Узы мести

Тусклое солнце просачивалось сквозь высокие окна особняка Шадоглу, бросая полосы света на пыльные ковры и полуразрушенную мебель. Азизе потянулась и тут же ощутила пустоту рядом с собой. Насух исчез, ничего не сказав. Как он вообще оказался на воле? Неужели сбежал из тюрьмы? Или его отпустили? Но почему тогда он не остался и, главное, куда теперь подевался? Не успела она до конца осмыслить произошедшее, как в дверь особняка постучали. Азизе вздрогнула, наскоро поправила растрёпанные волосы и наспех переоделась в свои вещи. На пороге стоял некий Мурат-бей, представившись товарищем Насуха, который вчера сопровождал его. Встревоженно олядываясь, он вкратце объяснил: «Насуха Шадоглу здесь не было. Он незаконно покинул стены тюрьмы. От грабителей Вас спас я, Мурат. Ничего другого не говорите.» Едва Мурат-бей успел закончить свою сбивчивую речь, как прибыла полиция. Туманная от пережитого голова Азизе едва уложила новую информацию, но постаралась взять себя в руки. В считанные мгновения особняк наполнился людьми в форме. Полицейские осматривали следы взлома, записывали показания, фиксировали беспорядок, оставленный грабителями. Азизе рассказала свою версию, тщательно выстраивая каждое слово в соответствии с инструкциями Мурата.       Как только полицейские закончили осмотр и начали собираться, Азизе, едва дождавшись их ухода, поспешила в дом Ханифе, дабы привести себя в порядок. Ей стоило бы обдумать каждый шаг, прокрутить в голове все возможные сценарии, продумать, как вытащить Насуха, не навлекая беду на Шадоглу и главное не выдать себя. Но времени не было. Каждый миг промедления мог стоить Насуху свободы, а ей возможности искупить хоть часть своих грехов. Азизе пришлось ждать почти полчаса, прежде чем её наконец пригласили в кабинет следователя, что вёл дело Насуха. За столом сидел немолодой мужчина с усталыми, но цепкими глазами. Перед ним ровными стопками лежали папки. Он поднялся ей навстречу, вежливо кивнул и указал на стул. — Прошу. Чем я могу помочь? Азизе не стала ходить кругами. — Я хочу, чтобы с Насуха Шадоглу сняли обвинение. — твёрдо заявила она, присев на стул. Следователь едва заметно приподнял бровь. — Вот как. — он откинулся на спинку стула. — Сразу после смерти Мехмета и Дильшах Асланбей Вы активно содействовали расследованию и настаивали на том, что именно Шадоглу замешаны в смерти Вашего сына и невестки. Но тогда закрыли дело, потому что орудие преступления не было найдено и вина подозреваемого — Хазара Шадоглу не подтвердилась. Что же заставило Вас изменить своё мнение? Азизе почувствовала нарастающее беспокойство, но она постаралась взять себя в руки. Не могла же она сказать, что ЗНАЕТ что Насух невиновен, но и всю правду сказать не могла. — Когда я давала показания, я была матерью, потерявшей сына. Я была вне себя от горя. — спокойно произнесла она и поджав губы, призналась. — Мне казалось, что всё очевидно, учитывая конфликт моего сына с Хазаром. Но теперь я не могу утверждать того с прежней уверенностью. Сцепив пальцы в замок, следователь несколько секунд молчал. После чего вонзися в лицо Азизе внимательным взглядом. — Почему Вы пришли к этому лишь сейчас, когда господин Шадоглу сидит за решёткой? Что вынудило Вас покинуть город накануне его ареста? — А это преступление? — хмыкнула Азизе, резко выпрямившись. Следователь поправил свои очки и посмотрел на неё с неподдельным интересом. — Конечно нет. Однако, выглядит странно. Сначала Вы даёте поручение другому человеку позвонить нам и уведомить о причастности Насуха Шадоглу в смерти Вашего сына и невестки, помогаете найти все улики, уезжаете из города, а теперь отказываетесь и просите снять обвинение? Внутри Азизе что-то оборвалось. Она с трудом удержалась, чтобы не ахнуть. — Что я… Я ничего не делала! — выпалила она. Её голос прозвучал слишком резко, выдавая растерянность. — То есть не Вы поручили Фирузе Четтинкая позвонить нам и доложить о виновности Насуха Шадоглу? Глаза Азизе расширились. — Фирузе?! Нет, конечно. — Интересно… Зачем по-Вашему какой-то домработнице такое проворачивать? Она предельно точно показала где находится пистолет и чистосердечное. В голове Азизе зашумело. Теперь все пазлы сложились. Надо же было пригреть змею на своей шее! Какая-то прислуга так ловко и бесстыдно обвела их вокруг пальца! И ей самой нагородила с три короба! Как она только решилась на такое и главное зачем?! — А это уже ваша задача выяснить, господин следователь. — Азизе постаралась вернуть себе подобие былой надменности, несмотря на то, что сердце бешено колотилось в груди. — Справедливо. — на губах следователя появилась лёгкая усмешка, после чего он развёл руками. — Я бы с радостью прислушался к Вашим словам. Да только Насух Шадоглу сам во всём признался. — с одной из папок он достал несколько фотографий и бумажек, где угадывался почерк Насуха. — Вот его чистосердечное, его подпись. И ещё одно чистосердечное, которое он без всякого давления и колебания написал уже здесь при нас. К тому же на пистолете Вашего сына, которым он был убит, отпечатки Насуха-аги и оружие было спрятано в его кабинете. Азизе почувствовала, как её прежняя уверенность рассыпается в прах. — Понимаю. — вздохнула она и взглянула следователю прямо в глаза. — Но я, мать убитого, от лица пострадавшей стороны прошу полностью проверить все обстоятельства смерти моих сына и невестки заново. Следователь прищурился. — Вы не хотите наказать убийцу вашего сына? — Я хочу установить истину! — поправила она. — Вы не нервничайте. Мы во всём разберёмся. — следователь вдруг стал нарочито мягким. — Если желаете, я могу выделить людей, чтобы проследили за безопасностью в вашем доме. Или же сами усильте свою охрану. Сейчас, до суда это особенно важно. — К чему Вы клоните? — нахмурилась Азизе. Следователь какое-то время молчал, а потом вздохнув, снял очки. — Знаете, я понимаю почему Вы на самом деле пришли. — Вот как? — бровь Азизе взмыла вверх и женщина откинулась на спинку стула. — Поведайте и мне тогда. — Закон нашего государства не поощряет браки по принуждению. Но люди по прежнему служат обычаям. То есть известно, что ваш брак с господином Шадоглу был скорее вынужденной мерой, чем союзом по обоюдному согласию. — С чего Вы это взяли? Я считаю мы неплохо поладили. — ухмыльнулась Азизе, сложив руки на груди. — Есть немало свидетелей, которые подтвердят не один ваш конфликт с мужем. — парировал следователь. — Ай! Господин следователь, все супруги ругаются. — Это так. Но не все боятся своего мужа и поэтому передают заявление через вторых лиц, а потом исчезают из города. — усмехнувшись, пояснил он. Следователь решил сблефовать, чтобы проверить эту теорию. Тем более, что Фирузе как-то оговорилась, что её ханым боится супруга и поэтому поручила ей совершить донос, предварительно покинув город. Азизе уставилась на следователя. Она едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. — «Боятся»? Чушь! Ничего такого нет. отрезала Азизе дрогнувшим голосом. Её охватила паника. Он действительно верил в это! Что она, Азизе Шадоглу, боялась Насуха и под чужим именем донесла на него. Ох, Фирузе… эта гадюка! У Азизе хоть и шла голова кругом, но она слышала какими аргументами аппелировал этот человек и какие подбирал слова. Что ей было говорить: что ей всё равно кто причастен к смерти собственного сына, или просить чтобы дорасследовались до того, что узнают что она с самого начала была свидетем гибели Мехмета и всё равно затеяла эту войну с Шадоглу? Нет, сейчас никак нельзя действовать сгоряча, не обдумав всё как следует. Следователь расценил её молчание по-своему. — Азизе-ханым, я бы посоветовал Вам перестать это делать. Закон будет на вашей стороне. Мы сделаем всё возможное, чтобы подобных прецендентов как было позавчера, более не произошло. Вам нечего боятся. Азизе мысленно вернулась в события того дня и поняла что следователь говорит о событиях той ночи, когда Эрхан со своим дружком влезли в дом. — Я Вас не понимаю. — помотала она головой. — Тот человек, который влез в особняк Шадоглу во всём сознался, что очень играет вам на руку. Он признался, что оказался в доме Шадоглу по наводке Насух-бея, который хотел его руками расквитаться с Вами за то, что Вы его сдали. А в качестве оплаты за это, господин Шадоглу рассказал, где в доме лежат деньги. К сожалению, в наших краях кровная месть и расплата за очернённую честь распостранённая вещь. Я думаю для Насуха Шадоглу как заказчика это потянет на ещё больший срок. Даже его положение в обществе и его соратники не выручат его от справедливости приговора. — Этот мерзавец Эрхан работал когда-то на моего покойного мужа. — отчаянно заговорила Азизе, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, которое могло бы спасти честь Насуха. — Мы никогда с ним не ладили. После гибели супруга, я прогнала его. Видимо он обозлился. А теперь, когда влез в дом и столкнулся со мной, воспользовался ситуацией. Это просто стечение обстоятельств! Следователь покачал головой. — Всё это версии. Но есть факты, такие как признание самого подозреваемого, так и орудие убийства с его отпечатками. Мы всё выясним и окончательное решение вынесет суд. Азизе слушала всё это и не могла поверить своим ушам. Как же всё сошлось не на руку ей, как на заказ! Она снова угодила в ловушку собственной ненависти. Оказалась в положении, когда каждое её слово, каждый шаг можно было истолковать против неё. И ведь дело было не столько в клевете Фирузе и не в полиции, а в самом Насухе. Точнее в его признании. Она должна была до него достучаться. Заставить его сменить показания. Но как? Азизе сейчас казалось, что она беспомощно тонет в водовороте чужих интриг и её собственных ошибок. Для следователя всё было предельно ясно: то ли по-быстрому закрыть это дело, посадив отчаявшегося человека с ворохом доказательств против него, то ли сейчас заново переигрывать всё следствие, рыться в мутной истории Шадоглу и Асланбеев, тратить силы на поиски этой Фирузе. Выбор был очевиден.       Первой мыслью Азизе было найти эту подлую змею Фирузе. Достать хоть из-под земли и заставить её признаться во всём. Но, как говорил следователь, это всё лишь слова, когда есть наглядные факты. Значит нужны новые факты! Неопровержимые доказательства, способные пробить эту толщу лжи и убедить следствие в невиновности Шадоглу. Хорошо бы найти и предоставить эти факты, не привлекая ещё большего внимания. Махмуд был рад вернуться в Мидьят и навестить своих родных, но больше всего он хотел повидать Азизе-ханым. Он поправил свою новую куртку, которую ему недавно купил Суат (и он ведь теперь выглядел не хуже Миран-бея). Это было куда лучше, чем поношенные вещи братьев и кузенов, которые он всё время донашивал. Вчера, по велению Азизе-ханым, они с Суатом приехали из Карса. Ханым прислала денег, чтобы Махмуд мог отвезти гостинцы своей семье. Тётка, конечно, как всегда фыркнула, что «мог бы и побольше, раз у таких господ крутишься», но Махмуд всё равно чувствовал гордость, что смог помочь.       