-другому-то уже всё... но он тоже должен был понять, что это моя тёлка. В смысле, женщина...       Восьмой том, шестая глава настольной книги священнослужителя. Каждый из грешников, пришедших к Богу, достоин сострадания. И это правда.       В конфессионале пусто, пахнет человеческим. Душно, хоть открывай дверь в святая святых нараспашку. Руки потянулись к воротничку. Хочется курить. – Здравствуй, отец Арсений.       Лицо незнакомое. – Здравствуй.       Глаза робкие, что-то ищут на полу, неловкость мало-помалу загустевает в воздухе. – Мы незнакомы, – отец Арсений всегда был деликатен. – Я давно служу в этом месте. Паства не настолько велика, больше приезжих, но и они повторяются. Ты не похож на приезжего. – Да, я, честно говоря, всегда избегал храмов, – Арсений заметил, как неестественно тот нагибается к окошку. – Не вижу смысла в посещении специальных мест – Бог вездесущ. – Да, это правда, Господь в нас самих, – отец Арсений не услышал имени, но улыбнулся. Сходу насиловать обязательным таинством вновь пришедшего вроде бы дурной тон? – Тогда почему же сегодня ты решил посетить храм и исповедаться? – Я согрешил.       Загадочная обреченность в голосе дала понять, что для раскачки потребуется время. В тот момент для бренного желудка обыкновенного священника это ещё имело значение. – Всё, сказанное в этих стенах, будет услышано только мной и Господом. От первого до последнего слова. – Примерно четыре года назад я познакомился с одним человеком. Как раз тот период для меня был не очень, что-то вроде творческого кризиса, не совсем понимал имеет ли смысл продолжать, ну, знаешь, бывает, – он как-то улыбнулся не то рассеянно, не то грустно. Арсений заметил чуть виднеющиеся ямочки. – Хотя, полагаю, ситуация для служителей католической церкви не слишком частая, ха-ха. Так вот. Мы познакомились в коллективе, он оказался очень творческим, умным, веселым... внимательным. М-м... Как-то так всегда получалось, что именно с ним мы схожи во многих вглядах на жизнь, всегда выручаем друг друга. В конце концов сейчас я точно знаю, что если вдруг что-то случится, он будет первым, к кому я пойду. Но около двух лет назад произошла ситуация, которая заставила меня пересмотреть свое отношение. Я понял, что влюблён.       Незнакомец растянул финальную улыбку в окошко и вернулся к изучению низов исповедальни. Отец Арсений с искренним сопричастием проследил за опускающимся профилем. Руки на собственных коленях зависли. Пара уголовников и десяток старушек с тарфаретными вопросами стабильно входят в рацион священника, однако... сейчас... Этому парню лет... двадцать семь может быть?.. И они прежде никогда не встречались... Подобного предмета разговора вне стен школы, признаться, у Арсения ни с кем не случалось. – Естественно об этом никто не знает, и я держу себя в узде. Мне кажется, с моей стороны это предательство нашей дружбы. Кроме того, я знаю, что у него есть девушка, и что самое абсурдное, я был тем, кто их познакомил. Это довольно-таки... довольно-таки... забавно, да. У них серьёзные отношения – кольца там, всякое такое. В какой-то момент я решил сделать паузу, что-то вроде проверки. Я уехал под предлогом творческих поисков, навестил родителей – ничего. Ну то есть все эти мысли... вернулись, буквально мы только встретились. А недавно я узнал, что они ждут ребенка. Говорю как есть – я не рад. В тот момент я почувствовал такое... наверно разочарование? Хотя очевидно, что и без этого ничего не получилось бы. И теперь... имею ли я право?..       Эмоциональное вовлечение часто можно назвать ошибочным, но отец Арсений предпочёл посчитать это наставление второстепенным. – Любовь – дар Господа, а он не ошибается. Всё не случайно. Люди приходят тогда, когда нужно. Но и уйти они должны вовремя. Я вижу, что тебе тяжело. Если ты чувствуешь, что в этих отношениях нет радости, то нужно понять почему их так тяжело отпустить. Если эта привязка существует только за счёт сомнений насколько эти чувства вообще правильны, то, надеюсь, мой ответ поможет найти решение. Повторюсь, любовь – дар. Она подразумевает не только приятные эмоции от времяпрепровождения, влечение, страсть, но и принятие другого, даже если его выбор тебе не по душе. Чего ты боишься? Возможно, реакции общества? Но те, кто действительно любят тебя, примут, другие – лишь вовремя уйдут. Не убегай от себя. Уже сейчас ты совершенен, и это испытание пройдёшь.       В следующий раз они встречаются взглядами буквально через пару дней, а потом ещё, и ещё, и ещё – внимание во время службы немного волнует. Это вроде вау! – после одной исповеди обратить внимание человека на веру, подтолкнуть ей навстречу, и Арсений чувствует себя польщённым. Хорошо и странно; каминг-аут не то чтобы легко принести в церковь и – на! – бросить кому попало. У Господа в рукаве наверняка имеется причина для столкновения.       Сегодня читаем Евангелие от Матфея главу двадцать два. – Только в твои дни приходит, – кивает как-то раз отец Сергий незадолго до начала. При таком росте действительно не заметить сложно. – Почему ты так думаешь? – Я вчера подменял Дмитрия, он опять приболел. И когда ты отпрашивался его не было, – приятель незатейливо листает черную книгу. – Так... друг что ли? – М-м... вроде того.       Возможно, в деликатности темы и кроется упорство. Все мы бываем слабы перед страхами, а бояться в такой обстановке есть чего. Незнакомец больше не исповедался. Наверно, он пожалел – в какой-то момент решает отец Арсений. Наверно, стушевался. –...Учитель! какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки.       После пересечься как-то не совсем удобно. Паства отступает в этот раз с боем, Валентина Михайловна норовит затащить в укромное место для рассказа о сидящем внуке, отец Сергий жив на одних манне небесной и мысли о подлой сигаретке. Парень ловит взглядом явно в ожидании возможности. – Я заметил, ты обрёл веру, – Арсений улыбается. – Я рад.       Пальцы перебирают уголок рубашки. – Спасибо, мне стало легче после той исповеди, – незнакомец звучит намного бодрее, чем в предыдущий раз. Оказывается, его глаза очень светлые и ясные. В них дребезжат отблески свеч и что-то ещё.       Отец Арсений резво сбегает в самые недра истории Валентины Михайловны. Да-да... м-м? внук... Ситуация вроде прозрачна: ему приятно, что помощь оценена, это действительно здорово! Хотя с бабками и крещёными младенцами так обычно не случается, но всё дело определённо в специфике. В конце концов, если имеется нужда высказать свои мысли, то возможность исповеди всегда существует.       Последняя гостья поведала о своих грехах и простилась. Рыжий вечер холодит прежде мокрую шею неприятно и тревожно – небо обложено серыми клоками, явно быть дождю, дождь всё смоет. Странный побег теперь просто минувший день, не более.       В пустом доме кромешные сумерки. Всё же хорошо, что та исповедь подвела человека к Богу, это прекрасно. Душ смоет...       Стук по наружному козырьку оповестил о дожде, необходимо унести цветы с балкона. Сделанное на скорую руку лучшее блюдо шеф-повара – курица с картошкой в духовке – остаётся недоеденным. Продувает в халате, надо было всё-таки натянуть носки. Интересно, тот парень далеко живёт? Велосипед отважно остался пережидать ливень. Грязь с колёс забрызгала по кафелю – вот дерьмо, прости Господи. Можно выключить свет – фитолампы согревают атмосферу уютом. За стенкой кто-то громко смотрит телевизор, ноги в носках. В голове само собой гадается – и как интересно его зовут? На кого он похож? Может, Иван?       