Часть 11.3.
17 февраля 2026 г., 22:53
— Куда же ты их закинул… — бормотала себе под нос Фирузе, открывая ящики в кабинете Насуха один за другим. Пальцы цеплялись за края папок, за какие-то счета, письма с чужими печатями, документы. Ключи от особняка должны были быть здесь, она была в этом уверена. Хозяин старался всё держать в одном месте. Он любил порядок, хоть и не тот порядок, что понятен женщинам. Да что там, даже над кодом от собственного сейфа он особо не заморачивался, так и оставив дату рождения своего отца (от чего сейф, где хранился пистолет, не составляло большого труда открыть). Фирузе искала ключи от особняка, чтобы передать их вечером Юсуфу. Так как хозяев дома нет и насколько это затянется неизвестно, то и прислугу в пустом доме незачем было держать. Скорее всего, Юсуф по поручению Насуха, попросту запрёт дом Шадоглу.
Фирузе уже начала злиться сильнее, пока открыв другой ящичек в столе, рядом со стопкой старых конвертов не нащупала какую-то шкатулочку.
— Во дурень! — хмыкнула она себе под нос, обнаружив внутри шкатулки треклятую серебрянную подвеску в виде ладони Фатимы. Видимо Азизе сильно не шарилась в его кабинете, поэтому он хранил подвеску здесь, а не в их комнате. Даже находясь в браке с женщиной, которую он считает Азизе и к которой вроде как прикипел, он всё ещё думает о той вертихвостке с которой пару раз переспал два десятка лет назад. Жизнь ничему не учит этого неисправимого болвана! Фирузе и не подозревала, что этот угрюмый сухарь может быть ещё и таким олухом. Казалось, даже если эта женщина плюнет Насуху в лицо на виду у всего Мидьята, тот даже усом не поведёт, всё равно падёт к её ногам. Из всех женщин Мардина, да что уж там, Турции ему понадобилось женится именно на Азизе, именно к ней прикипел. Чем ещё можно обьяснить его тягу наступать на те же грабли, как не тем, что та женщина приворожила его?! Фирузе никогда не думала, что Насух станет настолько жалким, что будет поддаваться ей, несмотря на все унижения.
Когда Насуху стало дурно и Фирузе прибежала на подозрительный шум из его кабинета, она сразу узнала эту подвеску, которую сама же по просьбе Назлы много лет назад выбросила из дому. Точнее у неё рука не поднялась выбросить вещь, в народе считающуюся оберегом и она просто отнесла его в ближайшую мечеть. Учитывая, что ни на ком из женщин дома Шадоглу Фирузе тогда не видела эту подвеску, которую Насух прятал у себя, нетрудно было догадаться чья она была. Фирузе была не меньше Насуха потрясена, когда теперь, спустя двадцать лет, увидела эту же вещь у него на столе. То, что она оказалась здесь вместе с появлением в доме Шадоглу Азизе, могло бы быть странным и нелепым совпадением, если бы госпожу Асланбей не начало интересовать то, до чего другой женщине, вынужденно вышедшей замуж за своего врага, не было бы дела. Выходит все опасения несчастной Назлы не были пустыми. Та женщина действительно выжила! Точно шайтан в огне не сгорела! Дважды! Только от чего-то со времён первого пожара ни разу не поинтересовалась о судьбе своего сына (что лишь доказывает, что ребёнок в сущности ей был не нужен и служил инструментом по окручиванию сынка богатенькой семьи)…если она вообще знала что тот жив. Впрочем, когда ушло столько лет, это уже не имело смысла. Хазар точно не обрадовался бы такой матери. Мальчик не заслужил знать, что является не родным сыном своей матери и рождён дьяволицей.
Фирузе не чувствовала ни крохи вины, она лишь приблизила неизбежное и разоблачила наибольшие заблуждение и иллюзию, которыми жил этот узколобый болван Насух. Если так рассудить, это зерно зла всегда было в душе Айше, что не смогла смирится с выбором Насуха. И власть которую она обрела, став женой Асланбея, всего-навсего обличило её истинную натуру. Когда-нибудь эта женщина должна была себя показать, если не двадцать лет назад, то сейчас. Напрасно Насух отвергал Назлы, чья любовь оказалась самоотверженнее, преданнее и крепче всех обид, чем любовь женщины, к чьим ногам он готов был бросить свою жизнь. Жизнь которую та, не раздумывая, отняла и растоптала бы за свои обиды. И Назлы…дай Аллах, её душа наконец будет покоится с миром.
Положив на стол в гостинной ключи Насуха и свои, те которые предназначались для работников дома, Фирузе ушла на кухню. Сонгюль уже стояла у плиты, наклонившись к чайнику и пар обволакивал её лицо, делая глаза влажными, будто она вот-вот заплачет, но всё никак не решится.