Суат открыл входную дверь. На кухне, у маленькой буржуйки сидела Азизе-ханым. Она плотнее куталась в тяжёлую шаль, её лицо казалось бледнее обычного. Из груди вырывался сухой, изнуряющий кашель. Похоже, ханым действительно заболела. Не даром Эсма сразу после её звонка спаковала им сумку. Суат аккуратно поставил большую сумку на стул. — Ханым, мы приехали как только Вы позвонили. — он достал из сумки баночки с сосновым мёдом, тёмным пекмезом, мешочки с сушёным шалфеем и куркумой, имбирём и лимонами. — А ещё Эсма очень беспокоилась за Ваше здоровье и собрала всё это. Азизе, наблюдавшая за ним из-под тяжёлых век, недовольно вздохнула и слегка поморщилась. — Что у вас здесь…шалфей, оф! Эсма знает, как я ненавижу его и всё равно положила. Конечно, чай из шалфея это лучшее средство для истерзанного горла, но одна мысль о вяжущем, горьковатом вкусе вызывала у Азизе раздражение. Её недовольство не осталось незамеченным. — Если позволите… — робко заговорил Махмуд. — Шалфей и правда может показаться гадостью. По себе знаю! Но если в чайник бросить сушёные яблоки и корочки айвы, а потом добавить побольше вот этого соснового мёда, то горечь совсем пропадёт. Моя мама так делала, когда я болел. — добавил он, чувствуя как на сердце потеплело от воспоминантя о покойной маме. — Это был самый вкусный чай, который я когда-либо пил. Особенно из её рук… В гостиной на мгновение воцарилась тишина, прерываемая только уютным потрескиванием дров. Суат замер с банкой пекмеза в руках, глядя на мальчика с сочувствием. — Твоя правда, Махмуд. — Азизе улыбнулась той редкой ласковой улыбкой, от которой её лицо становилось мягче и светлее. — Пожалуй это должно помочь. А ну-ка, присядь. — она отодвинула для Махмуда стул слева от себя и взглянув на Суата, указала на стул напротив. — И ты садись, Суат. Махмуд послушно опустился на стул рядом с ханым. Он догаывался, что она вызвала их в Мидьят вовсе не для того, чтобы гонять чаи и расспрашивать о делах в Карсе. — Я позвала вас, потому что мне нужна помощь. — её горячая от жара ладонь легла на плечо Махмуда. — Твоя помощь, Махмуд. Помощь, которая решит судьбу человека. Он подался вперёд, внимательно глядя ей в глаза. — Я сделаю всё, что прикажете, ханым. — Послушай меня внимательно. — вздохнула Азизе, борясь с подступающим кашлем. — Ты помнишь ту страшную ночь, когда погиб мой сын Мехмет? Вопрос Азизе-ханым мгновенно отбросил Махмуда в тот проклятый вечер. Это был его выходной, когда он ходил в Старый квартал, чтобы отнести матери Суата продукты и лекарства. А по пути решил зайти к своей семье. Время было позднее, сумерки сгущались над узкими улочками и Махмуд чувствовал себя немного не по себе. Последний месяц в этом квартале орудовала какая-то банда, о которой судачили все торговцы. Мало того, что они обчищали местных, так ещё и между собой устраивали дикие разборки с криками и поножовщиной. И вот когда он уже поворачивал к дому своей тётки, у самого перекрёстка раздался свист колёс, потом крики и какая-то безумная беготня. Махмуд, наученный горьким опытом Старого квартала, не раздумывая, нырнул в первую попавшуюся тёмную подворотню, а оттуда в проём заброшенного, полуразрушенного дома. Он притаился за грудой обвалившихся камней. Вскоре послышались женские крики, а следом два оглушительных выстрела. Махмуд съёжился ещё сильнее, закрывая уши руками. Он ждал, когда всё стихнет, но спустя несколько мгновений раздался третий выстрел. Словно под действием неведомой силы, Махмуд, хоть и боялся до дрожи, но не смог больше оставаться на месте. Он осторожно выглянул из своего укрытия, а потом, когда всё стихло, вышел из заброшенного дома. Картина, представшая перед ним, навсегда впечаталась в его память. На асфальте, под скудным светом фонаря, лежали три тела. Азизе-ханым стояла на коленях над телом Мехмет-бея. Её плечи тряслись от рыданий. Рядом лежала Дильшах-ханым, жена Мехмет-бея и ещё какой-то раненый мужчина. Что они тут делали и что вообще там произошло Махмуд не понял, но и ханым оставить одну в этом квартале не мог и потому преодолевая свой страх, подошёл к ней. Он помог ей подняться и как можно скорее отвёл её домой, в особняк Асланбеев. Воспоминания нахлынули на него волной. Махмуд почувствовал как побледнел. — Помню, ханым. — сглотнул он. — В тот вечер стрелял только Мехмет и жизнь свою оборвал он сам. — прочеканила каждое слово Азизе, вглядываясь в его лицо. — Мой сын сам нажал на курок. Махмуд растерянно перевёл взгляд на Суата, затем снова на ханым. У него то и дело вертелся на языке вопрос, зачем же она тогда сказала, что Мехмет-бея убили. Впрочем, это его не касается. У ханым наверняка на то была своя причина, остальное его не должно заботить. Ханым сжала его плечо чуть сильнее и хрипло вздохнула. Видимо это признание давалось ей нелегко. — Насух Шадоглу думает, что его сын, Хазар мог быть в этом замешан и чтобы его защитить, взял вину на себя. Сейчас он находится в тюрьме. Насух-ага не заслуживает доживать свой век в камере за то, чего не совершал. Помоги мне спасти его. Махмуд ошеломлённо уставился на неё и развёл руками. — Что же я могу сделать, ханым? — Я прошу тебя предстать в суде и рассказать правду. Единственное, никто не должен знать, что я была там. Это должно остаться между нами. — она перевела взор на Суата. — Вы поняли? Понимая на какую опасную тропу ступает хозяйка, Суат какое-то время напряжённо молчал, а затем медленно кивнул. — Я всё сделаю, ханым! Только… — Махмуд опустил глаза и потёр нос рукой, чтобы скрыть как задрожали его губы. — Меня посадят, да? Ну за то, что скрывал правду… Я больше не смогу работать у вас? Улыбнувшись, ханым, нежно взяла его лицо в свои ладони, заставляя посмотреть ей в глаза. Затем притянула его к себе и крепко обняла за плечи. — Что ты, мальчик мой! За что же тебя посадят?! Ничего такого не будет. — прошептала она, прижимая его голову к своему плечу. — Мы сделаем всё, чтобы тебя защитить. Ничего не бойся. Махмуд был тронут теплом этой женщины. В её объятиях было столько нежности и заботы, которых он не испытывал уже много лет даже от самых родных. Но он никогда не забывал, что не был ни сыном, ни внуком ханым и всё же он безгранично ценил её. Обратный путь Насуха в камеру прошёл в такой же нервной спешке, как и его незаконная вылазка. Мурат провёл его через лабиринт коридоров и запер решётку камеры. Они управились за час до подъёма. Как только Насух оказался в камере, Мурат, стараясь не привлекать лишнего внимания, поспешил воспользоваться телефоном в одном из соседних домов рядом с особняком и сообщить в полицию об ограблении. Таким образом он передал запертых в сарае Эрхана и его дружка в руки полиции. Этим же утром Мурат должен был быстро связаться с Азизе, чтобы вкратце объяснить ей ситуацию и сообщить, что никто не должен знать о том, что Насух был на воле. Официальная версия была проста: соседи услышали шум, вызвали полицию, а он, Мурат, случайно оказался поблизости, среагировал и повязал грабителей. Именно он спас её от нападения Эрхана. Азизе должна была это запомнить и не выдавать ни Насуха, ни администрацию тюрьмы.       А что касается Эрхана, Насух был уверен, что Эрхан не посмеет растрепать, что пересёкся с ним на воле. Иначе бы сам начальник тюрьмы смешал бы Эрхана с грязью. Никто не должен знать, что Насух был на воле и уличить администрацию тюрьмы в том, что та закрыла глаза на его вылазку. Но Эрхан всё же решил подгадить напоследок, сказав что оказался в доме Шадоглу по воле Насуха, желавшего расквитатся с Азизе. К слову, поддельник Эрхана оказался никем иным как его младшим братом. После того, как Эрхана выпнули из дома Асланбеев, у него начались финансовые трудности, вдобавок умерла их с братом мать. Братец повадился играть в карты, нахватался долгов. Тогда Эрхан устроился шофёром к одному из местных состоятельных людей, надеясь что-то подкопить. Даром, что хозяин оказался жадным и высокомерным, обращался с прислугой как со скотом. В какой-то момент Эрхану (или его братцу) приишла идея обчистить дом. Они выбирали момент, когда хозяина не было дома. Однако, старик-сосед услышал шум и решил посмотреть, что происходит. Когда он заметил их и начал кричать, чтобы собрать людей, началась паника. Эрхан инстинктивно ударил его ножом (не исключено, что это сделал брат, но тот взял вину на себя). Старик умер, но от пожизненного Эрхана спасли чистосердечное, раскаяние и то, что убийство произошло случайно, а не изначально спланированно.       Узнав, что жена приходила в полицию, Насух был в недоумении. Он не понимал, какую игру она ведёт и, честно говоря, не хотел понимать. Азизе не просто интересовалась делом, а ещё и просила его освобождения, а теперь пыталась увидеться с ним. Зачем? Чего она добивается и почему сейчас? Что ею движет: чувство вины? Жалость? Будто бы ему сдалась её жалость! Если ей есть что сказать, почему она не сказала тогда? Что она могла и хотела сказать такого, что не сказала тогда ночью?! Мысли об Азизе и о её внезапном вмешательстве в его дело, вызывали лишь тревогу. А если она всё же что-то узнала и потому пытается его увидеть? Вдруг нашла что-то против Хазара или, не дай Аллах, сын не послушал его и таки связался с ней? Поначалу Насух даже думал продолжать стоять на своём и всё валить на себя, чтобы Азизе отстала от его сына и не впутывала его в эти игры. Он был готов вновь взять всю вину на себя, если это заставит её держаться подальше от Хазара.       И всё же, несмотря на железную решимость держать Азизе подальше, первые известия о её появлении в полицейском участке, а затем и о её попытках увидеться с ним, всегда сопровождались неясным, жгучим порывом. Желанием немедленно увидеть её, убедиться, что она рядом, что жива. Этот порыв был настолько силён, что едва он успевал отдать отказ ей во всех встречах, как тут же начинал жалеть об этом. Отказ не приносил облегчения, а наоборот, усиливал боль. Насух то и дело представлял, как она ждала, как сидела в холодной комнате для свиданий, вглядываясь в дверь, а потом уходила. От этих мыслей становилось только хуже. Каждый раз узнавая, что она приходила снова, работа валилась у него из рук, по ночам он не находил покоя и почти не вникал в разговоры сокамерников. Зал судебных заседаний был погружен в тяжелую, давящую тишину, прерываемую лишь тихим шелестом бумаг на судейском столе. В первых рядах сидели почтенные жители Мидьята, некоторые уважаемые аги и, конечно, вездесущие журналисты местной газеты, жадно ловящие каждое слово. Насух вошёл под конвоем, но без наручников. Он двигался спокойно, с достоинством. После появления нового свидетеля мера пресечения уже была смягчена, однако до окончания процесса он всё ещё оставался обвиняемым. Хазар поднялся ему навстречу, его глаза были полны тревоги и надежды. Насух лишь коротко кивнул ему в знак приветствия, его взгляд почти сразу скользнул мимо сына, остановившись на другой стороне зала. Там стояла Азизе, которая оделась сегодня с особой тщательностью: строгое тёмное платье, идеально уложенная причёска. А в ушах красовались те самые серьги в виде граната, что Насух подарил ей когда-то. Она была как с иголочки! Их взгляды встретились всего на мгновение. Азизе не отвела глаз, её взгляд был открытым, решительным, но при этом глубоким, словно бездонный колодец. На скамье для публики, сидел Хазар. Его лицо пылало яростью. Его откровенно возмущала невозмутимость Азизе и то, с какой царственной грацией эта женщина сидела в зале суда, словно все происходящее было лишь скучным спектаклем, а не вопросом жизни и смерти его отца. Все поднялись, когда в зал вошёл судья. — Прошу садиться. — раздался его голос. Заняв своё место, он открыл папку. — Продолжается рассмотрение уголовного дела по обвинению господина Насуха Шадоглу в умышленном убийстве Мехмета Асланбея. — несколько секунд он листал материалы, а затем поднял глаза, обведя ими зал. — Насколько мне известно, стороной потерпевшей заявлен новый свидетель. Азизе плавно, почти невозмутимо поднялась. — Да, господин судья. — Представьте его. — Махмуд. Мальчик поднялся. Его ноги заметно дрожали, но он старался стоять прямо. Судья посмотрел на него значительно мягче, чем на остальных присутствующих. — Подойди ближе. Махмуд подошёл к кафедре. — Сколько тебе лет? — Тринадцать. — еле слышно ответил Махмуд. — Ты понимаешь, где находишься? — Да. — Ты понимаешь, что обязан говорить правду? — Да. — Что же, свидетель Махмуд, — голос судьи эхом разнесся под высокими сводами. — ты утверждаешь, что в ночь трагедии находился в непосредственной близости от места происшествия и лично видел, как погиб Мехмет Асланбей. Расскажи суду, что именно ты видел. Махмуд сглотнул, расправил плечи и заговорил. — В тот день я шёл домой в Старый квартал, когда раздался шум. Я решил спрятаться в полуразрушенном доме неподалёку и оттуда услышал выстрелы. — он робко взглянул на судью. — Когда я выглянул оттуда, то увидел Мехмет-бея. Похоже он был сам не свой. Вокруг никого не было. Мехмет-бей держал в своих руках пистолет. А потом…он приставил его к своей голове и выстрелил. В зале прошелестел тихий вздох. Судья нахмурился, вглядываясь в записи, а затем поднял внимательный взгляд на Махмуда. — На месте трагедии позже нашли только двоих: погибшего Мехмета и его жену Дильшах Асланбей. Как ты думаешь, почему семья Асланбей решила, что в смерти виноваты Шадоглу? Судья знал материалы дела. Ему было известно, что один из людей Шадоглу доложил Насуху Шадоглу о намерениях Хазара сбежать с Дильшах. Но он хотел услышать ответ Махмуда. Махмуд на мгновение замялся, подбирая слова. — Хазар-бей хотел сбежать с Дильшах-ханым, как я понял. Их человек работал в нашем доме. Наверное, из-за этого все