Завтра надо взять зонтик. Арсений бесполезно тщательно расправляет края пододеяльника. Загадочное беспокойство. Выкурить что ли одну? Перед сном отец Арсений молится усерднее.       Завтра утром оказывается ясно. И послезавтра. И после, после... С каждым днём отчётливее, что эта ситуация послана ему для чего-то.       На следующую службу высокий парень ("Иван"?) не приходит. Не получилось – однозначно толкует отец Арсений. Может, заболел? Когда ты будешь в скорби, и когда все это постигнет тебя в последствие времени, то обратишься к Господу, Богу твоему, и послушаешь гласа Его. Второзаконие 4:30. – ...Проходящие же злословили Его, кивая головами своими и говоря: Разрушающий храм и в три дня Созидающий! спаси Себя Самого; если Ты Сын Божий, сойди с креста...       Благовония скрашивают утреннее немноголюдие. Спокойно, даже очень. Даже скучно. Дети хотя и совсем не того возраста, чтобы осознавать важность услышанного, впитывают по возможности. Их называют "коррекционные". Отчасти это правда, которую, тем не менее, можно выражать по-разному. Отец Арсений верит, что это просто несчастные маленькие люди, не их вина, что на белый лист кто-то решил пролить грязь. – Отец Арсений! – после окончания эта девочка всегда здоровается. С высоты своей отсутствующей компетентности Арсений понимал: странный ребёнок. – А мы сегодня гуляем! – Я заметил, – взялись за руки. Ладони и пальцы её мягкие, полные, мокрые то ли от святой воды, то ли пота. Ей по-дурацки выстригли чёлку в этот раз, но это её не портит. Учтиво покивали друг другу с сопровождающей, женщиной лет сорока с уставшим лицом. – Тебе нравится? – Да! – Отец Арсений, прошу прощения, Саша как всегда, – улыбаясь, женщина пытается деликатно отодрать руки от священника. Кажется, Татьяна Алексеевна? – Мы сегодня ещё были в музее, все немного перевозбудились. – Мне там тоже понравилось, там были картины и статуи. И ещё куча ковров из разных эпох. И ещё манекенши. – Манекены... – Но они же женщины...       Воспитанники тянутся к выходу, отец Сергий что-то поясняет мальчику лет четырнадцати в грязной куртке. Очевидно, сейчас для многих размышления о Боге - как будто бы слишком неприкладное занятие. О том, что это фундамент для остальных вопросов, они поймут позже, и это нормально. – Отец Арсений, а ты был в том музее? – спрашивает на прощание. Поднялся тёплый ветер, её пористые кудри разносит живо и непосредственно. Арсений неожиданно задумался. – Где манекенши?.. Честно говоря, я уже давно нигде не был. Но если ты советуешь, обязательно схожу. – Советую! – Тогда в следующий раз обсудим. До встречи. – Пока! – лицо воспитательницы нахмурилось в конфузе от отсутствия официоза. Странная женщина. Странный ребёнок.       Действительно очень жарко. Всё это навело на воспоминания о детских походах через лес к реке, загорании на плотине и пляже скорее земляном, чем песчаном. В самом деле, почему он так давно никуда не выбирался? Хочется новых впечатлений. – Пообедаем? – отец Сергий тоже решил вдохнуть немного светского мира. – Последние полчаса я молюсь на свой гастрит. – Которого нет. – Вот именно. Пошли? – И покурим. – Ну естественно. – Пошли.       На следующей службе высокого незнакомца не видно. Не пришёл. Арсений проводил взглядом каждого, чтобы убедиться – ну, убедился. Наверно, так и должно быть? В конце концов, он же говорил, что не видит смысла в посещении церкви. Было? Было. Да. Так что всё... стало нормально.       За окном дерьмомес, а не погода, сестры замучаются с разводами. Свежо, поддувает ароматом сырой земли и грозы. Стайка свечек, выставленных перед службой, дрожит, потекла густым потоком. Почему сегодня настолько скучно?       Арсений знал. Он разочарован, и это странно, ведь никаких ожиданий на прихожан возлагать нельзя. Нельзя – это здравый смысл. Каждый волен приходить в желанные минуты и искать поддержки тогда, когда действительно нуждается. Вероятно, он ложно истолковал предыдущие разы, его ослепило восхищение от эффекта, хотя на деле ничего особенного не произошло, очевидно.       Нет-нет, это совсем не важно. Что с твоим эмоциональным фоном, отец? Помощь оказана, человек посетил храм Божий, если были вопросы, то ответы на них получены, и это прекрасно. Не важно, что думает Арсений. Хотя в последний раз ему показалось, что тот человек хотел бы...       Может, не исповедь? просто поговорить?       В такие хмурые дни, как сегодня, распятие подсвечивают красным, напоминая о добровольной жертве Иисуса Христа, белым – в знак чистоты помыслов в Божьем Храме, и жёлтым – потому что темно. Вместо органа позади алтаря аудио установка. Тривиальность – часть нашей жизни. Факт. Поэтому поиск тайных причин – пустое, обычно люди не делают что-либо, потому что не имеют мотива.       Господи, я справляюсь со своим испытанием не без ошибок, но я пытаюсь. Знаю, ты простишь меня за свою спесь, а я постараюсь быть ещё лучше. Я хочу быть лучше. – Друг-то приходил вчера, а твоя служба сегодня. Вы твоё расписание не обсуждаете что ли? – отец Сергий возмутился перестановками в расписании, из-за которых, с его слов, рискует посадить голос, и втянул ещё никотина. Они сидели в жалкой котельной возле храма – там никогда никто не ошивался в этот час. – Вчера? – отец Арсений покрутил бычок двумя пальцами. – Странно.       Ещё страннее оказалось увидеть его сегодня. Пялиться – некрасиво, но по-другому не получилось. Парень улыбнулся с места, здороваясь, отец Арсений сделал ртом непонятный финт вроде бы утвердительно. Валентина Михайловна обрадовалась персональному вниманию. А может и не она – кто ж рассмотрел.       Утром стало понятно, что это, оказывается, парадоксально важно, и дело даже не в том, какие объяснения приходят в голову первыми, а сам факт их образования. Может, в последний раз Арсений смог испортить впечатление? Не о вере, а о себе – зачеркиваю. Господи, помилуй, для чего всё это? Стыдно сказать, обычно утром до службы отец Арсений не молится вовсе, но не в этот раз. Усмирить свой дух перед Литургией Слова это профессионально. Хорошо ли думать о себе, как об исполнительном католике? Да, хорошо.       Зазвучали привычные ноты. Опоздавшие по-быстрому совершили крестное знамение и постарались исчезнуть меж деревянных скамей. Да, снаружи нас ждёт лукавый, не впускайте, не искушайте. – Я бы хотел исповедаться после службы, отец Арсений, – сообщает он перед ней, его тон улыбчив, мягок. – Ты... свободен?       Соглашается, внутри всё уже понимая, конечно. –... Ибо каждый, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не были изобличены дела его. А творящий истину идет к свету, чтобы были явлены дела его, что они в Боге соделаны... – Аминь!       