— Опять задумалась. — произнесла Фирузе, больше для порядка, чем с упрёком и села на табурет.
Дочка разлила кипяток по стаканам, разбавляя заварку.
— Жалко как-то… — наконец вырвалось у неё. — Мы же тут столько времени, да и ведь ничем обижены не были.
Фирузе тяжко вздохнула и подняла на девчонку глаза.
— У нас есть свой дом. Что поделать, коль так сложилась жизнь и мы вынуждены искать другую работу.
Сонгюль помолчала, а потом осторожно заговорила.
— Про господина Насуха до сих пор ничего не слышно. — она приблизила своё лицо и почти шёпотом добавила. — Мама, думаешь его посадят?
— Посадят, — фыркнула Фирузе. — скажешь тоже. Такой влиятельный человек…так просто не посадят. Посидит, да и выйдет, вот увидишь.
Дочка посмотрела на неё внимательно, будто впервые.
— Клянусь Аллахом, мама, всем бы твоё спокойствие!
Фирузе дёрнула плечом.
— А что переживать? Не одними Шадоглу сыты. — она отпила чай и обжёгшись, поморщилась. — Пойду работать к Несрин в галантерейную лавку. Там как раз место освободилось. Прежнюю продавщицу вышвырнули за то, что людей дурила на деньги. А я давно говорила Несрин, что надо гнать в шею эту старую кошёлку.
Дочка кивнула, но печаль никуда не делась.
— Всё равно… — тихо сказала она. — Как-то неправильно это всё.
Фирузе поставила стакан на стол чуть резче, чем нужно.
— Рано или поздно нечто подобное должно было случиться. — произнесла она с той усталой уверенностью, с какой в деревнях говорят о засухе или болезни. — Большой ошибкой было доверять этой женщине Азизе.
— Ты думаешь это правда она сделала? Но как же…господин так любит её…я думала их вражда осталась в прошлом. — опустив голову, Сонгюль потупила растерянный взор в стол. Надо же было полицейским грянуть в дом Шадоглу с обыском как раз в тот день, когда она отпросилась у матери на свадьбу к Тюркян. И обо всём произошедшем она узнала уже со слов мамы.
— Эх, какая же ты ещё у меня дурёха. — покачала головой Фирузе. — Можешь не верить моим словам, но сама увидишь как Азизе и носа сюда не подаст ни через день, ни через два. Эта женщина не знает что такое любовь, ничего дороже собственной гордыни и самолюбия у неё нет. Она всегда была такой. Глупо было надеяться что подав змее ладонь, она не откусит всю руку.
Сонгюль не понимала почему мать говорит об Азизе-ханым так, будто знала её. Возможно эта резкость родилась из личной неприязни и предвзятости.
Девушке вдруг вспомнилось как она поехала с хозяйкой в город, чтобы помочь ей с покупками, как раз когда та докупала новую посуду в дом, некоторые вещи для кухни, шторы и прочие мелочи для дома. Они шли медленно, без спешки и ханым была в лёгком, даже приподнятом настроении. Некоторые торговцы, которые знали Азизе-ханым в лицо, считая за честь приветствовать её лично, а не её помощницу Эсму, приглашали ханым в свою лавку взглянуть на появившиеся новинки. Так, пока хозяйка забрела в одну из лавок с изумительными тканями, Сонгюль случайно заприметила одно платье. Она позволила себе задержать взгляд на нём чуть дольше, чем следовало и тут же одёрнула себя, увидев сколько то стоит. Но ханым заметила, повернулась и внимательно посмотрела сначала на платье, потом на неё. Девушка замялась и неловко улыбнувшись, провела ладонью по ткани, словно извиняясь перед ней за собственную дерзость.
— Примеряй. Полагаю это как раз твой размер. — улыбнулась Азизе-ханым. Сонгюль аж отшатнулась от платья, растерянно мотая головой.
— Не стоит… Оно правда красивое, но… — она сглотнула, до того у неё в момент пересохло в горле. — Слишком дорогое. Вдруг я ненароком испорчу его?!
Ханым приподняла бровь и с лёгким, почти ленивым любопытством улыбнулась.
— Если будешь думать, что не достойна какой-то вещи, она никогда не будет твоей. — она кивнула хозяйке лавки и та поспешила снять платье с вешалки и отнести в примерочную. — Давай, смелее.
В примерочной Сонгюль долго не решалась выйти. Когда же всё-таки вышла, Азизе-ханым посмотрела на неё так, словно подтверждала собственную мысль.
— Вот. — сказала она спокойно. — Я так и думала. Оно очень к лицу тебе. Хорошо село. Тебе самой нравится?