решили, что Хазар-бей избавился от Мехмета, когда тот их поймал. Судья перевел взгляд на Азизе. — Госпожа Азизе, что Вы скажете на это? Азизе неторопливо поднялась. — Я уже говорила следствию, господин судья. После ссоры с Дильшах мой сын Мехмет узнал о побеге и пошёл за ней. Кто знает, что тот Шадоглу ей наобещал? Нельзя в таком состоянии принимать столь опрометчивые решения. Конечно, сын пошел за ней и не вернулся. Я и решила, что это был Хазар. Что он причастен, или кто-то из их семьи подключился и убил моего сына. — Твой сын был нелюдем! — не выдержал Хазар, резко подавшись вперед со своего места. — Я хотел спасти Дильшах от вашей сумасшедшей семейки! Азизе даже не повернула головы в его сторону. Она продолжала смотреть исключительно на судью, но ответила Хазару с ледяным спокойствием. — Дильшах была честью нашей семьи, нашей невесткой. Они поругались с Мехметом. Откуда мне было знать, что ты ей наобещал и что собрался делать? По-твоему, я должна была закрыть на это глаза? По-твоему, Мехмет должен был просто отдать тебе ее в руки? Конечно, он ринулся за вами. Сам подумай, Хазар. Если бы твою законную жену пытались забрать, ты сидел бы сложа руки? Хазар вспыхнул, его кулаки сжались. — Моя жена, в отличие от некоторых, не сбежала бы от меня! В этом не было бы нужды. А вот как вы довели девушку до того, что она хотела бежать из вашего дома?! — Тишина в зале! — строго постучал молотком судья. Он дождался, пока Хазар опустится на место и вновь обратился к Махмуду. — Скажи, почему ты столько времени молчал и ничего не сказал раньше? Этот вопрос заставил Махмуда вздрогнуть. В зале повисла звенящая тишина. Мальчик растерянно посмотрел на Азизе. Они не обсуждали с ней этот вопрос перед процессом и теперь он не знал, какой ответ будет правильным. Азизе встретилась с ним взглядом. Её темные глаза были теплыми и ободряющими. Махмуд перевел дыхание. — Побоялся. Всё так закрутилось… А заговорил потому что совестно стало. Насух-ага хороший человек, ни разу не обижал. Подумал, не годится так. Судья долго смотрел на мальчика, затем сделал пометку в журнале. Заседание было объявлено закрытым для совещания суда. Как только судья вышел, в зале поднялся негромкий гул. — Суд постановил признать Насуха Шадоглу невиновным в связи с недоказанностью предъявленного обвинения. Освободить из-под стражи немедленно в зале суда. Несколько секунд в зале длилось оцепенение, затем по рядам пошёл потрясённый шёпот, переходящий в ошеломлённые возгласы.       Хазар же, до этого окаменевший от напряжения, почувствовал, как в груди разгорается болезненное облегчение. Ни он, ни его отец не убийца. Эта мысль, столь долго мучившая его, была теперь опровергнута. Из его глаз, помимо воли, скатилась слеза. Однако, это была не только слеза радости, но и от осознания чудовищной жертвы, на которую пошёл его отец. Разве отец, пошедший на такой шаг, достоин того, чтобы его сердце так растоптали?! Он смотрел на отца и чувствовал невыносимую боль за него.       Безжизненный и цепкий взгляд Насуха страждуще вонзился в Азизе, жадно внимая её образ. Даже не слушая выговор определяющий его жизнь, он смотрел на неё так как в последний раз смотрит умирающий на солнце. Он сомневался что они ещё когда нибудь увидятся. Его взгляд не мог отпустить её.       Пока Махмуд говорил, Насух ловил каждое слово мальчишки и внутри него шла ожесточённая борьба. Правда ли то, что он рассказал или Азизе велела ему так сказать? Зачем тогда она пытается его вытащить? Может мальчуган действительно прав. Может он ещё до суда признался Азизе и та понимая что напрасно усадила его за решётку, принялась всё исправлять. Но ведь сути это не меняет! А если бы правда не выплыла? Его сердце жгла обида — Азизе с самого начала выбрала путь ненависти. Дала ему надежду, а потом предала или же нарочно с самого начала дурила ему голову, а любви никакой и в помине не было.       Взгляд Насуха невольно снова остановился на Азизе. Она стояла ровно, как статуя, её лицо было безупречно спокойным. Ни тени злости, ни мук совести, ни даже намёка на ошеломление. Её невозмутимость была настолько пугающей, что даже Насух не мог сдержать внутреннего удивления. Как она, мать узнавшая о самоубийстве своего сына, может быть такой спокойной?! Казалось бы, Насух уже должен был привыкнуть к её потрясающему самообладанию, но это поражало его каждый раз как в первый. Его не покидала мысль как Азизе теперь будет жить с тем, что её сын, за которого она так рьяно мстила, сам добровольно ушёл из жизни и ей не с кого будет спросить за это.       По окончанию заседания Хазар быстро подошел к Махмуду, который стоял у трибуны, переводя дух. — Молодец, Махмуд. — искренне сказал Хазар, положив руку ему на плечо. — Ты очень смело поступил, что рассказал всё. Смотри, если Азизе решит давить на тебя из-за этих показаний или еще какие проблемы будут, обращайся ко мне лично, не стесняйся. Шадоглу тебя в обиду не дадут! Махмуд посмотрел на Хазара, затем скользнул взглядом по Азизе, которая собиралась на выход. — Спасибо, Хазар-бей. — тихо, но отчетливо ответил Махмуд. — Но если я и провинился перед ханым… если она сочтет нужным наказать меня, я приму любое её наказание. Хазар лишь покачал головой, не понимая, как Асланбеям удается внушать такую преданность даже тем, кого они не связывали кровными узами. Двери суда распахнулись, выпуская на заснеженную улицу гул голосов. Заседание было окончено оправдательным приговором. Насух остановился на верхней ступени, щурясь от дневного света, который после полумрака тюремных коридоров казался почти нестерпимым. Адвокат тряс его руку, поздравляя с победой, другие неравнодушные аги пожимали ему руку и желали поскорее вернутся к делам. Но Насух почти не слышал их. Его взгляд скользил поверх голов, по лицам, по фигурам и по машинам, припаркованным у обочины. Насух рассчитывал увидеть Её среди остальных зевак, что собрались у входа. Эту прямую гордую статуру, которую он узнал бы даже в полной темноте. Но Азизе будто испарилась, исчезла, словно и не появлялась здесь вовсе. — Слава Аллаху, всё закончилось! — Хазар встал рядом, переводя дыхание. Он всё ещё выглядел взволнованным, но счастливым. — Поехали домой, папа. Юсуф подоспел следом, хлопнул Насуха по спине так, что тот качнулся вперёд. — Ну что, братец! Я же говорил, всё образуется! Пусть останется в прошлом. Давай езжай и отдохни как следует. Они с Хазаром сели в машину и отправились в путь. Наверное он должен бы чувствовать облегчение, радоваться, что возвращается домой и что справедливость восторжествовала. Но вместо этого внутри была странная пустота. Хотелось затеряться где-то, залезть в какую-то нору и не высовываться. Насух всю дорогу сидел молча, глядя в окно на проплывающий Мидьят. Он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы дорога никогда не заканчивалась. Чтобы они просто ехали и ехали, пока не забредут на какой-то отшиб города или пока бензин не закончится. Но дорога кончилась. Особняк Шадоглу вырос перед ним такой же величественный, как и прежде. Насух вошёл в дом и первое, что бросилось в глаза это идеальная чистота. Ни осколков, ни вывороченных ящиков, ни единого следа той ночи. Будто и не было ничего, а всё то был дурной, тягучий сон, от которого до сих пор не можешь проснуться. Хазар видимо постарался привести всё в порядок. Насух заметил, что сын то и дело косился на него, ожидая хоть какой-то реакции. Однако, Насух не знал что сказать.       По приезду их ждал пышно накрытый стол. О таком только мечтать можно было в стенах камеры. Насух жевал свою излюбленную долму и почти не чувствовал вкуса. Его «братва» сожрала бы друг друга даже за одну порцию с этого стола. Почему-то воспоминание о сокамерниках вызвало усмешку. Надо бы собрать им в посылку чего хорошего. Вскоре, сославшись на усталость, он встал из-за стола, не доев и пошёл в ванную. Горячая вода стекала по лицу, по плечам, смывая тюремную грязь и принося телу долгожданное чувство чистоты, но не принося облегчения. Насух стоял под душем, упёршись ладонями в каменную стену и чувствовал, как вода бежит по спине, унося с собой всё, кроме боли. Как жаль, что вода не может смыть память.       Переодевшись, Насух лёг в кровать. Мягкий матрас, чистая, прохладная постель приняла его тело как в ласковые объятия. Кзалось бы, после всего он должен был спать без задних ног, провалившись в целительный сон. Насух повернулся на один бок, потом на другой, пытаясь найти удобное положение, но ни одно из них не приносило покоя. Этот дом, в котором он вырос и который был свидетелем его взлётов и падений, вдруг показался ему каким-то пустым и совершенно чужим. Весь особняк был в его владении, был его крепостью, а теперь ни один его угол не был родным и приткнуться было некуда. Как он дожил до такого? Как раньше жил с подобной дырой в душе? В этом удушающем нескончаемом одиночестве было даже хуже, чем в тюрьме. Там было непривычно, сложно, каждый день был испытанием и борьбой. Однако, это давало какую-то цель, как минимум надо было выжить и времени на лишние размышления попросту не было.       У Насуха были все возможности найти Азизе (тем более несложно было догадаться где она) и привезти её сюда. Но зачем? Он не смел удерживать её тут, так же как не решался оформить развод. Не мог поставить точку и оборвать ту невидимую нить, которая всё ещё связывала их. А что было делать дальше, он не хотел искать ответ на этот вопрос. Он даже не мог сказать, что бушевало в нём сильнее: желание понять или желание забыть всё с начала этого брака и как можно скорее вычеркнуть последние полгода.       Едва первые, робкие лучи солнца коснулись верхушек минаретов Мидьята, Насух уже был в пути к Беязсу. Машина тянулась по пустой трассе, разрезая густой утренний туман. Он надеялся, что звук воды хоть немного сумеет разогнать рой удушающих мыслей. Тут в низине мороз ощущался острее. Воздух, пропитанный влагой, казался колючим и обжигал легкие при каждом вдохе. По берегам реки, обычно шумным от туристов и местных жителей, сейчас царило безмолвие. Потоки воды, ледяные и прозрачные, стремительно неслись по каменистому руслу. Благодаря инею, покрывшему тонкой коркой ветви деревьев, долина походила на призрачный хрустальный лес. На камнях, омываемых брызгами, застыли причудливые ледяные наросты.       Насух вышел из машины и подошёл к самому краю берега. Среди этого вечного движения воды и неподвижности скал он впервые за долгое время почувствовал некое подобие покоя. Здесь не было времени. Вода как текла сотни лет назад, когда его предки только пришли на эту землю, так и будет течь после того, как его след сотрется с лица этой земли. Но самое главное, сейчас, в эту секунду он был свободен от ожиданий. В Мидьяте все чего-то ждали от него. Хазар ждал возвращения прежнего, сильного, как скала отца, коим он всегда старался быть. Весь город ждал, как уважаемый Насух Шадоглу справится с позором и предательством жены. Все то и дело хотели, чтобы он «пришел в себя», «взял себя в руки», «забыл». Насух и сам презирал себя за эту слабость. Он, который всегда был горой для других, теперь чувствовал себя раскрошившимся песчаником. Но по-другому не получалось. Его душа была выжжена и он не знал как на пепелище снова взрастить жизнь. Не в этот раз.       Он засунул руку во внутренний карман куртки и нащупав два маленьких предмета, достал их. На его ладони лежали его с Азизе обручальные кольца. Он долго смотрел на них, вспоминая тот день, когда отдал кольцо Азизе ей и как после свадьбы надел своё. Что можно было построить на фундаменте из ненависти и старой боли? Эта затея была обречена с самого начала. Попытка убежать от призраков прошлого, которые в итоге всё равно догнали их, была провалена. Насух замахнулся и швырнул кольца в самую середину бушующего потока. Два маленьких всплеска и золото исчезло. Вода сомкнулась над ними мгновенно, не оставив даже круга. Теперь они принадлежали реке. Он ещё какое-то время постоял, глядя на то место, где исчезли кольца. Домой Насух вернулся, когда солнце уже поднялось выше, но Мидьят всё ещё дремал в утренней зимней неге. Дома прислуга только начинала копошиться на кухне, донося оттуда едва уловимый запах свежезаваренного чая и горячих лепешек. До завтрака оставалось ещё полчаса.       