Всё закончилось, перекрестились, напоследок взглянув на распятие. Осталось немного, считает отец Арсений, волнуясь. Четверо включая- сидели в ожидании, трое уже простились. В конфессионале привычно и затхло, из нового лишь едва уловимый парфюм. Арсений собрал ткань на коленке в кулак, перебирает между пальцами. – Я рад, что мы встретились, – ты профи, Арсений, помнишь? Это даже хорошо, что вовлеченность в жизнь ближнего настолько велика, человеколюбие – основа твоей религии, Арсений. Вы даже не друзья, почему ты боишься предвзятого отношения? – Да, я тоже, – опять мнёт свою рубашку, играет в гляделки. – Наверно, ты сейчас максимально уставший после службы. – Ха! Ну, да, нагрузка есть, но это никак не помешает. Куда большее неудобство доставляет, когда не знаешь имени собеседника.       Засмеялся. У него действительно ямочки. – Да, глупо с моей стороны. Антон.       День выгорел дотла, ясно, закат рябит беспокойные деревья, чуть слышно пение каких-то птиц, цветы не политы. Смотря в потолок на едва-едва шумящий вентилятор, Арсений лежит на кровати. У него грязные руки на груди, под ними – рабочая одежда.       Господи, твои испытания порой сметают все мысли в один угол, ты заставляешь перебирать одно и то же, словно чётки. – Приятно познакомиться. – Да, взаимно... Отец Арсений, я бы хотел исповедаться. В прошлый раз мы говорили о... – Я помню.       Отец Арсений внутри отметил важность момента. Значит, не разочаровал. – Тогда мне стало значительно легче, появились силы решить этот вопрос с собой, отрефлексировать и пересмотреть своё отношение трезво. В принципе, прошло уже достаточно времени. Я много думал, и сейчас моя позиция сформирована: тот человек – мой друг. И всё.       Отец Арсений, можно сказать, был рад, если бы не чувство личности темы, инородности от высот конфессионального, общего, безликого. Эта... скребущаяся мысль эксклюзивности... в ней что-то есть.       Антон заглянул за решетчатую перегородку с непосредственностью ребёнка – нащупать руку в темноте, чтобы не страшно – показалось Арсению. – Но… у меня… появились чувства к другому человеку. Я не могу сказать к кому, но... не уверен, что этот человек примет меня.       Голова не хочет поворачиваться на звук. Кажется, никакой ты не профи, Арсений? Твоё чувство предвкушения не обманулось, в Храме Божьем действительно сгустились дождевые облака – у тебя грудь промокла. Сделаешь, может, хоть лицо попроще? – Это мужчина? – профессиональная промашка – зачеркиваю – невинное любопытство – зачеркиваю – удостоверение?.. Ужасно позорная капитуляция. – Да. – Поэтому ты не посещал церковь какое-то время?       Интуитивно показалось, что допущен очередной прокол. Антон странно застопорился, его эмоции из-за грёбаной – прости, Господи – решетки так сложно понять! – Мне нужно было разобраться в себе.       Так его отсутствие это эксперимент? Арсений потянул воротничок, в конфессионале жарко – люди надышали. – Иногда Господь посылает нам испытания, встретившись с которыми мы боимся... даже притронуться к их решению. Я не могу сказать, что это просто. Порой нам подвластна только вера.       Вентилятор крутился будто бы леновато, играл с остатками багрового света из окна. Арсений сполз по покрывалу на колени. – Господи, я, наверно, запутался. Сегодняшняя исповедь с тем человеком... Антоном... я не думаю, что это полет моей фантазии. Но дело даже не в этом, а в том что я, по всей видимости, сказал ему ужасную вещь. Если всё так, как почувствовал там, в исповедальне, я дал ему ложную надежду, которую был не вправе давать. Мой обет перед церковью... Я не знаю почему так сделал. В какой-то момент я так испугался, но понял причину этого испуга только после. Моя клятва церкви не может быть нарушена, моя кандидатура утверждена Святым отцом. Почему так?.. Видимо, в нужный момент я сказал ему утешающие слова, и его это впечатлило... Он влюбился, я до сих пор не могу поверить... Конечно, он не сказал, что в меня, но... мои ощущения не могут быть надуманными, я верю своим чувствам. Да, любовь – Твой дар, я знаю это. Она не может появиться просто так, это что-то значит. Значит, она нужна. Ты не совершаешь ошибок. И, конечно, она выше всех догм, даже церковных... Нет-нет, это не то... Но если то, что он почувствовал, не любовь, а похоть?.. Я не знаю. Я... ничего не знаю. Действительно, я ведь даже не знаю ничего о нём, а он обо мне. Да и вообще не глупо ли... сейчас речь об элементарном узнавании друг друга. Допустим – есть интерес, ну и что? Да, мы можем начать общаться, а потом.. ха... он же всё равно светский человек. Его жизнь складывается совсем по-другому, так что скорее всего этот интерес потеряется. И мы... останемся друзьями? Ну, здорово.       Уже в носках под одеялом, но всё ещё с мокрой головой, медленно переваривается, думается. Этот день его разгорячил. В руках какая-то монография по Дон Кихоту, жёлтые хрупкие страницы содержат пометки, но не понятно материны они или отца. С улицы задувает приятную свежесть и голоса отдыхающих. Цветы политы неоднократно, горят фитолампы. Все три дверных замка проверены, закрыты. Глаза слипаются. Спокойной ночи, а...       На следующий день социальщина вдруг разрывает телефон, набрасывает десяток уведомлений – ты кому-то нужен. И очень кстати, ведь сегоднящний день, словно кулич из бабайки, типовой. Предсказуемость стала плохой привычкой даже на фоне бесконечно последней сигареты. Арсений стянул мыльные перчатки. 14 уведомлений INSTAGRAM 3 минуты назад [arseniyspopov]: anton.shastoon нравится ваша публикация       Неприятная возня с ВПН как будто бы специально всё замедляла. Не то чтобы оставались сомнения от Антона Шастуна, но небеглое знакомство с профилем подтвердило подозрения. У него ямочки и солнечные лучи у глаз, много поездок и друзей. Страница пестрит, хочется в каждое фото.       Добавился, но ничего не написал. Проницательность Арсения эту тему чекнула сразу – новая сторис образовалась вечером и будто бы сама собой, без самонакручиваний даже. На глазах оказался добротный анализ работ Колин Маккалоу, в котором очень кстати проведена сквозная параллель сюжетов от Трои до Австралии. –...Сравнение проявляет наглядность, делает доступным тот полутон, к которому мы очерствели в своих буднях. Прежде статная жизнь Одиссея висит на волоске между Сциллой и Харибдой; "колючая птица" рождена, чтобы найти шип и петь, пронзённая им в самое сердце, до смерти. И такой образ, который выступает даже в названии – "Поющие в терновнике" – не просто изобразительный приём, а символ – точка схождения земного и небесного, тот миг, в котором осмысляется жизнь.       Вроде нормально? Волосы как-то по-дурацки лежат.       Нет, всё точно нормально. 1 уведомление INSTAGRAM только что [arseniyspopov]: anton.shastoon отреагировал на вашу историю ты сказал про Австралию и безумно захотелось куда нибудь съездить отдохнуть) 19:12 Судя по всему, такая возможность есть) 19:12       Возможность действительно есть, об этом Антон рассказывает подробно в течение вечера, шутит про элитный московский загар и истории о синюшных приключениях, пропаже памяти, телепортации в другой ФО, рассказывает о путешествиях и творческих поисках во время них. Всё оказалось так просто, что даже странно думать теперь об адреналиновом трепете первых сообщений. Да нет, как-то уродливо звучит – яростно стереть – ха-ха тут понятен юмор? достаточно остроумно? – стереть? – да, он понял, отлично. 10 минут 22:14 ? 22:14 Забыл полить цветы) сегодня было жарко 22:14 ого, неожиданно ты учился на флориста?? или дуешь?) 