— Очень. — пробормотала девушка, опуская глаза.
— Замечательно! Тогда берём.
Завидев как ханым достала свой кошелёк и собиралась расплатиться, Сонгюль едва не рухнула там на месте и поспешно шагнула к ней.
— О, Аллах! Азизе-ханым, не стоит! Я не возьму его. Оно очень дорогое, я не расплачусь с Вами за него.
Азизе иронично усмехнулась и немного склонившись к ней, произнесла.
— А по-твоему, я беру его для того, чтобы ты потом расплачивалась со мной?
Девушка замолчала. Слова застряли где-то между благодарностью и страхом.
— Спасибо. — перед тем как взять протянутый ханым пакет с платьем, она нерешительно сжала её руки. — Я не забуду Вашей доброты!
— Полно тебе. — её ладонь легла на плечо девушки и она слегка подтолкнула её к выходу. — Всё, пойдём.
Дома, когда Сонгюль решила полюбоваться ним в своём отражении в зеркале, мать пришла в ужас как только увидела это платье. В надежде на то, что матушка порадуется за неё, девушка уверяла, что обновку она приобрела отнюдь не за последние оставшиеся до следующего жалованья деньги, а что именно Азизе-ханым купила это платье. От этого мама ещё пуще разозлилась.
— Ты совсем стыд потеряла?! Как можно принимать такие вещи! — хваталась она за голову.
— Я не просила! — сбивчиво лепетала Сонгюль. — Я даже отказывалась.
— Отказывалась, но взяла в итоге. — отрезала мать и вонзилась в неё тяжёлым взглядом. — Впредь никогда ничего не бери и не принимай от этой женщины! Не доверяй ей и держись от неё как можно дальше.
Поджав губы, девушка отвернулась. Внутри поднималось раздражение, почти обида. Сонгюль совсем не понимала мать. Она последние несколько лет в принципе перестала её понимать. Чего та взъелась, будто ханым был какой-то прок с неё, простой девчонки? Ну смешно же!
Но ещё хуже было то, что мама спустя два месяца, отложив деньги, вскоре самолично вернула их ханым.
— Мы не настолько бедны, чтобы не могли позволить себе новую вещь.
Девушку в тот момент словно залило жаром. Стыд был таким густым, что казалось её лицо было не красным, а зелёным.
Азизе-ханым же слушала спокойно. В её лице не дрогнуло ни возмущение, ни обида. Взгляд был внимательный, даже мягкий.
— Фирузе, ради Аллаха. Разве я это имела ввиду? Ты меня неправильно поняла. — произнесла она после паузы. — У меня не было ни единого намерения кого-то обижать.
— Я и не обижена. Просто не люблю быть в долгу. — спокойно ответила мать. Затем не дожидаясь какого-либо ответа хозяйки, она развернулась и ушла дальше по своим делам. Сонгюль всё это время стояла в стороне, чувствуя, как стыд сжимает горло. Уходя вслед за матушкой, она на мгновение подняла глаза и встретилась с взглядом Азизе-ханым. В нём не было укора. Только понимание, от которого ещё больше хотелось исчезнуть, раствориться, не оставив следа.
До настоящего времени Сонгюль не приходилось бывать в доме Шадоглу, где познакомились её родители и лично знать семью на которую они работали. Помимо эха городских сплетен, об этих людях она слышала лишь от своих отца с матерью. Мама буквально выросла в семье Назлы-ханым — её мама была экономкой в их семье. Более того, она выкормила Назлы-ханым, когда та была совсем малышкой. Сонгюль подозревала, что мать считала госпожу Назлы что-то вроде своей сестры и та, судя по рассказам мамы, любила её. Проведя рядом с ханым всё детство и юность, она отправилась вслед за ней в дом Шадоглу, где в последующем встретила отца Сонгюль, который работал у Насуха-аги личным водителем. Матушка и отец были с Шадоглу до тех пор, пока отцу не понадобилось уехать, чтобы заботиться о жене и детях дяди Левента — своего погибшего брата. Незадолго до этого, недуг забрал Назлы-ханым в самом расцвете лет и Сонгюль, рождённая спустя год после того, как родители уехали, видела госпожу Назлы лишь на фото.