Насух вошёл незамеченным. Он не хотел сейчас ни с кем встречаться, не хотел видеть заботливых, но пытливых глаз Хазара. Ноги сами понесли его наверх, к самому укромному уголку особняка — старой мастерской. Насух прикрыл за собой тяжелую дверь и шумно выдохнул. Здесь, среди привычного беспорядка творческого уединения, ему всегда дышалось немного легче. Он подошел к низкому деревянному столику и узрел там нечто, выбивающееся из привычного вида. На столе лежали несколько рисунков. На одном из них размашистыми, неуверенными детскими карандашными штрихами была изображена семья Асланбей (даже Эсма с Фыратом и в плотной фигуре с большими усами сложно было не узнать себя), а в правом нижнем углу красовалось кривоватое, старательно закрашенное фиолетовым карандашом сердечко. Элиф всегда так подписывала свои художества. Рядом с рисунками лежало ещё кое-что. Насух взял в руки небольшую деревянную фигурку. Чёрный жеребец, вставший на дыбы. Работа была грубоватой, местами резцы соскальзывали, оставляя неровные борозды на древесине, линии гривы были слишком резкими, но в самой позе животного чувствовалась дикая, безудержная сила. Насух был уверен, что работа принадлежала Мирану. Мальчик явно часами, если не днями корпел над этой фигуркой, стараясь угодить ему. В груди Насуха разлилось слабое, щемящее тепло. Он бережно поставил деревянную фигурку в центр стола, а рисунки аккуратно сложил стопкой рядом. Он вспомнил, что в шкафу его кабинета до сих пор лежали подарки, которые он приготовил ещё до своего ареста, надеясь вместе с Азизе отаезти их в Карс к Новому году. Надо бы непременно их отправить.       Юсуф стоял на пороге особняка Шадоглу, чувствуя себя странно неуютно. Он, который знал этот дом как свои пять пальцев, ощутил себя незваным гостем. Их ссора с Насухом в тюрьме до сих пор гложила его. Он понимал, что это не та обида, которая разлучает друзей на годы, но собственные слова, сказанные в сердцах, не давали ему покоя. Как он мог оставить друга в такое трудное для него время и сдаться своему гневу?! Юсуф много думал, Айше…её смерть была трагедией, несчастным случаем, перед лицом которого Насух был бессилен. Юсуф вполне понимал, почему Насух так долго скорбел по ней, почему не мог смириться с этой потерей. Это было настоящее беспощадное горе. Но Азизе поступила подло! Она предала его. И Юсуфу было сложно понять, почему Насух всё ещё уцепился в неё. Юсуф какое время крутил эту мысль в голове, пытаясь найти логику, но она ускользала. Впрочем, какая разница, как ты теряешь любовь? С любовью уходит часть тебя и неважно, ушла ли она из-за несчастного случая, или из-за чьего-то злого умысла. Боль от потери всё равно остаётся болью. Он знал это по себе. Юсуф так и не смог возненавидеть Нуран, хотя имел на это всё право. Но так и не смог. Гнев не умалял боли и не приносил облегчения и тем более счастья. Именно эта мысль заставила его отбросить остатки обиды на Насуха. Он не мог позволить этому недоразумению встать между ними. Преодолев минутное замешательство, Юсуф прошёл в гостиную. Насух уже сидел там, читая газету, но увидев его, опустил её. — Юсуф. — произнёс Насух и в его голосе слышалось нескрываемое облегчение, смешанное с лёгкой неловкостью. Он крепко пожал руку Юсуфа. — Ты как раз успел к завтраку. Проходи. Юсуф кивнул, снимая куртку. — Спасибо. Вот пришёл проведать тебя. Как поживаешь? — Неплохо. — Насух похлопал его по плечу. — Пока Фирузе накрывает стол, пойдем ко мне в кабинет. Нужно поговорить. Они поднялись на второй этаж. Насух опустился в своё кожаное кресло, Юсуф занял стул напротив. Несколько мгновений в комнате царило молчание, нарушаемое лишь тиканьем старинных часов на стене. Каждый из них ждал, кто заговорит первым. — Насух, я… я очень рад, что ты наконец вернулся. Ты прости меня за те мои слова, что я наговорил в тюрьме. — Это ты меня прости. — поспешил ответить Насух, откидываясь на спинку кресла. — Я проживал не лучшие дни. Совсем не ведал, что говорю. Юсуф кивнул. Он знал, что Насух не привык бросатся словами, которые имеют огромный вес и это признание многого стоило для него. Юсуф глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Тот инцидент с крупной суммой денег…я не знал что мне думать. Я смотрел на тебя, человека, которого знаю с детства и не узнавал. Теперь всё встало на свои места. — Юсуф чуть подался вперёд. — Значит, вот оно в чём дело было! Почему ты не сказал мне, что просто хотел повидаться с Азизе? Может я помог бы чем! Или ты знал о намерениях того подонка? Насух покачал головой. — Не знал, конечно. — вздохнул он, подумав о том, что если бы знал, то ещё в тюрьме переломал бы Эрхану все руки и ноги. — Нельзя было говорить. Я не мог допустить, чтобы что-то пошло не так. — Оказывается очень вовремя. — хмыкнул Юсуф. — Надеюсь того подонка и его сообщника надолго посадят. В глазах Насуха блеснул холодный огонь. — Обоим придётся несладко, уж поверь мне. По возвращению в камеру, Эрхан столкнулся с бойкотом. Даже его жалкие оправдания, что это было дело чести не исправили его репутацию, которую он сам подгадил. В местах не столь отдалённых трогать семью других сокамерников считалось табу. Возможно, это сработало, если бы Насух НЕ ЗАПРЕТИЛ ему приближаться к его семье и особенно к Азизе, а то и сам хотел бы расправы. Но в противном случае это расценилось «не по понятиям». Ещё по своему возвращению в камеру Насух наблюдал как тот, потеряв свой мнимый авторитет, стал объектом издёвок, тумаков и плевков…если не хуже. Но дальнейшая судьба Эрхана его более не интересовала, лишь бы к его близким больше никогда не приближался. Взгляд Насуха был устремлён куда-то в пустоту, которую не смогли заполнить ни возвращение домой, ни оправдательный приговор. — Эй, дружище, у меня душа за тебя болит. А как помочь не знаю. — произнёс Юсуф. Насух горько улыбнулся. — Я и сам не знаю чем помочь себе. — Знаешь, я не лучший советчик в таких делах. — признался Юсуф с грустной усмешкой. — Что я могу советовать, когда сам неудачлив в любви. Скажу забудь, да как такое забудешь. — он помолчал, подбирая слова, а затем осторожно добавил. — Но может быть тебе поговорить с ней? Насух резко передёрнул плечами. Его лицо исказилось, в глазах мелькнула колючая, болезненная искра. — Что ж его говорить…я и так много говорил. Видимо, толку с этого не было и нет. — отрезал он. Насух резко встал с кресла и подошёл к окну, поворачиваясь к Юсуфу спиной. Его широкие плечи теперь казались непосильно тяжелыми. — У меня больше нет слов. Прошу, давай оставим это. — Как скажешь. — тихо ответил Юсуф. — Пойдём лучше к столу. Да и Хазар, наверное, уже заждался. Насух не обернулся, лишь коротко кивнул, глядя на заснеженный двор, где бледное солнце пыталось согреть остывшую землю.       В последнее время сон к Насуху приходил не сразу, а сквозь тяжёлую пелену усталости. Сейчас Насух провалился в него внезапно, не успев даже понять, где заканчивается явь и начинается сон. Задний двор особняка, который когда-то был укрыт пышным цветом и в котором до сих пор расли некоторые деревья, посаженные ещё его отцом, теперь был мёртв. Повсюду валялись кучи прелой листвы, трава просочилась сквозь каменную плитку и поднялась выше колена, кустарники одичали и переплелись в колючие заросли. Забор покосился, кое-где обвалился. Массивные железные замки на воротах и дверях особняка стали ржавыми и хлипкими. Казалось одно неосторожное прикосновение и они рассыпятся. Насух поднялся по каменной лестнице в дом. Собственные ноги отчего-то не слушались, каждое движение давалось с трудом, будто тело было налито свинцом. Он пытался ускориться, но не мог. Ступени казались слишком высокими и многочисленными для его неповоротливого тела. Как он мальчишкой взмывал вверх по лестнице, перескакивая одну, а то и две ступени сразу? Теперь же каждый подъём отдавал болью в коленях, а дыхание сбивалось после нескольких шагов. Войдя внутрь, в нос ударил затхлый запах пустого дома, в котором давно не открывали окон. Так пахло в особняке, когда их семья уезжала на лето. Однако, сейчас этот запах был въевшимся, многолетним, будто дом стоял заброшенным десятилетиями. Стол в гостиной, где обычно вся семья собиралась за трапезой, был весь в толстых слоях пыли. Сколько она тут копилась… Насух раздвинул шторы и ворох пыли тут же разлетелся по комнате. За мутным окном едва проглядывалось солнце, которое словно не хотело согревать своими лучами этот дом, обходя его стороной. Вокруг было слишком тихо. Обычно в особняке слышались голоса прислуги, тиканье часов в гостинной, звон посуды, шаги, разговоры и смех сыновей. Насух мельком заглянул в большое зеркало в коридоре и то, что он увидел, заставило его замереть. Из зеркала на него смотрел старик. Глубокие морщины изрезали лицо, седина полностью выбелила немногочисленные волосы, плечи ссутулились, а потухший взгляд не принадлежал тому Насуху, которым он себя помнил. В сознании неумолимо расползлась внезапная, но до жути ясная мысль — его сыновья разъехались, оставили своего угрюмого старика, а он остался один на этих руинах доживать свой век. Душа отказывалась принять происходящее. Ему неудержимо захотелось отмотать время назад и догнать безвозвратно ушедшие годы. Насух зажмурился и в голове вспыхнула новая мысль, от которой перехватило дыхание. Азизе! Как давно он её не видел? Сколько лет прошло? Пять? Десять? Двадцать? Он не мог вспомнить, когда видел её в последний раз. Они так и расстались в ссоре? Время во сне текло иначе, скомкалось в один невесомый миг. Насуху вдруг подумалось, что он даже не увидел какой стала Азизе. Как ни силился, не мог вспомнить её лица. Наверное даже в таком возрасте она была красивой. В голове мелькнуло удушающее осознание — её давно не было в живых. Как же это…когда-то всё, чего он желал, так это чтобы перед тем как Всевышний забрал его душу, ему посчастливилось увидеть Азизе в последний раз. Если её нет на этом свете, то почему его сердце по прежнему бьётся? Почему не остановилось с её последним вздохом?       Насух кинулся во сне, будто его выдернули из воды. Сердце рухнуло куда-то в пятки, майка прилипла к спине от холодного пота. Он сел на кровати, хватая ртом воздух и несколько секунд не мог понять, где находится. Вокруг по прежнему тихо, но теперь слышно было тиканье часов, шорох веток об стекло и свист ветра за окном. Насух медленно выдохнул. Провёл ладонью по лицу, стирая остатки сна и вдруг почувствовал под пальцами что-то. Он опустил взгляд и заметил, что из-под подушки выглядывает край шёлковой ткани. Он неуверенно, почти боясь, потянул его на себя. Это была ночнушка Азизе, которая всегда так изящно струилась по её изгибам. Сколько бы времени ни прошло, сколько бы они ни проводили его вместе, Насух по прежнему не мог не поглазеть на красоту этой женщины. Он поднёс вещицу к лицу, вдохнул полной грудью и время на мгновение остановилось. Снова тот самый чарующий аромат чего-то неуловимо сладкого, что принадлежал только ей. Он закрыл глаза и ему почудилось, что он чувствует тепло её кожи под своими пальцами, мягкость её волос и почти слышал её голос. Сжав светлую ткань в своих руках ему подумалось, что вот бы хоть на миг увидеть её сияющее улыбкой лицо, снова хотя бы раз утонуть в глазах. Хотя бы на мгновение ощутить в своих руках и услышать голос.       Решив привести себя в порядок, Насух открыл шкаф в поисках свежей рубашки. Вторая половина шкафа, где раньше находились вещи Азизе, пустовала. Видимо она всё забрала или Хазар распорядился убрать, чтобы не бередило рану. Насух не знал и не хотел спрашивать. Но когда он потянулся за своей рубашкой, из пустой половины шкафа в лицо ему ударил едва уловимый знакомый аромат. Это был запах мыла, которое Азизе, кажется понапривозила с собой из Карса и хранила его в своей половине шкафа возле одежды. Насух медленно выдохнул и принялся одеваться. Через полчаса он свежевыбритый стоял перед зеркалом в ванной. Впервые за многие дни он нормально, а не наспех побрился. Глядя на своё отражение, он вдруг вспомнил как раньше, стоило ему побриться, Азизе подходила к нему сзади, обнимала за плечи и заглядывая в зеркало, приговаривала, что он помолодел лет на десять. Затем она звонко целовала его в обе щеки, а если успевала накраситься, то легонько касалась его щеки своей, чтобы не размазать свою помаду. В такие моменты в душе Насуха расцветало такое тепло, что сопровождало его ещё весь день.             