22:15 Хахахахаха Почти Нет, я не учился, и вообще лучше сказать у меня мало именно цветущих, в основном просто обычные растения) пальмы, папоротники, естественно фикусы в лучших старушачьих традициях...       Когда-то вечером, когда инстаграм стал мантрой, вкусной улыбкой в постели, смехом в пустой комнате, Арсений помолился особенно душевно.       Уже прошёл обед, среди пришедших детей не оказалось той странной девочки. Её мягкие пальцы легко воображались в своих и навевали сострадание. Он же обещал ей сходить в музей? Так давно...       Вчера они [он и Антон] обсуждали вскользь "Грозовой перевал", и ещё тогда подумалось насколько сладко там изображено лето, как будто в реальности со школы оно становилось всё более и более пластиковым. Остаётся пожать плечами – вспомни про сравнение.       Служба закончилась, немного саднит на корне языка, но даже приятно – с трудом удаётся сдержаться, когда взгляд во время неё каждый раз цепляется с тем, кто вчера ночью не без изощрённых уловок уговаривал играть в "Правду или действие". Остаётся надеяться, он слушал.       Валентина Михайловна привела подругу по старости, Арсений учтиво познакомился и выказал всё, что доступно, лишь бы освободиться – день уж слишком выдался тяжелый. – Здравствуй, отец Арсений, – улыбается сдержанно, хотя вокруг глаз два солнца вот-вот проткнут лучами особенно внимательных. – Привет, – подходит ещё ближе. Не хотелось бы быть услышанными. Особенно некому и подслушивать – вечерняя служба заканчивается почти впритык к закрытию, атмосфера лениво скользящих минут. – Ты не получил от меня ни правды, ни действий вчера и хочешь что-то услышать сегодня? – Ты об этом думал? – Может быть. – Ну я в любом случае от тебя этого дождусь, – смеётся. Смеётся и Арсений, но закрывается рукой. – Так уж и быть, ты можешь вести первым. – Мне не нужно играть, чтобы узнать от тебя всё интересующее. – А как же действия? – Мне кажется, ты побоишься. – Ха-ха... верно.       Это теперь так легко и естественно, Антона, оказывается, интересно рассматривать: из секретов стали известны не только ямочки. У него цвет глаз очень странный, так сразу и не поймёшь – оттенки, как лоскутки. – Я бы хотел исповедаться, можно? – Можно.       Адреналин поднялся в гору стоило зайти в конфессионал – так тихо в вечерней церкви. – Я хочу сказать, что на работе всё восстанавливается. Может, лето, может, стоило изменить своё отношение или причина в другом, но сейчас многое из того, что раньше казалось невозможным, получается. Я не боюсь браться за новое и чувствую, что готов к большему. Ещё полтора месяца назад всё было по-другому. Чувствую мир в душе. Чувствую благоговение.       Он говорил тихо, уверенно, воодушевлённо, дыхание чувствовалось на коже. Действительно, тогда, в первый раз, всё было по-другому. – Я рад. Бог слышит нас. – Я тоже рад. Иногда действительно будто приходит предначертанное.       Они разошлись, когда солнце уже подмигивало рыжим. Пришлось познакомить их с отцом Сергием, впрочем последний настолько стремился ретироваться, что знакомство кончилось стоило моргнуть. – Мне тоже уже правда нужно идти. – Пока.       Обыденная дорога дом – работа – дом показалась сегодня тарфаретной, как у первоклассника. В квартире ждёт зожный ужин – надоело; мысль о чём-то вредном будоражит ком в горле, на языке примеряются вкусы от котлеты из бургера до тающего сливочного крема. Можно конечно купить ингредиенты в магазине за углом, но внутренне он сам в такой расклад не верит. Как говорится, один раз живём.       Двойной чизбургер во рту так тает. Не то чтобы аппетит страдал, но для дополнительного эффекта воплотилась сумасшедшая идея – вытеснить велик с балкона и поставить стол между кашпо. Свежескошенная трава своей сладостью заполняет лёгкие, лицо обдувает, солнце лижет лоб и крылья носа, дети кричат, электросамокаты, молочный химозно-клубничный коктейль... Тепло и щемяще. Пришло осознание, что наступило лето. ты свободен в субботу? 21:15 Ты знаешь мой график, зачем спрашиваешь?) 21:16 есть одно место, которое я хочу тебе показать лучше в первой половине дня тебе удобно? 21:16       Теперь вроде бы и проступил общий лейтмотив, да? Кто бы мог подумать. Да, ему удобно, ему очень удобно. Границы церкви преодолены, они точно вышли за её ограду. Совсем не страшно даже, хотя обернуться хочется. Тахикардия мучает, но таким мучениям Арсений рад. В руках фантомное ощущение, кажется, на плечи была надета рамка из-под картины, и сам он – лишь пребывал в картине. Смотрит теперь на эту рамку, крутит, вертит – что с ней делать?       Господи, имею ли я право?..       Жара ещё не набрала сок, но после кондиционера в авто Арсений жалеет, что оделся в чёрное. Спутник так и не обозначил место назначения, но на подъезде уже всё стало понятно и так.       Антон улыбается, прячет глаза за тёмными стеклами очков. – Я угадал?       Оранжерея пахнула влажным теплом и цветением, тихо, людей почти нет, кто-то шаркает вдалеке. Солнце в зените. Забавно, что на пару часов можно оказаться в тропиках в любое время года. Антон будто бы специально решил подчеркнуть это ощущение, его гавайская рубашка явно хочет комплимент. – Во время разговора у меня сложилось впечатление, что у тебя дома много цветов. Просто по моему опыту, каждый, кто держит цветы, стремится притащить домой любое экзотическое растение. И я подумал... что это твоё хобби? – сегодня местом волнения выбран браслет, покручивает бусины по ладони. – Ну, ха-ха... Да, ты прав, их много.       Глаза заинтересовал пол, можно ли рассказать об этой части своей жизни? Арсений старательно улыбается. – Квартира, в которой я сейчас живу, досталась мне от родителей. Несколько лет назад произошло ДТП, никого спасти не удалось. Моя мать любила растения, и когда всё произошло их осталось очень много. До её смерти я никогда ими не интересовался, навыки отсутствовали вообще. Но в конечном итоге я не нашёл в себе сил избавиться от них. Так и живём.       Пауза натянулась, как струна. Кожей на шее чувствуется цепляющееся – прости, я не знал, но даже уделять внимание прошедшему холоду сейчас не хочется, тема закрыта. Вокруг действительно красиво. Хороший день. Солнце пробивает стеклянную крышу легко, подсвечивает торчащие волоски на его голове, делая совсем светлыми. Всё в порядке.       Ловит за локоть неловко, не отпускает. У Арсения рубашка полупрозрачная, горячие пальцы ощущаются особенно остро. – Прости, мне жаль. Хочешь, поедем в другое место? – Нет, не переживай. Давай погуляем. Тем более я правда давно никуда не выбирался. – Почему? – Может быть, у меня тоже были творческие поиски? – улыбаются оба. – Это сейчас подкол что ли?       Гуляют не торопясь, с чувством надобности сгладить угол. Антон не видит необходимости держать за рубашкой общительную натуру, шутит и смеется, смешит. С ним почти легко, решает в какой-то момент Арсений. Мелочь всякая уже сама собой выучилась: сухость губ, привычка немного наклоняться, пронизывать пальцами волосы, когда неловко, а когда ловко – проникать глаза в глаза, следить за реакцией. Три пишем – два в уме, ведь в дружбу уже не особенно верится. Немноголюдно, и хочется продолжить невинный физический контакт – руки вполне естественно соприкасаются на узкой дорожке, но круг подвёл их к выходу. Последние минуты Антон активно рассказывает про "эксклюзивное место", мол, ах как хорошо бы Арсению там побывать. Намёки толсты, долго игнорировать из азарта не получается. Хочется продлить момент, подчеркнуть это ещё ярче – мы за оградой церкви, мы не привязаны!       