Как-то раз, ещё в детстве, когда мама ушла на рынок, Сонгюль проскользнула в её с отцом комнату. Сейчас она и не вспомнит что ей могло понадобиться там, но тогда она долго рылась среди тяжелых шерстяных платков и стопок постельного белья, пока пальцы не наткнулись на что-то твердое, завернутое в отрез шелка. Это была не то книга, не то тетрадь в простом переплёте, потёртая по краям. Сонгюль даже расстроилась, ведь ожидала раздобыть что-то поинтереснее. Решив пролистнуть пару страниц, она сначала даже не поняла что это. Но и на книгу это не похоже и лишь различив в аккуратном мелком почерке имена Насух-бея, его матери и даже имя своих мамы с отцом, Сонгюль поняла что читает что-то очень личное, явно не предназначенное для чужих глаз. Она тут же хотела закрыть книгу и положив на место, больше никогда не вспоминать о ней. Ей казалось, что Назлы-ханым смотрит на неё из темного угла комнаты, осуждая за это воровство. Но искушение было сильнее страха, ей даже вдруг подумалось, что там, на том свете, Назлы-ханым уже нет дела до происходящего здесь. Несколько ночей подряд она читала припрятанную у себя тетрадь при свете догорающей свечи. И чем больше читала, тем больше испытывала страх что прочитала то, что не должна была. Так она узнала, что старший сын Назлы-ханым — Хазар вовсе не её сын, а какой-то девушки, которую её муж — господин Насух когда-то любил. Теперь, вспоминая Хазара, она наконец нашла ответ на вопрос, который мучил её с детства. Сонгюль всегда удивлялась, почему Джихан-бей смуглый, кареглазый, одинаково похож на своего отца и мать, в то время как Хазар уродился светлокожим и голубоглазым. Видимо он пошёл в свою мать, которая погибла при пожаре и о существовании которой он явно не знал?
После недавнего пожара в старом поместье, Насух-ага ходил сам не свой, вдобавок между ним и Азизе-ханым тогда снова пронеслась чёрная кошка. Когда Сонгюль как бы невзначай поделилась с мамой своими мыслями вроде того, почему Насух-ага ходит серее тучи, ведь все, слава Аллаху, живы. Тогда уже матушка вскользь рассказала о том давнем пожаре, где погибло много работников и Насух видимо счёл это дурным знаком. Только Сонгюль знала, что давно усопшие на тех землях люди были не просто работниками. И недавний пожар разворошил, видимо, не только её воспоминания о той трагичной истории. А в тот случайный миг, когда она увидела изуродованное шрамами от старых ожогов тело ханым, то мысли выстраивались, собирались как конструктор против её воли. Сонгюль точно не знала, но чутьё подсказывало ей, что Азизе-ханым могла знать семью той погибшей в пожаре двадцать лет назад девушки, если не знать её лично. Хотя и не ясно, как госпожа могла быть знакома с простой безродной девушкой. Да ещё иметь какое-то дело до трагично сложившейся судьбы той, если уж то не забыто до сегодняшних дней. Однако тогда бы это сполна обьясняло почему она так обозлена на господина, даже когда тот старался быть терпеливым и наладить их отношения.
Однако, что же это получается…если так рассуждать, выходит и Хазар-бей ей не чужой? Но почему тогда она вражески настроена против Хазара в особенности и не желала идти ни на какие компромиссы? А Насух-ага разве не узнал бы близкого человека матери своего сына? Сонгюль и не надеялась распутать этот клубок чужих тайн. Но попавшийся им на пути полоумный старик в Рождество переполошил только улёгшуюся завесу. Сонгюль была там и готова была руку на отсечение дать, что тот узнал Азизе-ханым. Конечно, откуда он, выживший из ума старик мог быть знаком с Азизе Асланбей, но и она как будто узнала его. Вряд-ли каждая ханым будет запоминать в лицо всех, кто когда-либо работал на её семью, если таково было. Но именно его — едва ли не единственного свидетеля пожара узнала. (А о том, что он был там, мама рассказала, когда поведала что именно после тех событий этот человек Синан видимо и стал слабнуть на голову.) Даже об этом Сонгюль с радостью забыла бы, если бы случайно не подслушала разговор своей матери с ханым. Она не слышала всего разговора, но услышала достаточно, чтобы заметить, что то, что поведала мама совершенно отличалось от того, что писала покойная Назлы-ханым. Возможно мама и сама до конца не знала всех подробностей, но и Назлы не было смысла врать тетради, хранившей её самые сокровенные тайны. Однако всего этого, видимо, сполна хватило, чтобы разжечь гнев ханым. Что-либо спросить у матери не имело никакого смысла. Она мало того, что ничего не расскажет, так ещё и насторожиться.