***

Бледный свет зимнего утра медленно растекался по стенам особняка Шадоглу. За покрытыми изморозью окнами двор утонул в сизом мареве, а над замёрзшей землёй ещё стелился густой туман, принесённый ночным холодом с равнин Мардина. Хазар торопливо спустился вниз, перепрыгивая через две ступеньки и на ходу застёгивая свой пиджак. Он и сам не понимал от чего так спешил. Видимо детская привычка всё ещё подгоняла его. Отец терпеть не мог когда опаздывали к столу. Сколько раз Джихан выслушивал от отца, что «мужчина, который не способен вовремя сесть за стол собственной семьи, никогда не сможет держать в руках порядок» и прочие нравоучения. На что братец закатывал глаза, раздражённо отодвигал стул и что-то бурчал себе под нос. Хазар машинально посмотрел на большие настенные часы в резном футляре и нахмурился — отец опаздывал к завтраку уже почти на сорок минут! Тепло медленно покидало заботливо расставленный на столе завтрак. В медных сковородках стыли менемен с томатами и перцем, жареные суджукипокрылись тонкой плёнкой жира, сыр начинал подсыхать по краям. В маленьких пиалах поблёскивали оливки и маслины, рядом лежали ломтики белого сыра, каймак, мёд, густое абрикосовое варенье. На деревянной доске ещё пахли теплом свежие симиты и мягкие лепёшки. Над стаканами в серебряных подстаканниках всё ещё вился слабый пар от чая. Хазар, чей желудок после долгих месяцев собственной стряпни и бесконечных дорог сдался и он потянулся к лепёшке, обмакнув кусочек в желток, с наслаждением принялся есть. Наконец наверху послышались неторопливые тяжёлые шаги. Хазар невольно поднял голову. Отец медленно спускался по лестнице. На нём был тёмный домашний жилет поверх слегка помятой рубашки, будто он спал прямо в ней. Хотя прежде отец никогда не позволил бы себе выйти к столу в таком виде. А им с Джиханом и подавно влетало, когда они принимались хватать еду со стола, не переодев уличную одежду и не помыв руки. — Доброе утро, папа. — Доброе, сынок. — кивнул отец и после того как они обменялись пожеланиями приятного аппетита, сел на своё место во главе стола. Хазар исподлобья наблюдал за отцом, продолжая есть. Тот медленно разломил кусок хлеба, взял вилку, сделал несколько механических движений. Повисла странная тишина. Раньше отец читал газеты, что-то подчеркивал там, ругался на политиков. Его голос разносился по коридорам раньше утреннего азана. А ещё погодя требовал подать кофе определённой температуры. И бывало бедняжке Ханифе влетало, когда кофе перед отцом оказывалось слишком горячим. Теперь же перед ним уже больше часа лежала неразвёрнутая газета. Чай давно остыл, покрывшись тонкой плёнкой. От чашки больше не поднимался пар, но отец даже не прикоснулся к ней. Он сидел неподвижно, глядя куда-то мимо окна, за которым медленно кружил редкий снег. Хазар опустил взгляд в тарелку, задумчиво провёл вилкой по остаткам менемена и почувствовал, как в голове вдруг родилась одна мысль. — Пап… — чуть прокашлявшись, начал он негромко. Отец медленно перевёл на него взгляд, будто возвращаясь откуда-то очень издалека. — Мерсинские перекупщики прислали новые контракты по винограду. Они сбивают цену почти вполовину, представляешь! Ссылаются на нестабильность поставок и… — Хазар ненадолго замялся. — пользуются тем, что тебя не было. На лице отца ничего не дрогнуло, но Хазар всё равно узрел, как едва заметно напряглась его челюсть. Вот оно! — Я пытался поговорить с ними. — Хазар отвёл взгляд к окну, будто ему и вправду было неловко это признавать. — Но они меня особо слушать не хотят. Что мне делать? У Хазара были некоторые сображения что можно предпринять. Но он не спешил делиться ними с отцом. Раньше Хазар изо всех сил старался показать, что достоин быть правой рукой своего отца. Он с отличием окончил университет, разбирался в делах фирмы, осторожно вникал в хозяйственную работу, логистику, контракты, поставки. Не лез туда, где отец должен был принимать решения сам. Не спорил лишний раз и не пытался казаться умнее. Хазар не считал, что обрёл и половину того опыта, что есть у отца, но по-настоящему гордился тем, что ему всё-таки удавалось. Хазар замолчал и выжидающе посмотрел на отца. Он уже отсчитывал секунды до того, как тот взорвётся и начнёт ругаться что «эти портовские крысы, решившие поживиться чужой бедой, совсем обнаглели». Наверняка вспомнит поимённо половину их отцов и дедов, припомнит кому когда помогал, а кто теперь решил кусать руку, благодаря которой выбился в люди. Хазар даже почти видел, как отец начнёт вспоминать старые связи в Мерсине, прикидывать через кого лучше надавить, кому позвонить, с кем встретиться лично. Возможно, сам поедет разговаривать, потому что «такие вещи мужчина должен решать лицом к лицу». Но секунды шли и ничего не происходило. Отец лишь медленно отвёл взгляд от окна и тяжело вздохнул. Так устало, будто речь шла не о деле семьи, а о чём-то бесконечно далёком и ненужном. — Поступай как посчитаешь нужным, сынок. Хазар даже не сразу понял, что отец замолчал. Он ошеломлённо застыл, чувствуя как внутри что-то болезненно провалилось вниз. Конечно, отец доверял ему, но ещё чаще он негодовал, когда принимались какие-нибудь решения без него. В отличие от Джихана, Хазар давно просёк одну простую вещь. Отец просто хочет быть нужным и важным, хочет защитить их от ошибок, убедиться что его опыт, его тяжёлый характер, его вечная требовательность имеют смысл. И в другое время Хазар был бы на седьмом небе от счастья, услышать эти слова…да даже все его ворчания и упрёки с радостью слушал бы хоть целый день. Но сейчас в груди вспыхнуло раздражение. Ну не могла же одна женщина одним скверным поступком разрушить несгибаемую волю отца и его авторитет, который строился десятилетиями! — Папа… — Хазар нахмурился, невольно повышая голос. — Что это с тобой такое? Ты слышал вообще что я сказал? Да раньше ты бы уже весь Мерсин на уши поднял! — он подался вперёд, опираясь ладонью о стол. — Смотри, ты ведь дома, папа. Всё закончилось наконец. Праведный гнев расползался по груди болезненным жаром. Отец несколько секунд молчал, будто слова долетали до него сквозь толщу воды. — Закончилось… — тихо повторил он. Да только облегчения в этом слове не было. Только глубокая горечь. Такая, что Хазару вдруг стало страшно. Он тяжело выдохнул и медленно опустился обратно на стул. — Папа, нельзя же так. Это не ты, а та женщина должна сидеть взаперти и стыдится даже собственной тени! — отец едва заметно напрягся. Но Хазара уже несло дальше. Он говорил горячо, пытаясь нащупать хоть какие-то слова, которые встряхнут отца и заставят опомнится. — Смотри, наше имя не запятнано. Я не убийца и ты поступил по чести. Когда должен был спросить с этой женщины за всё, за все эти унижения, которым она подвергла нашу семью, ты не причинил ей вреда и сейчас не спрашиваешь с неё. Отец поднял голову и впервые за всё утро Хазар увидел как в его глазах вспыхнуло что-то живое, тяжёлое и опасное. Как в детстве, тот самый взгляд, от которого в доме мгновенно стихали разговоры и даже другие уважаемые аги начинали подбирать слова осторожнее. — Что же ты предлагаешь? И ты скажешь мне расквитаться с ней? — в его голосе сквозило явное недовольство. Наверное ему порядком надоело, что его считают способным убить человека и считают это единственно правильным выходом. Несмотря на то, что отец был верен обычаям, видимо, с таким исходом не мог мириться. Раздражение внутри всё ещё тлело, вспышка гнева перегорела, оставив после себя только усталость и щемящее чувство беспомощности. Хазар выдохнул и заговорил уже спокойнее. — Тебе лучше знать как поступить. Но я не хочу чтобы из-за неё ты ещё и убийцей стал. Пусть убирается отсюда с Богом да и дело с концом! — он попытался улыбнуться и ободряюще произнёс. — А мы непременно всё соберём. Всё наладится, вот увидишь. — и тут ему в голову неожиданно пришла другая мысль. Хазар чуть усмехнулся краем губ и осторожно добавил. — В конце-концов тебе вообще-то ещё нужно внуков дождаться. Что-то подсказывало Хазару, что в другое время этих слов хватило бы, чтобы отец мгновенно оживился. Последние несколько лет отец только и говорил о продолжении рода. Ворчал, что дом слишком затих, что в этих стенах должны бегать дети. Наверняка раньше, отец уже прищурился бы подозрительно и начал бы расспрашивать к чему он это сказал. Но ничего этого не произошло. Отец так и сидел неподвижно, даже поник ещё сильнее. Так, словно Хазар случайно задел внутри него что-то особенно болезненное. Его взгляд потускнел, снова уходя куда-то мимо комнаты. Свет зимнего утра побледнел ещё сильнее, ложась на лицо отца серыми тенями. В этом свете отец показался Хазару неожиданно старым. Хазар почувствовал, как внутри болезненно сжалось сердце. — Внуков…да. — кивнул головой отец. Хазар почувствовал, как внутри снова поднимается тяжёлое беспокойство. Сначала ему казалось, что отец просто заново осваивался в доме после тюрьмы. Но дни шли, а странностей становилось всё больше. Раньше отец почти всё время проводил у себя в кабинете. Теперь же кабинет пустовал часами, а отец всё чаще сидел в гостиной. Сначала Хазар не придал этому значения, пока не заметил как отец даже часть бумаг перенёс вниз. А ещё, когда выпадало свободное от работы время, отец вообще ничего не делал. Просто сидел и подолгу смотрел в окно. Иногда Хазар проходил мимо гостиной и видел одну и ту же картину, когда тот сидит в кресле, перед ним давно остывший чай, а взгляд отца устремлён куда-то за ворота особняка, туда, где зимний ветер шевелил голые ветви деревьев. Словно он чего-то ждал…точнее кого-то. Или как когда отец вернулся домой позже обычного. В коридоре было полутемно, только старинная лампа у лестницы разливала по каменному полу тёплый янтарный свет. Хазар как раз спускался вниз и машинально остановился наверху лестницы, заметив отца. Тот медленно вошёл, снял пальто и вдруг замер. Его взгляд почти незаметно скользнул по прихожей, по обуви у двери и верхней одежде на вешалке. Тогда Хазар ещё не понял, но потом начал замечать это постоянно. Каждый раз, возвращаясь домой, отец первым делом осматривал прихожую. Иногда это длилось всего секунду, почти неуловимо. Человек со стороны вообще ничего бы не заметил. Но Хазар слишком хорошо знал отца. Это заставило его понять одну ужасную вещь. Отец был раздавлен предательством Азизе. Но несмотря на это, он ждал её возвращения. Как бы Хазар ни старался, но ему так и не удалось прогнать мысль, что причиной такого терпения отца и всего этого состояния была любовь. Вот же, отец…нашёл к кому прикипеть! И всё же Хазару было безумно жаль его неудачу поздней любви, жаль той нелепой надежды, за которую отец, кажется, уцепился слишком поздно и которая была обречена с самого начала. Будто бы эта женщина могла принести в их дом что-то, кроме бед! Хазар по прежнему считает, что отец сделал величайшую ошибку затеяв эту женитьбу. Этот брак стоил им слишком дорого, особенно отцу.       Дорога к загородной усадьбе тянулась через голые фруктовые сады, погружённые в сероватую дымку раннего дня. Машину слегка покачивало на старом посёлке и Хазар машинально сбавил скорость ещё задолго до поворота к поместью, желая оттянуть момент встречи с тем, что осталось от этого места. Они с дядей Юсуфом должны были встретиться здесь, чтобы проверить крытые амбары, посмотреть, как переживает зиму зерно, обсудить закупку удобрений к весне. Но как только за деревьями показались остатки усадьбы, все мысли о делах исчезли. Хазар остановил машину и долго не выходил. Это место всегда казалось Хазару особенным. Теперь от него остались обугленные стены да чудом удержавшаяся часть крыши. Всё остальное давно расчистили: рабочие вывезли обгоревшие балки, почерневшую мебель и остальное то, что уже невозможно было спасти. Земля вокруг и стены были покрыты тёмными пятнами копоти. Хазар вышел из машины и застыл, глядя на руины. Серое зимнее небо низко нависало над разрушенной усадьбой. Ледяной ветер гулял сквозь пустые оконные проёмы. Хорошо что ещё никто не пострадал! Однако, восстановлением поместья никто не занимался…если отец вовсе захочет этим заниматься. Хазар давно заметил, что отец от чего-то недолюбливает это место. Даже раньше приезжал сюда как можно реже. Может из-за того давнего пожара в пристройке, где говорят, погибло много рабочих и отец посчитав это дурным предзнаменовением, теперь обходил это место стороной. Хотя земли вокруг были хорошими, плодородными, а сама усадьба когда-то считалась одной из лучших в округе.       А вот Хазар с детства любил это место всей душой. Он неспешно прошёлся вдоль выстроишихся в ряд боярышников и невольно улыбнулся краем губ, вспомнив, как в детстве они с братом на заднем дворе строили шалаш из веток. Раз они затащили туда украденный старый ковёр. Тогда им казалось, что это прямо настоящий дом. Они так старались, словно возводили дворец султана. А внутри они припрятали ягоды, орехи и лепёшки. Потом сидели там до темноты, рассказывая друг другу страшные истории. И почему-то особенно ярко Хазар вспомнил беседку. Прохладную даже в июльский зной, с крышей, почти полностью скрытой виноградными лозами. Летом гроздья свисали так низко, что они с Джиханом тайком срывали ещё недозревшие ягоды и морщились от кислоты, но всё равно ели до тех пор, пока у них не разболятся животы.       Мама же часто сидела на веранде, пока отец возился с боярышниками (отчего-то из всех деревьев в саду отец особенно дорожил именно ними. Сам поливал их, следил чтобы работники вовремя срезали сухие ветви и лично проверял как их белили весной. После одного особенно засушливого лета пару деревьев у дороги засохло и они с отцом вдвоём собственноручно посадили новые саженцы). Отсюда был виден почти весь двор, сад, дальние поля. Так мама попивая свой любимый чай из липы, наблюдала за вечно непоседливым Джиханом, который вечно то падал с низкой ограды, то носился за кузнечиками в траве, то пытался залезть на старую шелковицу и обязательно срывался вниз с воплями на весь двор (правда с возрастом перестал вопить, потому что отец из разу в раз призывал его быть мужчиной и не верещать на всю округу).       Однажды, став постарше, Джихан залез на дикое фисташковое дерево, что росло неподалёку дома дяди Юсуфа и втихую просидел там полдня. Видите ли ему стало интересно как скоро его найдут и найдут ли его вообще. Хазар тогда чуть с ума не сошёл от страха, пока искал его. Гулять-то они уходили вместе и он отвечал за братишку головой. Когда братца, едва ли не всей округой нашли, отец так разозлился, что отходил брата пару раз ремнём и запер в комнате. Мама, конечно, потом всё равно тайком дала Джихану пахлаву, пока тот сидел наказанный и надутый в своей комнате.       