Действительно эксклюзив, по-другому не скажешь, тёмное даже при свете дня; одно из тех, где каждому месту придуман свой обзор, своя конфиденциальность. Играет инди. Официантка посматривает на них из-за угла с интересом, который Арсению не понятен. Подходит перед подачей, спрашивает не принести ли свечи. – Нет, нам же... не нужны свечи?.. – Мне не нужны. – Ты со своими? Согласен, дурацкая шутка. И мне не нужны. Нам не нужны! – Хорошо. Тогда ожидайте в течение пяти минут поке с курицей и пиццу. Предварительно подать чай? Отлично.       К моменту подачи неловкость была легко устранена. – Окей, допустим, – не мог смириться Антон. – Но в последней части Гарри Поттер умирает и воскресает! Тебе не кажется, что более яркого образа Бога... – Сына Бога. – Да, сына Бога... более яркого и очевидного образа сына Бога представить сложно? – Но мы-то начали с "Властелина колец"! – Ну и что? Там-то вообще!.. – Что "вообще"? – Да в том-то и дело, что ничего! Нет, не совсем ничего, конечно... – Так, погоди-ка... – Ваше поке с курицей. Ваша пицца с салями, грибами и моцареллой. Ваши десерты. Приятного аппетита! – Спасибо. – Спасибо! Кстати, я так понял, к фастфуду ты равнодушен? – Ты думаешь, что сможешь уйти от темы? – Ха-ха, ты хочешь продолжить? – Антон, я священник!! Ха-ха, конечно.       Почему решили уточнить про свечи стало чуть яснее позже. Оказалось, они там в каждую бочку воткнуты, а ещё декоративные бутылки и книги. Хотелось думать, что издержки стиля могут иметь к этому отношение. Арсений скребёт салат вилкой и замечает, что доска попрощалась с кусками пиццы слишком оперативно. – У тебя сегодня ещё есть какие-нибудь планы? – спрашивает украдкой.       Антон то ли недоумевает, то ли воодушевлён. – А что? ты хочешь что-нибудь предложить? – У меня просто сложилось впечатление, что ты торопишься... Да нет, ты чего? Всё нормально, я просто удивлён. – Знаешь, это, наверно, привычка ещё из детства, а сейчас даже удобно, бывает ну просто конченное расписание. Ты думаешь, это странно? – Мы все странные, – Арсений пожимает плечами и рассматривает винную карту. – Ты доверил очень личную информацию даже будучи незнакомым со мной и не являясь верующим. На мой скромный взгляд, ха-ха, это куда страннее. – Это так очевидно? – А ты скрывал?       Смеются, Арсений даже не понимает нравится ли ему эта нотка. Наверно, он рассчитывал на отрицательный ответ. Это гордыня, это гордыня, это не говорит, что ты плохо справляешься, это просто другой человек, прими, прими. Антон учтиво обновил чай. – Нет, если говорить серьёзно, то я верю. Просто в моей голове нет определённых образов, и мне так проще, потому что принадлежность к каким-то определённым взглядам автоматически влечёт подчинение догмам, которые придуманы людьми. В этом мало смысла, на мой взгляд. Однако самое главное: я чувствую, что управляю своей жизнью не на сто процентов. Даже наша встреча... конечно, это я принял решение прийти в тот день и всё такое, но почему я его принял? – Кстати, действительно, почему ты пошёл в католический храм? – Арсений осторожно крошил курицу. – Честно говоря, с учётом сказанного ранее... ну, словом... неочевидное решение. Тем более, за углом всегда есть православная церковь. – Ты серьезно? – А что?       Чайная ложечка в руках Антона закромсала медовик. – Нет уж, я не готов вызывать у бородатых стариков гомоэротические фантазии. Ты как себе это вообще представляешь? – А у меня то есть был готов? – Арсений снова обратился к винной карте. – А они возникли?       Арсений прыснул. – Это значит "да"?       Чай остыл, но оставлял на губах приятную облепиховую кислинку. – Ну кстати, по поводу странностей. Думаю, я тоже странный. Знаешь, к нам с определённой периодичностью приходят дети из приютов, из ПНИ, в рамках коррекционной программы дети, состоящие на учёте в полиции, короче... многие. Я познакомился с одной девочкой... не уверен с диагнозом, врать не буду, но, в общем, что-то есть. Я обещал ей давным-давно, что схожу в музей, в который они ходили, и потом мы обсудим. И конечно есть вещи, которые я должен делать каждый день и которые гипотетически могут отвлечь меня, занять время. Но, если честно, я просто не могу себя вытащить. Не знаю, понимаешь ли ты меня. Мне хочется быть уверенным...       Он закончил каким-то странным движением бровей и отпил ещё. Действительно сладко. Антон, кажется, всё-таки ждал продолжения. – Ну поехали тогда вместе. Ты же обещал. Отец Арсений, ты же не обманешь ребёнка?       Парковочные места тут всегда отличались ублюдочностью. Арсений и так это знал, поэтому пытался давать наставления по дороге ещё на полпути, но отчего-то становилось хуже, и он оставил это дело.       Звучало лёгкое техно. В теле не чувствовалось усталости, скорее где-то в горле трепещало и грело от предвкушения. Чего? Кто знает. Копившиеся, спящие чувства, напоминающие пузырьки воздуха под пробкой взболтанного шампанского, теперь могли без опаски выйти наружу. Сегодняшний побег за ограду церкви вырвал пробку. По небу текли особенно красочные облака, близился закат, и хотя Арсений смотрел в окно, мало что замечал. – Тут? – Ага. – Дай угадаю, тот балкон, который весь в цветах, твой? – Совершенно верно.       Свой третий этаж показался таким маленьким и низким. Фикусы помахали ветками – с возвращением! Автомобиль остановился. Звук отстёгнутого ремня запустил неловкость тишины. Антон проследил за этим движением внимательно. Арсений хотел выглядеть естественным. – У тебя так и не появились планы на сегодня?       Антон стал скучающим. – Не знаю... Соберу сейчас все пробки. Буду грустить и ждать, пока ты сидишь дома и выпиваешь...       Арсений от внезапности необоснованных обвинений даже не готов был возмутиться. – Почему я должен выпивать? – Да ты еле сдержался ничего не заказать, пока перебирал винную карту, я же всё видел. Ещё и аргументом про священника пытался меня заткнуть неоднократно. Знаешь, Арс, ты абьюзер.       Арсений не выдержал и хохотнул. – Нет, если я и решу выпить, то мы оба должны быть не за рулём. – Согласен. В следующий раз... пьём. – Да.       Вроде бы надо уже закончить и выйти, но ощущение недосказанности решает куда больше. Антон смотрит в глаза. У него на лице замерла странная эмоция, он ждёт ориентиров, хоть каких-нибудь. Вдруг протягивает руку. – Тогда договорились, – пожимает руку с серьёзным лицом, жмёт долго – для верности. – Да.       Арсений поднимается по лестнице как пьяный. Пошёл сразу в душ, на пол улетела и полупрозрачная рубашка, над которой он теперь, видимо, больше не трясётся. Вода побежала по старым светлым полоскам, в прохладных струях еле выстоял, руки занял тщательным намыливанием волос. Господи, Господи...       Оранжеватый свет красиво подкрашивает золотом выбивающиеся волоски и эту сумасшедшую гавайскую рубашку, блестит на бусинах браслетов уходящее солнце. На прощание всё-таки сказать что-то хочется, погладить по шерсти, но дотронуться не поверхностно. – Антон, спасибо за сегодня. Я очень давно так не отдыхал. Для меня этот день с тобой очень важен.       