***
После визита старейшины Азизе думала лишь о том, как быстрее добраться в Мидьят и в скором времени выдвинулась в путь. Дорога из Карса тянулась мучительно долго. За окном машины медленно плыли бескрайние серпантины, укутанные плотным снегом. Словно дым от невидимых костров, над землёй струилась снежная пыль, которую ветер поднимал с полей. Иногда у обочины виднелись стада овец, сбившиеся в плотные тёмные пятна и пастухи, закутанные в тяжёлые войлочные куртки. Склоны величественных гор синели под снегом, а их вершины терялись в низких тяжёлых облаках. Колёса машины монотонно шуршали по дороге и этот звук успокаивал и тревожил одновременно. Вместе с приближением Мидьята, приближалась точка, после которой нельзя отступить. Там, впереди, Азизе ждала встреча, которая либо расставит всё по местам, принесёт душе покой, либо окончательно разобьёт и прошлое, и настоящее. Серьезно задуматься о словах Бурхана-аги она удосужилась уже на пути из Карса. Где-то глубоко внутри жило упрямое, почти наивное чувство, которое сопровождало её всё время брака с Насухом и которому Азизе по сей день не находила ответа — он не сможет поднять на неё руку. Она нисколько его не боялась. Может потому что ей было всё равно… Разве можно навредить тому, кто разлетелся на кусочки и убить того, кто уже мёртв. А если всё же способен? Она ведь не могла быть уверена в том, что Насух остался тем же, каким он был до всего этого. Если злоба и обида отравили и его душу так же, как её? Также, когда она готова была обрушить все беды на его голову. Что таилось в голове Насуха Азизе хотя бы приблизительно сумеет понять лишь тогда, когда увидится с ним. Ожидание в комнате для свиданий оказалось не менее долгим, чем путь в Мидьят, будто время растянулось и обволакивало холодными пальцами. Бетонные стены дышали сыростью, воздух был тяжёлым, пропитанным чужими страхами, раскаяниями и обречённостью. Честно говоря, Азизе не представляла о чём начнёт говорить, ведь совсем не ожидала что им с Насухом придётся говорить вот так в сырых стенах тюрьмы. Она перебирала сотни вариантов с чего начать и ни один не задерживался в голове, не казался подходящим. В уме проносились десятки фраз, но каждая рассыпалась, едва она пыталась ухватиться за неё. Ни одна не казалась уместной для всего того, что между ними возникло. Чувствуя как спина покрылась холодным потом, Азизе протёрла влажные ладони об собственные колени. Мелкую дрожь в ногах тоже никак не удавалось унять. Когда собственное воображение обрисовывало Насуха за решёткой уставшим, сломленным в груди, почти против воли, поднималось сострадание. Мысли роились, накатывали одна на другую, но над всем этим стояло желание увидеть его, коснуться его руки и почувствовать тепло кожи. На миг даже казалось, что стоит только прильнуть к Насуху, укрыться в его объятиях и весь этот мир, вся её боль и злость рассыпятся прахом. Азизе тут же одёргивала себя, заставляя сохранять рассудок холодным. Словно это помогло бы защитить её от собственных чувств. Но разве сердце слушает повеления. Выпрямившись, Азизе сложила пальцы в замок и не заметила как сцепила их до побеления. Сопровождающий её мужчина в форме ненадолго вышел, а затем, вернулся и привёл какого-то паренька, прибавив что тот порывался прийти к ней. Дескать Насух получил наказание за нарушение дисциплины и его не выпустят на встречу. Теперь перед ней стоял молодой мальчишка и опустив глаза, мял свою шапку в руках. Мелих не знал наверняка пошёл бы ли Насух на эту встречу, стало бы это его спасением или же он пожелал бы больше никогда не видеть эту женщину. Ни в чём из этого он не был уверен, как и в том, что жена Насуха захочет говорить с каким-то преступником-оборванцем. Тем не менее, он счёл что ему подфортило во время своего дежурства на раздаче еды услышать в коридоре болтовню надзирателя Хакима. Аккуратно перекинувшись с ним парой слов и всучив пару пачек сигарет, козырного чая (как-никак а Насуху с воли не присылают такую дрянь, как у них в тюрьме), намекнул что мог бы ненадолго забежать и поговорить с женой своего товарища. При этом добавив, что негоже ханым отпускать просто так, не приведи Аллах, начнёт кляузы на руководство строчить. Последний аргумент подействовал как надо и Хаким поколебавшись немного, позволил ему пойти с условием, что вдруг чего всю вину за это своеволие Мелих полностью берёт на себя. Так и не сдвинувшись с места, он стоял как вкопанный и бросал на ханым короткие взгляды. Парень про себя усмехнулся — по тому, что он слышал, он от чего-то представлял себе жену Насуха