Хазара вдруг снова захлестнула странная, необьяснимая тоска. Как и в детстве, хотелось остаться здесь подольше. Как бывает с запахом, который внезапно кажется родным, хотя ты не можешь вспомнить почему. Он всегда уезжал отсюда каким-то опустошенным, с тяжелым сердцем и непроходящим чувством, что он оставил какую-то важную часть самого себя. И сейчас, стоя среди зимней тишины Хазар снова особенно остро ощутил это. Будто сама земля под ногами пыталась рассказать ему что-то, чего он пока не способен понять.       Хазар стоял у беседки, задумчиво всматривался в дальние холмы, когда тишину прорезал знакомый скрип калитки. Во двор вошёл дядя Юсуф. На нём была всё та же тёмно-коричневая куртка, которую он носил ещё лет пять назад. Что сделаешь, таков он дядя Юсуф — как облюбует какую-то вещь, так будет носить, пока та не придёт в негодное состояние. В левой руке он держал старый металлический термос, с которым он, кажется, не расставался половину жизни. Дядя Юсуф сразу заметил его и чуть подняв ладонь в приветствии, направился к нему. — Здравствуй, дядя Юсуф. Как ты? — Я в порядке, сынок. — они крепко пожали друг другу руки. Юсуф внимательно всмотрелся в его лицо и почти сразу нахмурился. — Что это? Ты сам не свой. — сказал он спокойно. — Случилось что? Хазар машинально отвёл взгляд в сторону сгоревшей усадьбы. — А, да ничего. Просто задумался. Дядя Юсуф только хмыкнул себе под нос, а потом молча прошёл к беседке. Он присел на деревянную лавку под переплетением голых лоз и похлопал ладонью рядом с собой. — Подойди сюда, сынок. Хазар расположился рядом. Ветер тихо шевелил сухие ветви над их головами. За усадьбой расстилались огромные, бледные поля Мидьята. — Думаешь, я не вижу, что у тебя душа не на месте? — дядя Юсуф чуть усмехнулся уголком губ и добавил. — Ты ведь вырос у меня под носом считай. Он открутил крышку термоса и в холодный воздух сразу выплыл горьковатый травяной аромат с лёгкой лимонной нотой. Юсуф будто между делом проворчал. — Я подумал, ты тут совсем замёрз, пока меня ждал. Он налил чай в металлическую крышку термоса и пододвинул её Хазару. Тот осторожно взял любезно протянутый чай, чувствуя как горячий металл крышки сразу обжигает озябшие пальцы. Пар поднялся к лицу и запах горной железницы мгновенно смешался с холодным воздухом. — Отец…его состояние беспокоит меня. — с горечью вздохнул Хазар и раздражённо качнул головой. — Он почти ни с кем не говорит, не ест нормально и в люди почти не выходит. И всё из-за этой женщины! Разве какая-то подлая женщина стоит того, чтобы отец так пренебрегал собой?! — его голос вдруг дрогнул и Хазар провёл ладонью по лицу. — Даже после смерти мамы он не был таким, понимаешь, дядя Юсуф?! И ведь правда, после смерти матери отец стал жёстче, холоднее, тяжелее характером. Однако, даже тогда Хазар не замечал в нём этой страшной пустоты. Глядя на отца, не возникало ощущения, словно он медленно гаснет. Дядя Юсуф повернул к нему голову и взгляд у него вдруг стал удивительно мягким. — Хазар, не гневайся на отца. — Как же не гневаться? Он же в могилу себя сведёт! Юсуф внимательно посмотрел на него и в его понимающем взоре задребезжала печаль. — А ты вспомни себя. Вспомни как горевал по Дильшах и как тебя расстраивало, что отец требует с тебя прийти в себя и жить так, будто ни в чём не бывало. Разве забыл? — Хазар замолчал и отвёл взор. Чем дольше он молчал, тем тяжелее становилось внутри. Он вдруг начал понимать, к чему клонит Юсуф. — Дильшах…она, в отличие от Азизе, погибла и это стараниями Азизе и ее сына! — сквозь зубы процедил Хазар. Ему стало тяжело удерживать внимательный взгляд дяди Юсуфа на себе и он отвернулся к величественным холмам на горизонте. Холодный ветер скользнул по лицу, но не смог остудить разъедающую боль, что снова взвилась из глубин души. — Дильшах была самым чистым созданием, которое я когда-либо знал. Она и мухи не обидела бы. К тому же, я виновен в том что не защитил её, теперь и Миран остался без матери. — Хазар, до этого ссутулившийся с крышкой термоса в руках, резко поднял голову. — А отец? Я не вижу причины горевать по той, которая этого не достойна, кто хитростью проникла в его разум и предала. За чем тут тосковать? По иллюзии, которую создала эта женщина? Юсуф покачал головой и лишь тяжело вздохнул. Хазар вдруг заметил невысокую статуру, проходящую мимо ворот усадьбы. Он невольно улыбнулся краешком губ. Даже на таком расстоянии в этом человеке нетрудно было узнать кузнеца Селима, который жил неподалёку от дяди Юсуфа. За десятки лет походка Селима почти не изменилась. Он всё так же слегка переваливался с ноги на ногу, будто утка, неспешно пересекающая двор. В детстве это неизменно забавляло Хазара и Джихана. Они даже пытались подражать ему, пока мама не отчитывала их за насмешки над старшим. Почти все решётки, калитки и замки в домах Шадоглу, а также подковы для лошадей были сделаны руками старого кузнеца. Время словно обошло этого человека стороной. Только волосы из тёмных превратились в густые серебристые кудри, небрежно выбивавшиеся из-под старой шапки.       Заметив его с дядей Юсуфом у беседки, Селим слегка замедлил шаг. Обычно он всегда был рад перекинуться парой слов, спросить про урожай, поворчать на погоду, рассказать последние деревенские новости. Но сейчас лишь нервно кивнул издалека и явно собирался пройти мимо. — Здравствуй, Селим! — громко окликнул его дядя Юсуф. Кузнец нехотя, даже как будто обречённо остановился. Он переглянулся с дорогой впереди, прикидывая, нельзя ли всё-таки сбежать от разговора. Но потом всё же повернулся. Дядя Юсуф поднялся со скамьи и направился к воротам. Хазар последовал за ним. Холодный ветер сразу ударил в лицо, принеся запах далёкого дыма из деревенских печей. Подойдя ближе, Хазар заметил, что смуглое лицо кузнеца выглядит осунувшимся и глубокие тени залегли под глазами. Даже его обычно живые глаза казались потухшими. — Селим-бей! — приветливо кивнул Хазар. — Как поживаешь? Старик натянуто улыбнулся. — Слава Всевышнему, сынок. Живу неплохо. Дядя Юсуф внимательно посмотрел на кузнеца и неожиданно спросил. — А твоя матушка как? Улыбка Селима мгновенно исчезла, плечи заметно опустились. Он несколько секунд молчал, а потом тяжело вздохнул. — Плоха совсем. — Пусть Аллах дарует ей исцеление! — Селим благодарно склонил голову и дядя Юсуф как бы невзначай спросил. — Ты разве не купил лекарства, разве не отвёз её к врачу? От Хазара не ускользнуло как Селим немного напрягся. — Возил и лекарства кое-какие по мелочи купил, но с остальными возникли сложности. — Мне показалось, я видел тебя недавно возле дома Шадоглу. — объяснил дядя Юсуф. — Неужто твоя проблема не решилась? Широкие плечи Селима вдруг стали меньше, он нервно улыбнулся. — Аге и без меня забот хватает. Я же не попрошайка какой-нибудь! Хазар переглянулся с дядей Юсуфом. Нередко ага был кормильцем для десятков семей батраков. В их краях статус землевладельца определялся не только количеством цифр на банковском счету и количеством удачных сделок, но и тем, сколько людей кормятся с его руки. Вдобавок щедрость аги значила, что дела того идут хорошо и Аллах благословляет его, а значит за ним стоит идти. За то, что рабочие отдавали ему свою преданность и труд, он гарантировал им выживание и свою защиту. В этих краях люди, особенно такие как Селим, которые всю жизнь честно работают, не приходят к воротам богатого дома с просьбой, не стоят с протянутой рукой и не рассказывают о своих бедах. Такие люди предпочитают скорее продать последнее имущество, чем признаться, что нуждаются в помощи. Поэтому существовал старый негласный порядок, при котором никто не терял достоинства. Хазар невольно вспомнил, как это делал отец. Когда кто-нибудь из работников появлялся во дворе под предлогом какого-нибудь пустяка будь то передать документы или посоветоваться касаемо хозяйства, причина визита на самом деле была совсем другая. Тогда отец велел позвать человека в кабинет и подать чай. Так простой работяга, верой и правдой служащий их семье, становился гостем их дома. Разговор переходил на урожай, детей и прочее. И только потом отец между делом упоминал беду пришедшего. После чего мог помочь трудяге как бы в долг, чтобы тот выполнил какую-то работу наперёд. Тогда человек уходил с высоко поднятой головой. Теперь отец не уделял должного внимания людям, отчего те теперь если не косо на него смотрят и шепчутся о всяком, так жалобно опускают взор при упоминании о нём. А ведь люди по-прежнему наверняка приходили к их воротам, пересекались с отцом в городе. Но гордость не позволяла им навязываться.       Хазар решил во что бы то ни стало встать во главе дел, как полагается и справлятся с обязанностями на равне с отцом, даже лучше! По крайней мере постараться. Не сидеть же сложа руки. День за днём он принимал и помогал всем, даже тем, кому отказывал отец. У некоторых было такое сложное положение, что Хазар ума приложить не мог, как отец до сих пор оставался беспристрастен. Он раздавал долги, оплачивал лечение, выделял зерно и деньги на ремонт домов. Однако, эта кипучая деятельность не пришлась Юсуфу по душе. В попытках спасти репутацию семьи он пытался заменить Насуха и тем самым, сам того не замечая, подчеркнул, что дом Шадоглу обезглавлен и «старый лев» сломлен проказнями женщины.       Люди в Мидьяте искренне любили Хазара. Они помнили его ребенком, уважали за честность и ту мягкую доброту, которую растерял Насух. Но в этом и крылась ловушка. Пока Насух был жив, Хазар оставался для всех лишь «сыном хозяина». За его спиной всегда стояла тень отца. Желая разбудить жизнь в особняке, Хазар начал раздавать помощь направо и налево. Авторитет семьи, ковавшийся десятилетиями, начал осыпаться, как сухая листва. Нахлебники и хитрецы, которых Насух за версту чуял, узрели лёгкую добычу. Они начали пользоваться мягкосердечием молодого господина, придумывая небылицы о своих несчастьях. А настоящие работяги, которые десятилетиями горбатился на полях Шадоглу, начали обижаться. Теперь, когда помощь давалась слишком легко, она перестала быть ценностью. В глазах добропорядочных рабочих Хазар выглядел наивным барчуком, который разбазаривает наследство предков, не понимая истинной цены труда. Понятно, что Хазар хотел как лучше. Ему предстоит ещё многому научится. Но людям нужна твёрдая рука, чтобы держать их в узде. Насух ведь и скупым никогда не был. Он знал каждого своего человека, знал, кто из рабочих склонен к выпивке, а кто честно делится последним куском с соседом. Насух мог отказать в деньгах на свадьбу сыну рабочего, если знал, что парень лентяй. Такого человека он заставлял сначала отработать сезон в поле, прежде чем выдать хоть куруш. И это работало! Это заставляло людей расти, воспитывало в них достоинство. Хазар же превращал особняк в благотворительный фонд, теряя ту нить, которая связывала господина и его народ узами взаимного уважения и испытания. Хазар сидел в своей комнате, погруженный в тяжелые думы. Он провёл рукой по лицу, вспоминая недавний вечер. Дядя Юсуф повёл его в одно из тех неприметных заведений, куда стекались деревенские мужчины после долгого дня. Они встали у окна, полускрытым плотными шторами, откуда открывался вид на центральный стол. За столом сидел Исмаил. Тот самый Исмаил, который пару дней назад стоял на пороге особняка Шадоглу, согнувшись в три погибели, с глазами, полными слёз и рассказывал душераздирающую историю о несчастной дочери, влюбившейся в парня из приличной семьи и о необходимости приданого, чтобы не опозориться перед родней жениха. Хазар, тронутый его горем, дал ему тогда денег, даже больше, чем тот просил. Теперь же Исмаил сидел во главе стола, гордо возвышаясь над шумной компанией. Перед ним громоздилась гора закусок, дымили дорогие сигареты и стояли бутылки с алкоголем. В руках он держал карты, раздавая их с показной лихостью. Развалившись на стуле, Исмаил самодовольно хвастался как «развёл молодого бея на бабки, как-то дитя» и как «старик Насух бы его в шею вытолкал, не дав ни лиры, а Хазар уши развесил». Громкий смех прокатился по залу и вместе с сигаретным дымом выкатился в открытое окно. В тот миг Хазару захотелось провалиться сквозь землю. Стыд обжёг его щеки. Хотелось зайти туда, схватить Исмаила за воротник и хорошенько встряхнуть. Но дядя Юсуф, словно предвидя его порыв, крепко сжал его предплечье. Хазар не знал что Исмаил повадился играть в карты во всех заведениях Мидьята, куда его ещё пускают. В то время как отец запретил давать ему даже лиру в долг и распорядился не брать его на работу, пока тот не возьмется за ум.       Тяжёлые сумерки сгущались над особняком Шадоглу, заполняя углы просторной спальни Хазара густыми, почти осязаемыми тенями. Он сидел на краю кровати, ссутулившись и уперев локти в колени. В груди ворочалось горькое, удушливое чувство собственного бессилия. Он чувствовал себя абсолютным неудачником. Всё, за что он брался в последнее время, рассыпалось в прах. В этой давящей тишине единственным спасительным маяком для него оставался недавний телефонный звонок. Хазар прикрыл глаза, мысленно возвращаясь к тихому, прерывистому голосу Зехры. Когда в трубке раздался её робкий шёпот, он сразу понял, как сильно она была взволнована. Она явно торопилась, боясь, что трубку снимет кто-то другой.       Сначала Хазар не хотел грузить её своими проблемами. Но Зехра, обладавшая удивительной чуткостью, мгновенно уловила в его голосе усталость. Тогда он не выдержал и вкратце признался ей, что положение дел в особняке стало ещё запутаннее и тяжелее и что он сам приложил к этому руку, допустив глупые ошибки. Он, преодолевая стыд, поделился, что у него всё валится из рук. В ответ на его минутную слабость Зехра заговорила так тихо и нежно, что у Хазара перехватило дыхание. Она робко, но удивительно твёрдо заверила его, что он замечательный сын своих родителей, которым можно только гордится. И почти задыхаясь от собственного откровения, добавила, что больше всего на свете желает, чтобы у её будущего ребёнка было такое же чистое и золотое сердце, как у него. Хазара тронули её слова настолько, что он замолчал, не в силах вымолвить ни слова. Его затянувшееся молчание, наверное, испугало Зехру. Она смутилась, решив, что зашла слишком далеко и наговорила лишнего и поспешила перевести разговор.       