Колеблется. – Мне тоже. Я уже понял, что на некоторые темы тебе тяжело со мной говорить. Когда мы начали общаться больше это стало особенно заметно. Дистанция – это нормально, я понимаю, но сегодня ты поделился со мной и... я очень рад. Жаль, конечно, что я облажался в выборе места... – Я же говорил, мне понравилось... –... но ты не закрылся, а просто рассказал в чём дело. Я хочу сказать: доверься мне.       Центр уведомлений пополнился сообщениями. Увы, мусор. Лента листается в спасении от рефлексии и тревоги монотонно и упорно, хочется смотреть что-то абстрактное, незнакомое, побывать там, где никогда не будешь, подглядеть за чужой жизнью. Под палец вдруг попадает что-то цветастое с закадровым смехом, среди прочего знакомое лицо. Сначала не верится, Арсений пристально всматривается в черты – он? не он? Причем вырезано явно с телевидения, блогеры даже со старой прошивкой такого бы не сделали. Показалось логичным зайти к тому, кто выложил материал, хотя уже и на тот момент понятно – да, вот такой вот он оказывается, Антон Шастун.       Почему он не говорил? Ну, если уж не кривить душой, говорил, но скорее в общих чертах, а Арсению казалось неловким лезть в рабочее, уж слишком оно далекое. Ну вот смотри, Арсений, и оценивай дальность. В груди потянуло.       Разумеется, этот аккаунт ведёт какой-то фанат или фанатка, почерк романтизации всего, что делает кумир, ни с чем не спутать. Тут и раскадровка Антона и его команды, кто с кем как общается, вырезка особенно удачного юмора, что-то из интервью, что-то из соцсетей. Странно смотреть на человека с такого ракурса, особенно когда буквально недавно казалось таким радостным рассмотреть морщинки вокруг глаз. Про них, оказывается, известно уже многим.       Окатывает внезапным стыдом, как будто стоит за плечом кто и вдруг предъявит, мол, и чего это ты так пристально тут по фоткам своего Шастуна лазаешь? Кто-то этот говорит голосом папы, стоит будто бы тоже с ремнём. Не для битья, конечно – на всякий случай. По идее и мама должна была быть рядом, давать строгие наставления, но Арсений знает – нет никого за плечами. А чувство осталось.       Господи, я будто между Сциллой и Харибдой. Я чувствую такую тревогу, хотя буквально ещё утром, казалось, если меня и разорвёт, то только предвкушение. Я рассказал о своей семье и та реакция, которую увидел... он был настолько заинтересован и... мне кажется, что я не придумываю, и этому человеку действительно можно доверять. Но с учётом его карьеры и публичности меня ещё больше волнуют эти отношения, потому что... хоть я Твой, но также принадлежу и церкви. Благодаря Тебе я чист, смиренен, покорен, смел в принятии своей судьбы, но... это не те качества, которые могут установить связь между мной и светским человеком. Только не ту связь, которую я действительно желаю. Я становлюсь эгоистичен, когда считаю его взгляды на себе, и уже не могу отказать себе в этом. В моей власти только дождаться момента, когда они кончатся... когда он поймёт всю разницу. Страшнее мне ещё оттого, что произойти это может слишком поздно, и мой статус, который уже будет носиться плечами формально, покажется ему пустым.       Три дверных замка открываются, проворачиваются ключиками – сюда два раза, туда два раза – всё работает, можно не беспокоиться.       Покачивает ногой быстро, слушает инди, Антона, трогает ножку ещё не опустошённого бокала, красивого, кстати. Свечи в этот раз не предложили, поставили при сервировке самостоятельно. Антона эта диктатура романтизации веселит. – За встречу.       Звенят бокалы. Арсению смешно – прошла пара дней. Потом смешит уже всё больше вещей, дышится легче. Знакомый парфюм в воздухе, как шарфом окутывает. Хочется сказать, мол, хватит, мол, и так жарко. – Напомни, пожалуйста, ещё раз во сколько у нас сеанс? – Мда-а, я теперь понимаю, почему ты не пьёшь на первом свидании... В половину одиннадцатого. – Ты меня попрекаешь что ли? Фу, как грубо! – свидании, значит? Арсений отпивает ещё, смотрит на реакцию, провоцирует. По Антону видно – он в восторге. Глаза горят, как безделушки на шее. Наверно, это всё вино.       Обсуждают какую-то фигню, клюют иногда пасту, она кажется самой вкусной на планете. Хорошо.       Антон сегодня особенно говорливый и смешной; когда задвигает очередную историю, Арсений ассоциативно цепляется за его активную мимику и выходит к недавнему открытию. Обнаружение высокого уровня публичности сейчас оценивается спокойнее, но всё ещё тоскливо. Арсений улыбается участливо, когда требуется, хотя суть истории слегка упустил, внимательно следит, как накручивается содержимое тарелки на вилку, уже, наверно, достаточно холодное, чтобы считаться неприятным. Антон прерывается, разговаривает по телефону фамильярно.       Арсений пытается понять не жаль ли ему, что он так опьянел. Интуитивно, конечно, понимает, что сублимирует, но растянуть даже такое удовольствие кажется единственной возможностью обрести относительное равновесие. Как будто бы иных вариантов в такой ситуации нет, ожидания невысоки, ещё ниже, ещё... – Блять, вот ты где!.. А, здравствуйте. Какого хрена ты вообще её взял? – Чё? И это вся благодарность? Да её бы спиздил оттуда первый бомж! – Да её бы Марина взяла! Знаешь как я обосрался, когда она мне позвонила и сказала, что в зале пусто?       Предмет конфликта очевиден – Арсений ещё в машине обратил внимание, что спутник везёт то ли папку, то ли планшет. Антон вроде предупреждал его, что придёт его друг? Не припоминается, наверно, они уже выпили на тот момент. – Всё, я погнал, бывай. Хорошего вечера. – Доброго вечера, – отозвался Арсений в тон.       Легко читается, что Антон пытается вернуться к атмосфере до этого, водит глазами по столу обезоруженно. – Так вот, о чём я там... – Это друг из команды? – Арсений рассматривает в тарелке что-то внимательно, не может поднять глаз, настолько это, оказывается, важно, хотя до конца сам не понимает почему. Он его узнал. Это несложно, как выяснилось недавним вечером – они с Антоном единственные мужчины в коллективе. – Да. Придурок, додумался оставить сценарий в зале, который мы сняли... короче, там долгая история почему так получилось.       Арсений замечает, что у Антона лицо растрепалось; кивает понимающе. Хочется проигнорировать, но есть что-то в этом амикошонстве, напускной грубости... эксклюзивность, близость. Ну, а чего ты хотел? Пара лет – несравнимое число. Другое дело, его лояльность сейчас вполне очевидна. Верно, сложно сделать шаг навстречу, хотя проблема-то в том и кроется – Арсений заковал себя в панцирь слишком давно. Вспоминается последняя встреча. Антон рад заглянуть чуть дальше, да и ведь обошлось без травм? Но стоит ли выбираться?       Обратного пути нет. Страшно.       