суетливой фурией со злым лицом. А на пару его расспросов у самого Насуха, тот отвечал, что одного слова не хватит, чтобы описать её. Сейчас перед Мелихом сидела довольно красивая статная женщина с вдумчивым взглядом. Несмотря на невзрачную одежду, её облик был пронизан какой-то спокойной внутренней уверенностью, чем напыщенные особы вряд-ли могли бы похвастаться. — Там это… Насуха в яму замели и пока он там, свиданки ему не позволены…и я подумал что смог бы передать ему что-то важное. — наконец подал он голос. Азизе оценивающе окинула его скорее настороженным взглядом, видимо решая можно ли ему верить. Мелих нерешительно тыкнул пальцем в сторону стула. — Можно? — получив кивок, он сел напротив женщины. — Я Мелих. Мы с Насухом мотаем дни в одной хат…камере. Мда, не считая Насуха, казалось он сто лет не говорил с кем-то не из зоны. Тем более с женщиной. Было приятно увидеть что-то помимо обшарпанных стен вонючей камеры и унылых рож братвы. А ещё радовало, что на него не смотрели с отвращением, как на какое-то недоразумение. Как это делали конвоиры и прочие работники местного «курорта», которые скорее пасли стадо баранов, чем принимали всех заключённых за людей. — На пропускном пункте сказали, что Насух получил наказание за драку. Мелих не мог назвать себя тем, кто разбирается в людях, тем более, когда он не был частью тех самых людей вот уже четвёртый год. Но кажется госпожа Азизе была взволнованна. — У кого ни спроси, почти каждый из братвы скажет, что он мировой мужик. Таких попробуй ещё найти среди нас. Но больно кипишной он. — с усмешкой поделился он. Брови ханым недоумённо сползлись к переносице. — «Кипишной»? Мелих робко почесал своё ухо и объяснил. — Ну…типо нервный. Не может держать гнев в себе, короче. — он смотрел на Азизе исподлобья, стараясь выглядеть равнодушным, но его взгляд против воли цеплялся за каждую мелочь. С тех пор как узнал историю Насуха, его раздирали вопросы вроде тех страшится ли эта женщина того, что сделала. Боится ли той самой мести, о которой смакуя каждую догадку, наверняка шептались и за пределами тюрьмы. Его любопытство разгорелось ещё больше, когда нога Азизе переступила порог этой конуры. Мелих сам слышал как Эрхан, незадолго до того как откинуться на волю, сказал что Насух, будучи дёрганым, прирежет свою жену как собаку за то унижение, которому она подвергла его и его семью. Было ли таково хоть как-то возможно известно лишь самому Насуху. Парень внимательно взглянул в лицо женщины. — Я слышал, что люди Насуха повсюду разыскивают Вас. Но ханым нисколько не напряглась, даже не моргнула. Её лицо осталось спокойным, задумчивым, словно эти слова лишь подтвердили то, что она и без него знала. Только на одно короткое, почти неуловимое мгновение в её взгляде мелькнула печаль. В этот момент за спиной Мелиха раздался сухой голос конвоира. — Время вышло! Азизе медленно подняла глаза и рассеяно кивнула. — Да, сейчас. — она потянулась к своему шёлковому платку на шее и стянула его. Со стороны это выглядело так, будто ей просто стало душно и она решила ослабить узел. Поднявшись со своего места, женщина положила свою руку поверх сложенных в замок рук Мелиха, чем заставила того вздрогнуть. — Передай это Насуху. — вполголоса произнесла она, чтобы конвоир у двери не расслышал её слов. Ощутив, что в её руке что-то было, парень тут же постарался запихнуть вещь под рукав. Напоследок, она обернулась и через плечо добавила. — Пусть Аллах поможет тебе. Своим приездом Азизе надеялась найти ответы, усмирить бурю внутри себя. А всё стало только хуже! Глядя на угнетающие стены тюрьмы, сулящие лишь крах и слушая этого паренька Мелиха вместе с долетающими до неё городскими сплетнями, она оказалась свидетелем того, что желала для Насуха большую часть своей жизни. Только вот те трудности, которые он проживает, не то что не радовали, они ни на грамм не утешили боль, которая съедает её столько лет. Душа металась внутри тела, как загнанный зверь. Азизе вышла за ворота тюрьмы, не чувствуя под собой земли. Словно все силы, что держали её последние дни, растворились в том месте. Вечер уже успел отвоевать у дня его последние краски. Азизе бродила улицами, почти не разбирая дороги. Со стороны могло показаться, что это не человек идёт по улицам, а тень, случайно отделившаяся от стены. Мидьят притих и затаился. Даже гуляющий среди узких улочек ветер потерял свою силу. Умолкли лающие собаки и гасли в окнах огни. Женщина остановилась лишь тогда, когда подняв голову, она увидела устремившийся в небо стройный минарет. Словно выточенная из золота, сияющая