Хазар откинулся на подушки, глядя в тёмный потолок, мысли его унеслись ещё дальше назад в Газиантеп, в те дни, когда его жизнь сделала крутой и неожиданный поворот. После Аданы Хазар решил обосноватся в Газиантепе, занявшись перепродажей подержанных машин. Именно тогда судьба снова свела его со старым армейским товарищем Сердаром. Хазар продал ему свой старый автомобиль и они решили отметить сделку в небольшом заведении. За шумом чужих разговоров и звоном стаканов Сердар сильно захмелел и внезапно раскрыл перед Хазаром свою семейную драму. Его мать буквально обезумела от гнева, узнав, что его младшая сестра Зехра беременна. Мать поставила жестокий ультиматум: либо Зехра избавляется от ребёнка, либо её выгоняют на улицу. Более того, мать внушила Сердару, что это ляжет несмываемым пятном на его собственное имя, разрушив его будущее. Сердар метался как в лихорадке. Он не мог оставить сестру в доме под вечными проклятиями матери, но и не мог выбросить беременную девушку на произвол судьбы. Хазар слушал друга и внутри него всё переворачивалось.       Хазар долго не думал и без колебаний принял решение расписаться с Зехрой. Он уверенно пообещал Сердару, что распишется с Зехрой, заберёт её к себе и защитит. В тот момент Хазар знал лишь то, что девушка осталась одна в самом уязвимом положении. Он не стал выпытывать, кто был отцом ребёнка. Очевидно было лишь то, что ни тот человек, ни его родня не собирались нести ответственность. Позже, когда они уже были вместе, Зехра лишь однажды коротко обронила, что этого человека больше нет на свете, из чего Хазар сделал вывод, что тот погиб. Но он никогда не поднимал эту тему.       Однако, путь к их союзу оказался непростым. Когда Сердар передал сестре предложение Хазара, Зехра неожиданно ответила отказом. Тогда Хазар решил проявить настойчивость. Он лично поехал в их дом в Дерике, чтобы официально просить её руки. Мать Зехры встретила его в штыки. Она пришла в ярость от его визита и Хазар до сих пор помнил, какой неприятной, холодной и жестокой показалась ему эта женщина, готовая сгубить собственную дочь из-за пересудов соседей. И всё же, глядя на решимость Хазара, Зехра согласилась. Он увёз её в свой скромный, тихий домик в Газиантепе. Первую неделю он не торопил события, давая ей возможность просто прийти в себя, привыкнуть к новым стенам и к нему самому. Лишь после этого они тихо расписались. Хазар чувствовал в Зехре хорошего друга. Однако его ранило то, как Зехра вела себя в их новом доме. Ей словно постоянно казалось, что она обязана ежеминутно доказывать, что достойна его милости. Она трудилась на износ: с утра до ночи убирала дом до блеска, готовила сложные обеды, стараясь предугадать любое его желание. А ещё Хазар замечал, как она вздрагивала от каждого резкого звука, панически боясь, что брат передумает, выследит её и причинит вред ей или её нерождённому ребёнку. Хоть они спали в разных комнатах и между ними не было супружеской близости, Хазар старался охранять её покой. В один из вечеров, заметив её очередной испуганный взгляд, он подошёл к ней и твёрдо сказал, что теперь она его жена. И любой, кто посмеет хотя бы косо посмотреть в её сторону или обидеть её, будет иметь дело лично с ним. Ему меньше всего хотелось, чтобы Зехра чувствовала себя вечной должницей, обязанной отрабатывать своё спасение. После того, через что прошла эта девушка, Хазар всем сердцем желал оправдать её надежды на эту новую жизнь. Он панически боялся расстроить её, оберегал от любых лишних волнений и старался лишний раз не тревожить её уединение.       Хазар повернулся на бок, подтянув одеяло. Воспоминания о Зехре и её тёплых словах немного утихомирили бурю в его душе. Хотя Мидьят, когда-то казавшийся домом, всё ещё ощущался западнёй, где каждый его порыв оборачивался новой ошибкой. Его взгляд упал на сумку, которую он ещё до конца не разобрал после приезда. Наверное пора было уже уезжать отсюда. Тем более, что Зехра в последнее время часто чувствовала себя неважно, жаловалась на утреннюю тошноту и постоянную усталость. Хазар чувствовал, что куда нужнее и полезнее будет в Газиантепе рядом с Зехрой. Но перед этим у него было ещё одно небольшое дело.       

***

После суда Азизе осталась в доме Ханифе. Стены этого жилища, лишенные величия особняка Асланбеев, стали свидетелями её большой слабости. Простуда, подхваченная в ту ночь, когда Насух спас её, не отступала. Она словно вцепилась в Азизе, высасывая последние силы. Несколько дней после заседания превратились в сплошной туман из жара и бреда. Горло болело так сильно, что каждый глоток казался пыткой раскаленным свинцом. Она почти не ела, да и дышать порой было трудно. В один из самых тяжелых вечеров Азизе всерьез подумала о том, чтобы вызвать врача. Но вместо этого она, вручив деньги соседке, попросила ту взять кое-какие лекарства, которые обычно помогали ей при простуде.       В этом полузабытьи её терзали не только физические муки, но и горькие мысли о Насухе. До суда она не раз пыталась пробиться к нему на встречу, но он каждый раз отказывал. Видимо не хотел её видеть. А сейчас, в этом пустом доме, у неё и подавно не было сил возвращаться к нему или навязываться. Но постепенно, день за днем, лекарства и продукты, что передала Эсма, давали свои плоды. В одно утро Азизе проснулась и не почувствовала привычного огня в легких. Насморк прошел, голова прояснилась. Она впервые за долгое время смогла глубоко вдохнуть, не заходясь в кашле. Поднявшись наконец сегодня с кровати, Азизе почувствовала легкий голод. Она прошла на маленькую кухню и начала неспешно готовить простую похлёбку. Как вдруг раздался телефонный звонок. Азизе вытерла руки и направилась в гостиную. Она подняла трубку, прижимая её к уху. — Алло? На том конце провода послышался слегка взволнованный голос Султан. — Азизе-ханым? Вы всё ещё в Мидьяте? — В Мидьяте. — Я услышала про Мехмета… да упокоит Аллах его душу. Мне жаль, что с ним так вышло… и спросить не с кого за его утраченную жизнь. — Только с себя спрашивать, что не углядела. — вздохнула Азизе. — А что там с Насухом Шадоглу? — тут же поспешила спросить Султан, явно переходя к истинной цели своего звонка. В её голосе, обычно претенциозном и капризном, сейчас сквозила неприкрытая тревога. — Ничего, его освободили и он вернулся домой. — А Вы? — А я пойду за мужем. На том конце провода повисло ошеломлённое молчание. — Как это? Люди всё ещё не перестают говорить страшное. Добром это не закончится. Султан видимо до конца не поняла, что именно Азизе имела ввиду. Не подумала, что в дом Шадоглу её зовёт не желание взять реванш или страх, а любовь. Но Азизе не видела смысла обьяснять своей невестке, что даже у неё сердце не каменное. Да и не было на это сил. — Я просила тебя не слушать сплетни на базарах. Занимайся детьми. Как они, кстати? Генюль поправилась? Миран не отлынивает от уроков? Элиф хорошо ест? — строго произнесла Азизе и эта привычная властность в её голосе подействовала на Султан отрезвляюще. — Да… да, всё в порядке. Пару дней горчичников, и Генюль побежала в школу. С Элиф сложнее, приходится часами сидеть над ней, пока она домучает ту несчастную тарелку супа. — Дай Аллах им здоровья! — А наш господин Миран, к слову, рано обрадовался, что его милостивая бабуля уехала. Я-то не даю ему тех поблажек, что давали Вы. — гордо заявила Султан. — Не перестарайся там, иначе он будет делать вопреки, а ты и не узнаешь. Повисло недолгое молчание, прежде чем Султан снова заговорила. — Азизе-ханым, зачем Вы уехали? Если этот человек… если Насух Шадоглу действительно хочет мести, он не пощадит никого. — Я должна закончить то, что начала. Азизе даже через трубку телефона услышала как невестка едва не задохнулась от возмущения. — Что закончить?! Если бы, Вы не начали эту месть, ничего не пришлось бы заканчивать! Никому не пришлось бы бояться. — Султан тяжело вздохнула. В её молчании слышалось отчание. Она видимо ждала, что Азизе тут же возразит, утверждая что не могла поступить иначе и оставить пролитую кровь сына без ответа. И в ином случае Азизе наверное действительно не нашла бы в себе силы отступить. Страшно было представлять, как повернулась бы жизнь дальше, если бы она таки не остановилась… — Я уже поняла, что на свою жизнь Вам наплевать. Но мне не плевать на свою и на жизнь детей, которых, Вы, мама, оставили на меня одну! А если Насух Шадоглу придёт сюда? Если он и его сыновья захотят отыграться на самом ценном для Асланбеев — на детях? — Дочка, ты боишься? — тихо, но с абсолютной уверенностью спросила Азизе. Султан растерянно умолкла на секунду, а потом выпалила. — А как, скажите мне, не бояться, а?! — Насух не тронет вас. Это только между нами. — Азизе вложила в эти слова всю свою силу, стремясь успокоить бьющуюся в панике невестку. — Никому не придется платить за мои ошибки. Я сама отвечу за все свои грехи. — Ответит она… — недовольно пробормотала Султан, рассчитывая, что Азизе не услышит. — А о Миране Вы подумали? Он ещё ребёнок, он не вынесет новой потери. А об Элиф? Она совсем кроха ещё. — Султан! — голос Азизе прозвучал резче, чем она того хотела. Она глубоко вдохнула, попытавшись взять себя в руки и прогнать дрожь в своём голосе. — Не глупите. — не отставала Султан. — Разве мы отдадим Вас в лапы Шадоглу. Возвращайтесь домой! — Я непременно приеду, но позже. Положив трубку, Азизе устало опустилась на стул. На её губах заиграла слабая усмешка. Султан всю жизнь спит и мечтает, когда Азизе наконец покинет мир и она займёт место главной госпожи дома. Когда в доме никому из невесток не было большого дела до того, кто сегодня даёт распоряжение по ужину или какие в дом приобрести тарелки, Султан непременно вставляла своё ценное мнение и жутко обижалась, оскорблялась, когда Азизе не считала дллжным советоваться с ней. Иногда она напоминала ей Ахмета (главное было Султан этого не говорить), который не терпел находится в тени и то и дело искал одобрения даже самым своим нелепым затеям. Но стоило Султан столкнуться с чем-то, что казалось ей не по силам, как она вспоминала кто в их доме знает вздох каждого и спешила спрятаться в её тени. Резкий, требовательный стук в дверь, нарушивший тишину, заставил Азизе вздрогнуть. Отворив дверь, женщина застыла. Сердце в груди совершило болезненный кульбит и казалось, вовсе перестало биться. Перед ней на пороге стоял Хазар. Её сын, мальчик, ставший взрослым, сильным мужчиной. Вместо того чтобы отшатнуться или устыдиться, как подобало бы разоблачённой преступнице, Азизе сделала шаг навстречу, встав почти вплотную к Хазару. Она жадно, с какой-то отчаянной, безумной тоской вглядывалась в его лицо, пытаясь запомнить каждую черточку на его лице. Хазар от такой неожиданной близости невольно попятился назад, спустившись на ступеньку. Его брови взлетели вверх, а в глазах отразилось глубокое недоумение пополам с брезгливостью. Азизе словно очнулась от транса. Силой воли она вернула на лицо привычную маску, хотя сцепленные за спиной руки крупно дрожали. Она отступила вглубь прихожей. — Ты заходи, раз приехал. — негромко произнесла она, поворачиваясь к нему спиной. — Чай будешь? Я как раз чайник поставила. Хазар, переступив порог и шумно захлопнув за собой дверь, буквально опешил. Он пошёл за ней в скромно обставленную комнату. — Какой чай?! Ты что, издеваешься надо мной? — злобно прошипел Хазар. — Теперь, когда вытянула из отца всю душу, ты довольна? Успокоилась наконец? Азизе молча слушала его обвинения, стоя у стола. Каждое слово Хазара обжигало её, но она терпела. Это была лишь малая доля того, что она заслужила. Для Хазара же её поведение казалось верхом цинизма. В последнее время эта женщина вела себя странно. Он вспомнил их недавнюю встречу в суде. Тогда, случайно столкнувшись с ним в коридоре, Азизе вдруг замерла на месте. Лицо её мгновенно потеряло все краски, став белее стены. Она вглядывалась в него целую минуту с таким диким, глубоким потрясением, будто увидела восставшего из могилы мертвеца. А затем её колени подкосились, она покачнулась и лишь с помощью своего верного пса, сумела осесть на скамью, тяжело дыша. «Ну и цирк» подумалось тогда Хазару. Он был уверен, что это очередное дешёвое представление. Ведь на самом процессе она ни разу не смутилась. В её глазах не было ни капли стыда или раскаяния за то, что сделала. Она держалась так, словно всё произошедшее лишь досадная, нелепая случайность, мелкое недоразумение. Вот как эта женщина относилась к жизням других людей — как к мусору под ногами! — Хазар… Но парень резко вскинул руку, обрывая её на полуслове. — Нечего сказать, да? Я не знаю что ты сделала с отцом, но ради своего же блага, убирайся вон из города! — он зловеще шагнул вперёд и в его голубых глазах, обычно таких мягких, вспыхнул опасный огонь. От чего его глаза стали синими как холодный бушующий океан. — Иначе я не ручаюсь за себя, Азизе. Моё терпение не безгранично и если оно лопнет…имей ввиду, за свою семью я стану убийцей. Также как и ты, не посмотрела что у тебя есть внуки, так и я забуду об этом. Азизе молча смотрела на него. Перед ней стоял молодой человек, который в своей ярости сейчас до ужаса напоминал её саму в худшие годы. Хазар злился, но этот гнев не был его естеством и ранил его самого, выжигал изнутри. Азизе видела, как тяжело ему даются эти жестокие, страшные слова, как неприятно ему их произносить. Но он был на пределе. Её мальчик…её первенец, чьего первого слова ей так и не довелось услышать. Крошечный младенец, по которому она скорбела столько лет, чья мнимая гибель превратила её сердце в кусок обугленного камня и заставила разрушить собственную душу. Теперь этот выросший мальчик стоял перед ней и ненавидел её всей душой. С кого за это спросить? На кого обижаться и злиться? На коварную, насмешливую судьбу, сыгравшую с ними такую злую шутку или на свою горделивую ненасытную злобу?       Хазар больше не мог оставаться в этом доме. Он развернулся, порывисто вышел в прихожую и выскочил на улицу, с грохотом захлопнув за собой дверь. Так, что в доме аж окна задрожали. Оказавшись на морозном воздухе, Хазар сделал глубокий вдох, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Ледяной ветер коснулся его разгорячённого лица. Он уже сделал несколько шагов к калитке, как вдруг какое-то странное, неясное внутреннее мановение заставило его остановиться. Хазар осторожно, почти бесшумно подошёл к низкому окну дома и заглянул внутрь сквозь слегка запотевшее стекло. Азизе сидела за столом, её гордая, обычно прямая как струна спина, была согнута, голова тяжело опущена и плечи мелко дрожали. Похоже было на то, что она плакала. В душе Хазара неприятно зашкребло. Он сердито нахмурившись, поспешил затолкать это чувство куда подальше и ушёл прочь.       