Рассматривать Антона в автомобиле интересно, Арсений понял это ещё в прошлый раз, а в такую красочную ночь, как сегодня, особенно. Весь в чёрном, по острому кончику носа, щекам, вене на виске, пиджаку бегут оранжевые, белые, красные огни. У него нижние ресницы длинные и прямые, очерчиваются разноцветно. Качается иногда в такт музыке. Сейчас, под влиянием конечно вина, заниматься подглядыванием не стыдно, оно такое вкусное. – Что? – улыбается, естественно замечая. – Ничего, – Арсений смеется. – Ты очень меняешься за рулём, ты знаешь? – Ну-ка, и какой я? – Ты такой серьёзный, даже странно. – Да неужели я хоть раз был несерьёзен по отношению к тебе? – отвечает с любимым тоном королевы драмы, но Арсения это устраивает до усмешки. Антон многозначительно переглядывается, возвращается к дороге.       Голубой зал маленький, помпезный, действительно художественный. Заходят минута в минуту, садятся на первые попавшиеся – людей по пальцам руки можно пересчитать, а зря – покровительственно думается Арсению. Фильм "Пролетая над гнездом кукушки" хорош всем, кроме неочевидности этого выбора. Антон купил билеты императивно, значит, хотел именно его?       На самом деле Арсений и читал книгу, и смотрел фильм, и даже интересовался интервью Кена Кизи, с которым по большей части согласился. Однако не нужно тысячи людей для просмотра фильма, чтобы иметь тысячу версий. Достаточно добавить контекст, Арсений чувствует это уже на первых порах.       Сестра Рэтчед, винтик системы, злая богиня крошечного места, в этот вечер ещё более равнодушна, чем прежде. Холодность и режим, как симбиоз одновременного и бессрочного, вызывают тревогу за обитателей. Их слишком много для этого; родилось ведь даже что-то вроде народной мудрости про трагедию и статистику. Арсений вдруг чётко понял, что самое ужасное, из совершенного им за жизнь, это готовность причислиться к статистике и стать согласным.       Табу и своды правил неминуемо срезают углы разума, они становятся мусором, нереализуемыми амбициями и желаниями. Все догмы по сути своей одинаковы и нет разницы, даже если речь идёт о церкви. В горле загорчил ком. Да, даже церкви. К чему робость? Ты человек. Мы люди. Плоть и кровь, немного в голове и в душе. Господи, разве я неправ? Господи, разве есть смысл в земных законах?       Размышления прерывает прикосновение на кисти. – Всё хорошо? – шепчет под боком. – Тебе нравится?       Арсений улыбается, чувствует сердцебиение, будто пробивающееся сквозь толщу тканей. Кажется, он очень пьяный. Кивает, ловит пальцы своими, играет, повернувшись к экрану. Антон понимает азарт и это хорошо, сосредоточься на мне – скоро конец.       Конец этой истории, если без компромиссов, неприятен и тревожен. Каждый может оказаться Вождём, Макмёрфи, может не понять кто он и где находится. Сейчас Арсению думается, что лучшая интерпретация неочевидна, проглядывается не всем – если кто-то нашёл в себе силы на сопротивление, на освобождение от панциря, то нет никаких оснований считать, что они не появятся и в новой системе. Да, есть вещи, которые перебороть нельзя, но они нужны для порядка; частично, чтобы не сойти с ума. Без этого было бы скучно – в голове звучит мрачная, но уверенная ухмылка. Мы точно не марионетки, но и никогда не достигнем Божественного, и раз уж, как завещал Генрих фон Клейст, врата Рая нам закрыты, нужно найти к нему чёрный ход. – Что думаешь? – Антон щурится от резкого обилия света смешно и нелепо, как ребёнок. – Как тебе? – Ну, честно говоря, я его и раньше смотрел... Ха-ха, ты чего? – Я так мучился, подбирая под тебя фильм... – Но сегодня с тобой всё выглядело вообще по-другому!! Серьёзно! – Ой, да-да! Рассказывай! – Антон, неужели я хоть раз был несерьёзен по отношению к тебе?       Смеется. Проверяет время. Арсений понимает, что сейчас самый подходящий момент, мысленно хлопает себя по плечу. – Мне надо тебе кое-что сказать. Выйдем?       Москва блестит и переливается. На улице приятно, хотя и поднялся ветер. У Антона дрожат волосы и на лице нечитаемая эмоция. – Антон, сейчас, наверно, прозвучит странная вещь, но всё-таки... я должен до тебя кое-что донести. В прошлый раз ты сказал, что чувствуешь дистанцию между нами из-за моей замкнутости... Я подумал над этим и понял, что не такого я для тебя хочу. Тем более, что, как мы уже выяснили, я не дую, ха-ха, и страшных секретов не храню. Я хочу сказать... мне бы хотелось приложить усилия в этом вопросе. Хочется в себе это преодолеть. В общем... я бы хотел познакомить тебя со своим домом. Когда тебе будет удобно, конечно. Что скажешь?       По дороге в квартиру обсудили фильм по-нормальному. Хотя и поздно, Антон очень бодрый – замечает Арсений, но ничего не говорит, чувствует глубокое удовлетворение. Смеются над сценой с футболом, пересказанную им. Даром пересказа он точно не обделён, артистичный. Хорошо, что ему удалось подобрать ключик к жизни. Хорошо, что не останавливается. Вспоминается образ сегодняшнего нежданного гостя, однако теперь он словно выцвел, обмельчал. Дай Бог тебе всего того, что желается Антону – ваш союз реализует его мечты, делает счастливым.       Странно ставить вопрос таким образом с разницей в пару часов. Арсений чувствует, как растёт, хвалит себя за смелость, но знает сам, что внутри что-то ещё копается.       Господи, если этому человеку предрешено разочароваться, что пусть он увидит изнанку сейчас, когда всё не зашло слишком далеко.       Дом, по всей видимости, тоже пространство контекстов и сравнений. Антон словно вырван из другого мира, и это, на удивление, нравится, так нравится! Такой яркий, странный, другой. Прошибает приятным волнением, внутри всё подрагивает от нереальности. Чайник включается скорее интуитивно, чем по надобности. У Арсения вся посуда чёрная и большая – что по поллитровой чашке чая на ночь? – У тебя огромная квартира. – Да, и я заколёбываюсь её убирать, потому что летом очень пыльно. Вот ту комнату, кстати, я вообще не открываю, даже боюсь представить что там. Её однажды целиком заставили старой мебелью, и я тяну до бесконечности, чтобы всё разобрать и избавиться от половины. – Поверь, тебе просто нужно пожить в студии, чтобы оценить то пространство, которое имеешь. Я проверил. Ставлю ноль из десяти.       Когда экскурсия доходит до спальни, она же кабинет, кажется вдруг, а что если вот тут-то собака и зарыта? В горшках с цветами конечно же, их много и они с недавнего времени поминальные ещё для одного человека. Контекст действительно решает.       Антон внешне спокоен, но очень любопытен. Его тень в тусклых бра большая, всепоглощающая. И книжный шкаф, и пластинки на стене, коллаж. Всё рядом с ним другое. Арсению чудится какая-то незащищённость, примыкает к письменному столу с цветами, включает будто между прочим фитолампы. – Знаешь, так забавно. Твоя квартира действительно очень на тебя похожа, – чем ближе он подходит, тем необычнее ложатся на него фиолетовые лучи, подсвечивают скулы, теперь заметное адамово яблоко. Странный, всё-таки такой он странный, будто бы несуществующий. Арсений понял, насколько сильно влюблён. – Рад, что тебе нравится. – Да, мне... очень нравится.       Вкладывает свои пальцы в ладони аккуратно. Отводить взгляд не хочется и не получится – притягивает к себе – не бойся меня. Так близко, так в душу, как никто никогда раньше, гуляет по глазам Арсения, по его губам, спрашивает. Арсений из уст в уста передает все ответы, руками фиксируется на плечах, как будто кто-то отнимет. Не отнимет, не отнимет.       