на дневном солнце каменная мечеть теперь потемнела на фоне холодного неба, в котором ещё тлеела последняя полоска заката. За величественными кованными воротами, что стояли под массивной каменной аркой, открывался двор мечети Джевата-паши. Древние стены, пережившие больше, чем может уместить человеческая память, уже впитали сумерки так же, как веками впитывали молитвы. Азизе не помнила, когда свернула именно сюда. Казалось, что дорога сама сложилась под её ногами. Свет ламп внутри мечети теплыми кругами ложился на стены и огромные арочные окна с деревянными переплётами, золотил резьбу, заставлял тени дрожать и медленно плыть под сводами, будто время здесь текло иначе. На низкой полке у стены лежали аккуратно сложенные платки. Взяв один, Азизе покрыла ним голову и сняла свою обувь, поставив её рядом с другими. Здесь в благоговейной тишине, она едва ли не впервые ощутила как сильно она устала. Изнутри. Тихо пройдя в женскую часть мечети и найдя самый укромный уголок, где тень от колонны защищала от чужих взглядов, Азизе опустилась на ковёр, позволив телу сложиться так, как ему хотелось. Руки легли на колени, плечи опустились. Шёпот чужих молитв подхватывал её собственное дыхание, делая его ровнее. — Как бы я хотела, чтобы Ты услышал меня. Услышишь ли после того, как я разуверилась в благодать Твоей воли. — с надеждой прошептала Азизе. Всё, что бурлило в душе не выстраивалось ни в какую молитву, не откликалось и не подчинялось ни одной из заученных священных строк. Азизе сжала ладони в кулак так, что ногти впивались в собственные ладони. Сердце продолжало гореть огнём, который не смогли погасить ни годы, ни обиды, ни гнев. Как же она устала! Азизе больше не могла ненавидеть Насуха. Могла ли она вообще когда-нибудь по-настоящему ненавидеть его? Так, чтобы не дрогнуло ни разу. Мысль о его горе не утешала и не приносила желаемого удовлетворения. Ненависть не спасла её. Она только дольше держала сердце в огне, который должен был уже погаснуть. Несмотря на унижение, годы ненависти и скорби, она так и не смогла вырвать Насуха из сердца. От этого становилось стыдно и мучительно больно. Как можно любить того, кто тебя предал? Как он мог так поступить, когда она так его любила? Как она могла позволить ему так с собой поступить? Эти вопросы возвращались к ней со времён юности снова и снова, только теперь их сопровождала не злоба, а лишь бессилие. Спрятав лицо в ладонях, Азизе почувствовала как переполнившие глаза слёзы обожгли холодные щёки. Были ли это слёзы вины или облегчения, что наконец не лжёт самой себе, Азизе и сама не знала. Её голова смиренно коснулась каменного пола в молитве, мысленно признаваясь, что все дороги, которые она пыталась проложить сама, привели её к растерянности, пустоте и отчаянию. Как бы ей хотелось простить Насуха! Ради настоящего что они прожили, ради будущего. Насух разбил ей сердце, он же и принёс ему исцеление. Но за то, как он поступил она НЕ ИМЕЛА ПРАВА его любить и прощать, что означало бы попросту предать своего несчастного рёбенка. Как ей поступить? Где истина? Где искать покой? Её обращение к Аллаху было столь долгим, что пространство вокруг будто растворилось: не было ни стен, ни других молящихся, ни времени. — Ханым. — проникший в сознание осторожный голос заставил её очнуться. Открыв глаза и подняв голову, Азизе увидела перед собой пожилого имама. Он тут же опустил свой взор. — Простите, я закрываю мечеть. Позвольте мне проводить Вас. Женщина огляделась и только тогда заметила, что все остальные молящиеся уже ушли и она осталась одна. Видимо время последней молитвы давно вышло. — Аллах, так поздно! Я… — она запнулась, чувствуя внезапное смущение. — Я совсем не заметила куда ушло время. Простите. На морщинистом лице имама мелькнула лёгкая улыбка. — Не стоит волноваться. — сказал он, понимающе кивнув. — Такое случается. Видимо, Всевышний привёл Вас сюда и задержал, сколько было нужно. Имам отошёл от двери и вежливо указал на выход. Поднимаясь с пола, Азизе задержалась на мгновение. — Мне кажется он отвернулся от меня. Я столько пережила, а покой никак не нахожу. — почти неслышно произнесла она. Имам, шедший впереди, замедлил шаг, но всё ещё сохранял дистанцию. — Может ли Всевышний отвернуться от человека, а? Сколько раз он заставит тебя сгорать за это? — Аллах не отворачивается первым. Иногда мы просто перестаём чувствовать Его из-за тяжести, что легла на сердце. Человек может отдалиться, а то и отвернуться от Аллаха, но Всевышний никогда не отвернётся. До последнего будет милостив, давать шанс. — размеренный, полный