***

Азизе подошла к воротам особняка Шадоглу. Довольно было прятаться! Дверь открылась и на пороге дома показалась Фирузе. Она застыла на месте, её глаза округлились от неожиданности. Азизе, глядя на неё, испытала мгновенную вспышку ярости, смешанной с глубоким омерзением. Фирузе, которой после всей вскрывшейся лжи следовало бежать из Мидьята без оглядки и затеряться в этом мире, стояла здесь как ни в чём не бывало. Вопиющая, невообразимая наглость! Мало того, она и в суде продолжала утверждать, что это именно Азизе просила её позвонить в полицию. — Ты так и будешь стоять столбом передо мной? — недобро зыркнув на неё, ледяным тоном произнесла Азизе. Разговор с этой мерзавкой она планировала оставить на потом, но Фирузе, сохраняя напускное хладнокровие, преградила ей путь. — Ханым. — сдержанно, но с явным предостережением произнесла Фирузе. — Насух-ага сейчас не в лучшем расположении духа, чтобы видеть Вас. Боюсь, Вы выбрали неподходящее время. Азизе смерила её уничтожающим взглядом. — Ты что это, его личным секретарём заделалась?! Тебя забыла спросить, когда мне предстать перед мужем. Как у тебя вообще язык поворачивается говорить со мной?! Мало того что ты мне соврала, отдала то проклятое письмо, так ещё и полиции передала, будто это от меня! Фирузе, вопреки ожиданиям Азизе, не смутилась. Она расправила плечи и смело посмотрела ей прямо в глаза. — Дело не в том, что я соврала, а в том, что ты поверила. Человек, который выбирает любовь, ни за что в такое не поверит. Никакой любви никогда и не было. — Аллах, она всё ещё говорит! — Азизе горько и гневно усмехнулась, сжимая пальцы на ремешке сумки. — У тебя хватает смелости смотреть мне в глаза и без стыда говорить всё это? Таких бесстыжих мир ещё не видал! Какое тебе вообще дело? Ты понимаешь, что ты натворила, сколько всего разрушила своей ложью? — Не я разрушила, а твоя гордыня и самолюбие. — с ядом в голосе парировала Фирузе. — Ты всегда такой была, Азизе… или мне правильнее обратиться к тебе «Айше»? Ведь не даром же ты не за абы кого вышла замуж после пожара, а за сына Асланбеев. Здесь Гюль-ханым не прогадала однако, знала твою породу. Слова Фирузе больно хлестнули по нервам, но одновременно принесли Азизе ясность. Вот как эта змея провернула всю свою клевету! Она попросту узнала её и умело сыграла на старой лжи покойной госпожи Гюль, а также на затаённой обиде самой Азизе. — Что ты знаешь вообще обо мне… — фыркнула Азизе. — Ладно, пускай. Я со своими грехами разберусь сама. Но тебе-то что с этого? В чём твоя проблема? Зачем ты в это полезла? — Назлы. — в глазах Фирузе блеснули слёзы. — Сколько она натерпелась от Насуха, что ни в грош её не ставил! Всё носом крутил. Чужого ребенка приняла как своего, душу в него вложила. А Насух, влюблённый наивный дурак, так и не понял кого оплакивал всю свою жизнь. — И ты решила открыть ему глаза? — возмущённо-насмешливо протянула Азизе, приподняв бровь. — Теперь, по-твоему, Назлы встала из могилы? Или хотя бы душа её успокоилась? А то и судьба её переигралась? — После всего, что Насух сделал… как свёл несчастную под землю… может быть, сейчас он хотя бы понял, каково это — любить того, кто не любит тебя. — пробормотала Фирузе. Азизе лишь медленно покачала головой, чувствуя смесь жалости и презрения к стоящей перед ней женщине. — Чем ты тогда отличаешься от меня, вдруг решив что имеешь право вершить чужие судьбы, принося справедливость, которая никого не сделала счастливее? Фирузе зло прищурилась, пытаясь вернуть самообладание. — Давай, ханым, иди расскажи Насуху обо всём. Упади ему в ноги, разжалоби сердце. Гляди, смилуется. Вместо ответа Азизе расстегнула сумку и достала оттуда старую, потрёпанную тетрадь в тёмном переплёте — дневник Назлы. — Думаю, ты знаешь, что это такое, — Азизе сделала шаг вперёд, вынуждая Фирузе слегка отступить. — Если Насух узнает что Назлы хоть как-то замешана во враньё его матери, что хотя бы догадывалась о том, ЧТО та пыталась утаить и ничего не сказала… Он никогда не простит ей этого! Всё то немногое хорошее, что между ними было, вычеркнет, забудет что она мать его сына. Клянусь Аллахом, так и будет. Вместе со мной сгорит и светлая память о Назлы. После такого Насух проклянёт её память, такого покойная тебе точно не простит. — лицо Фирузе мгновенно посерело, губы задрожали. Она уставилась на дневник в руках Азизе, понимая, что её главный козырь обернулся против неё самой. Она действительно прикусила язык и сникла, растеряв всю свою спесь. — Поэтому в твоих интересах прикусить язык и убраться вон отсюда! — прошипела Азизе. Она спрятала дневник обратно в сумку и не удостоив Фирузе больше ни единым взглядом, решительно перешагнула порог дома Шадоглу. О том, чтобы эта женщина навсегда покинула этот дом Азизе позаботится в самое ближайшее время. После отъезда Хазара особняк Шадоглу погрузился в гнетущее безмолвие. Преисполненный подозрительностью Хазар перед своим отъездом распорядился удвоить охрану на случай, если Азизе надумает ещё что-то учинить. Он напрягался от каждого подозрительного события и шороха за пределами их дома. После его отьезда Насух распустил охрану. Ему было всё равно, даже если бы сюда пришло целое войско.       Насух уставший после очередного бессмысленного дня на фирме, наконец вернулся домой. Он поднялся в свой кабинет и открыв дверь, вдруг остановился. У окна кто-то стоял. Высокая женская фигура, которую он узнал бы из тысячи. Насух застыл и вонзился в неё долгим, изучающим взглядом, пытаясь понять, настоящая ли она и не играет ли с ним злую шутку собственное измученное воображение. Азизе медленно обернулась. У неё перехватило дыхание, когда она увидела его. Насух за эти дни словно состарился на десятилетие. Он похудел, осунулся, под глазами пролегли тяжёлые тени, седых волос на голове и на усах стало больше. Насух неспешно развесил своё мокрое от снега пальто на стуле. Только после этого он снова посмотрел на неё и прошёл вглубь комнаты. — Вернулась, значит. — сухо произнёс он. Азизе почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось. Она столько раз представляла эту встречу, подбирала нужные слова. Но сейчас все они разом улетучились. — Человек хоть раз вдохнувший любви, откажется жить без неё. — Любовь…хм. — он горько усмехнулся и прошел к камину, глядя на пляшущие языки пламени. — Твоя любовь и не начиналась, Азизе. Всё с самого начала было планом, не так ли? Ради мести было. Но как оказалось в мести не было смысла, ведь никто твоего сына не убивал. Азизе была готова к тому, что он будет кричать, ругаться, злиться, дуться. Чего-то такого она и ожидала. Однако, столкнулась с чем-то пострашнее. Насух не готов был услышать её. Более того, он верил в своё какое-то убеждение и не желал её слушать. Он не задавал вопросов, а утверждал то, во что поверил. Уже вынес приговор. Осторожно приблизившись, Азизе коснулась кончиками пальцев его руки, а затем бережно взяла его ладонь в свои. Она заглянула ему в глаза, надеясь что он определенно найдёт там ответ. — Моя вина слишком велика, чтобы я смогла искупить её перед тобой, даже будь у меня ещё сотня жизней. — заговорила она и её голос дрогнул. — Даже если буду гореть в нескончаемых сожалениях, не расплачусь за совершённое. Насух смотрел на свою руку, которую Азизе прижимала к своему сердцу и чувствовал, как снова попадает в ловушку своего сердца. Стоило ей оказаться рядом и всё, что он столько дней пытался похоронить в себе, начинало оживать. Стоит отказаться от неё! Будет лучше закончить это. Не всякая любовь способна длится долго. Возможно Азизе была не его шансом, а наказанием и испытанием за погубленную жизнь Айше? Как могла эта любовь разгорется так быстро и сильно, а теперь исчезнуть как будто её не было? Как смириться с тем, что его единственное исцеление за долгие годы оказалось ядом? Он медленно высвободил свою руку и отвёл взгляд. — Если твоя проблема в совести или страхе, то я прощаю тебя. — он сказал это так, словно сделал одолжение. — Тебе незачем более торчать здесь. Но Азизе не сдвинулась с места. Она распрямила плечи и в её взгляде впервые за весь вечер появилась решимость. — Но я не хочу уходить. — она сделала ещё шаг. — Я всё ещё твоя жена! Не прогоняй меня. Насух рухнул в своё кресло, закрыв глаза. — Лучше бы ты, как и хотела, выстрелила мне в голову как только я взял тебя в жены. — бросил он. Тяжёлый, рваный вздох Азизе прокатился по кабинету. Она постояла секунду, глядя на его опущенную голову, а затем, не сказав больше ни слова, вышла. Насух сидел неподвижно. Он затаил дыхание, вслушиваясь в звуки дома. Слышны ли её шаги по лестнице и дальше по коридору. Не хлопнула ли входная дверь. Минуты тянулись как вечность. Лишь через пару минут он, не выдержав, резко вскочил и подошел к окну, выходящему на улицу. Насух жадно всматривался в сумерки, проверяя, не ушла ли она. И когда увидел, что ворота закрыты, а её тень не мелькает на дороге, он с облегчением прикрыл веки. Она не ушла. Азизе вернулась в гостиную и долго смотрела на потрёпанную тетрадь в своих руках. Когда только она его прочла впервые, в ней поднялась бушующая волна боли и ревности. Ей было до умопомрачения больно представлять как чужая женщина укладывала её сына спать, гладила его по голове, слышала его первое слово, как её звал мамой. Чужая женщина, занявшая её место, ставшая матерью её ребёнку, пока сама Азизе страдала и теряла себя в горе и ненависти. Голова шла кругом от осознания того, насколько тонкой, почти невидимой, была нить судьбы, разделяющая их жизни. Одно единственное слово от Назлы, сказанное вовремя, могло бы спасти их от двадцати лет слёз, боли и разрушений. Одна правда, которую Назлы, по всей видимости, знала, но скрыла. В груди Азизе тогда вспыхнула жгучая ярость от этой ревности и несправедливости. Но самое страшное чувство пришло последним. Оно просачивалось сквозь гнев, как вода сквозь песок, оседая на самое дно её души. Благодарность, разрывающая душу пополам. Для её выжженного обидой и ненавистью сердца эти записи стали одновременно и ядом, и горьким, исцеляющим лекарством.       Назлы и без неё предстала перед судом Всевышнего. Если так подумать, уж не Азизе её винить в том, что той не хватило мудрости или милосердия, силы духа, чтобы раскрыть Насуху правду ценой их семьи. Назлы заплатила немалую цену за эту любовь и за свои грехи, которые не может теперь исправить. Да и сейчас, имея за своими плечами полжизни, Азизе стало по-женски жаль эту женщину, покинувшую этот мир в столь молодом возрасте, так и не сумев выпутаться из собственных пустых грёз о любви, которой никогда по сути не было и которая истощила её же собственную душу. Ни одна женщина ещё не заслужила жить в тени чужой любви и теряя себя, ждать когда её полюбят. — Пусть Аллах простит тебе твои грехи, — вполголоса проговорила Азизе. Она подошла к камину, где весело потрескивали поленья. Не колеблясь больше ни секунды, она бросила дневник в пламя. Пусть огонь поглотит эти страницы, эти тайны и эту боль. Пусть память об этой женщине останется чистой перед Насухом, которому она была по-своему дорога и перед Хазаром, который благодаря ей, не чувствовал отсутствие матери.