Антон на вкус, как вино – пьянящий, деформирующий реальность. Время с ним течёт медленно, но недостаточно въедливо, нужно ещё. Лицо держит трепетно, но однозначно ясно – он тоже старается впитать как можно больше, почувствовать бесконечный максимум. От этого сердцебиение заходится радостью ещё ярче, кажется, вот-вот и всё, даже не устоять. Антон действительно будто впитывает, прижимается ближе, покусывает губы, зализывает. Подходят к столу вплотную, его напор до невозможности электризует тело, жесткая ткань не скрывает, как завязался узел внизу живота у них обоих, в спину уперлись стебли растений. Арсений всё чувствует, трезвеет, разрывает контакт. – Тебе не страшно?       У Антона взгляд цепляющийся слабо, расфокусированный будто. – Ты ли мне это говоришь, отец Арсений? – хочет разрядить напряжение, но Арсений лишь опускает глаза с улыбкой. Ах, знал бы ты всё, Антон Шастун, знал бы ты. У него руки мягкие, бархатные, гладят по лицу то ли нежно, то ли робко, беспорядочно, просят посмотреть. – Страшно, но я хочу этого. А тебе? – Не знаю, – признается, целуя снова.       Он и правда думает, что не знает, даже когда языком очерчивает уголки губ, когда руки сами сжимаются на груди сильнее, будто хотят узнать ещё больше – какие у тебя там ребра, под рубашкой? хочу, можно же за них зацепиться? Антон выдыхает прямо в лицо вместо ответа, скользит горячими пальцами в волосах, притягивает ближе на грани с грубостью – можно, можно, тебе всё можно. Сам же не рискует спуститься ниже шеи, она будто красной линией очерчена, нельзя ошибиться, дальше опасно. Припадает к ней губами, взламывает систему. От чувствительности можно сойти с ума, веки сами собой расслабляются, взгляд мутнеет, Арсений выдыхает со звуком, кусает кожу, прижимается, не знает как выразить – у меня это впервые. На шее концентрат его запаха, хочется её вылизать, вобрать в себя его весь, присвоить. Подушечки чувствуют горячие переплетения на спине, твёрдые, гладкие, будто переливаются под ладонями нарочно, не дают забыться от удовольствия. Внизу всё тянет, свербит. Яркой вспышкой осознаётся – вот лишь маленькая часть большого настоящего. Ловит запястья на себе, тоже жёсткие, гладит, мол, остановись на секунду. Соприкасаются лбами, волосы смешались, мокрые. Лицо раскраснелось, непослушные пальцы ласкают скулы, виски, чувствуют несказанное. – Я определился.       Ещё миг Антон мешкается, боится отказа, как будто даже замирает, но руки на воротничке ведут за собой, не оставляют сомнений – огромная тень перемещается в сторону кровати. Пуговиц раздражающе много, но без них так странно свободно, как будто они элемент кожи. Это, конечно, неправда – они лишь чешуйки панциря. Пиджак Антона брошен на пол, от рубашки он избавляется через голову, возвращается к губам. Нетерпеливый, вкусный, правильный. На животе мокро и липко, но как только накрывает тяжестью тела, проникает в волосы, сливается в единое, чувствует так странно и явно – Антон возбуждён ещё больше. Арсений и сам не знал об этом, у него ключицы чувствительные до возгласа. Антон кладет чужую руку так, как нравится, доверяет определить ритм. Арсений ощущает всё глубже, ярче. В нос бьёт запах тела, густой, хочется ещё больше этой смазки, чтобы он сохранился в памяти таким же съедобным, самым откровенным. Стонут друг другу в губы, когда разрядка начинает собираться изнутри ещё ближе и ближе. Волны накрывают до черноты в глазах, оставляют на теле много горькой пены. Погружаются в неё целиком оба, она будто доказательство нашей связи, фрагмент нашего моря. Поцелуи становятся рассеянными, нетребовательными, мягкими. Арсений не помнит уже где его панцирь, не хочется одеваться, гладит эту спину пальцами, прижимает к себе сильнее – ты теперь моя одежда, мне хорошо с тобой.       Сейчас стало ясно, что за вечное и болезненное чувство оседает в минуты молчания храма – это, оказывается, тоска. Арсений совсем не врач, но понимает про себя всё, водит по груди двумя пальцами, словно стетоскопом, молчит, знает. Проверка дверей по три раза хотя и нездорова без сомнений, но раньше помогала унять тревогу, теперь... что-то в этом механизме сошло с борозды.       По-научному "синдром самозванца", по-настоящему неуверенность. Валентина Михайловна смотрит всегда пристально, но сегодня кажется, будто особенно цепляется, будто тоже что-то там вынюхала, будто уже и не обратится никогда "отец". Хочется одернуть себя за текущие мысли, подумать о Боге, помолиться, но отвлечь, по правде, может лишь русло той реки, исток которой в складках одеяла, переплетениях рук. Антон целует утром в плечо, ласковый. Будем откровенны, лукавый пробрался внутрь.       Дети не оказались услышаны в первые минуты, а когда обнаружились, Арсений вздрогнул. Имеет ли он право..? Укололо в груди.       Господи, слово Твое не можно оспорить, Ты прав, прав. Любовь не может быть ото Зла, не может являться пороком. Я люблю и имею сан, прости мне это, прости мне! Да, мы не состояим в браке мирском, но связь наша не греховна, не случайна, не грязна! Господи, прости меня! Знаю, что скрываю! Позволь вновь выполнять то, что люблю и к чему готовился во имя Тебя, во имя этих людей, что приходят в храм искать спасения! Позволь мне помогать им, как прежде! Позволь мне, Господи, позволь!       Забили колокола. Его руку взяли тёплые пальцы. Странная девочка улыбалась и что-то говорила тихим голосом, но из-за звона ничего невозможно было разобрать. Она смотрела прямо в глаза своим словно туманным, летящим, одновременно очень конкретным взглядом. Внутри всё содрогалось, ведь читалось легко безусловное принятие. Неважно ей кто он, едва ли она в курсе каков его церковный сан, ей просто однажды что-то в нём понравилось. – ... грустно? – Прости, я совсем тебя не услышал из-за колоколов. Что ты говорила?       Она как-то странно помолчала, переключаясь, но руку не отпустила. – А что с музеем? – О, я сходил с другом. Ты была права, очень интересно. – Судя по лицу, скучно. – Нет-нет, мне действительно понравилось.       Девочка пожала своими круглыми плечами, улыбнулась. – Друзья это хорошо. С ними всё интереснее.       Отец Сергий сегодня в отгуле – Арсений прикинул – к счастью. В углу плакала пара свеч, вторили отцу Арсению. Что-то не то сегодня в церкви, что-то особенное. Молится упорно и долго. На грудь навалилась такая тяжесть, что после вечерней службы закралась мысль подмигнуть распятому Иисусу. Арсений усмехнулся с оттенком мрака, проверяя дверь перед сном. По коже мурашками побежал приятный ветер из открытого балкона. Сейчас дышалось чуть легче, отчаяннее, хотелось задержаться, выйти в одном белье, показать себя небу, первым звёздам, словно свободный человек, словно признаться всем и во всем. Да, таков я! Судите! Но я таков!       В постели ждали, будто бы так было всегда. Ты – мой человек, а я – твой. Под одеялом вдвоём тепло и безопасно. Почему снаружи не может быть так же?       Антон заснул легко и быстро. Рука на груди поднимается медленно, размеренно, радостно – дышит. Хочется целовать, но он подождёт до рассвета. Пускай спит, они и так уже целые, собранные воедино замыслы.       Права была Коллин Маккалоу, жизнь становится нагляднее в сравнении. Лунный свет тоскливо бродил по лицу и ресницам и напоминал о церкви, распятии – тоже плате за выбор без выбора.