тепла и мудрости прожитых лет голос имама приносил умиротворение. Задумчиво пригладив свою седую бороду, имам на мгновение замолчал, а потом слегка повернул голову через плечо, добавил с каким-то отеческим снисхождением. — Аллах не утруждает тех, кого оставил. Если Всевышний посылает Вам много испытаний, значит Вы его любимая раба. Своим любимым рабам он даёт испытаний больше, чем другим. Всё время страданий это время, когда мы можем что-то переосмыслить и изменить. Иногда даже тьма это путь, по коротому Господь ведёт нас. Дабы привести мысли в порядок и перевести дух, Азизе по своему возвращению в Мидьят остановилась в доме Ханифе, который она в своё время помогла ей приобрести. В доме Шадоглу ей бы всё напоминало о том, что может сгореть в огне правды и путало бы её разум. Жить в любом другом, принадлежавшем ей доме, мало того, что было ни к чему, так ещё и таким образом её быстрее обнаружат. Азизе была убеждена, что одиночество поможет услышать собственное сердце. К тому же, у неё не было ни сил, ни желания сталкиваться с людьми Насуха, для которых ответа у неё не было. Эсма конечно же порывалась поехать с ней или отправить кого-то вместо себя, а то и найти человека помогающего с хозяйством. Азизе едва убедила её что не является беспомощной. Эсма с таким жалобным видом глянула на неё, что Азизе на миг стало не по себе. У Эсмы, наверное, в голове не укладывалось, как она, будучи хозяйкой особняка, собралась жить как обычная женщина. В самом деле, до того как стать госпожой в особняке Асланбеев, Азизе была совершенно простой женщиной и таково не отнять у неё до конца её дней. Не говоря уже о Ханифе, которая засыпала её обеспокоенными вопросами, о том что стряслось такого, что сестре не с одной лирой в кармане, понадобилось прятаться в непримечательном районе Джевата-паши. Азизе чудом удалось уговорить Ханифе не тащиться ближайшим рейсом в Мидьят и убедить, что повода для тех волнений, которые она себе придумала, нет. Появление нового человека в их краях, тем более незнакомого, всегда было событием и такое никогда не остаётся незамеченным. Иногда в окошке Азизе замечала, как то одна соседка пыталась рассмотреть двор, пока вытряхивала коврик, то другая, когда шла на рынок. Ждать когда к ней доберётся любопытство соседей долго не пришлось. Вскоре, дабы рассмотреть поближе, к ней в дом постучали две соседки с тарелкой долмы. Азизе представилась давней подругой Ханифе, которой та разрешила здесь пожить, пока она не найдёт новое жилье. Соседки за чашкой чая не один день всё пытались выпытать, от чего Ханифе сорвалась в другой город. Ведь на зарплату в доме Шадоглу она не жаловалась и на хозяев тоже. И как бы в шутку приговаривали, что может она уже и замуж успела выскочить, дескать чего ей молодой было торчать в этой глуши. Кто-то прямо так и говорил, что это новоиспечённая супруга Насуха выжила бедняжку. Привлекать ненужное внимание, слыть сплетницей или недоброжелательной чужачкой совсем не хотелось. Азизе спокойно и без лишнего любопытства отвечала на все расспросы, отшучиваясь что Ханифе не отчитывается перед ней за свою жизнь, но поведала что та неплохо устроилась в Стамбуле. Всё же, как бы Азизе ни старалась стать невидимой, что-то, что она не могла контролировать, в ней выдавало женщину не их круга. Соседки не единожды любопытствовали где она купила столь качественную одежду или косились на её ухоженные руки и лицо, не тронутое грязным загаром на полях и огрубением от степных ветров. Жизнь в прохладе каменных особняков, а не под палящим солнцем Мидьята дала свои плоды. Иногда соседи встревоженно шушукались у неё за спиной, поговаривая что что-то тут нечисто и не скрывается ли она от проблем. Чтобы пресечь нарастающую волну подозрений, Азизе просто пояснила, что является вдовой и продав их с покойным супругом дом, временно живёт за эти деньги здесь. На самом деле Азизе не прилагала больших усилий для того, чтобы никто не узнал её. Никому из простых трудяг, занятыми своими хлопотами и в голову не придет, что Азизе Асланбей будет жить в этой «лачуге», когда у неё есть целый особняк с десятком слуг. Как-никак в лицо, пока кто-то другой не ткнёт пальцем, её знал далеко не каждый. Разве что ближний круг, сотрудники, прислуга, соседи, старейшины. Особенно, если выйти без мужа или своей «свиты» в лице Эсмы и Суата. Забавно, но люди больше побаивались её имени, нежели присутствия. У каждого человека, кто никогда не видел её в лицо, сложился свой образ о ней и о том как она выглядит, потому многие не понимали, что женщина перед ними и была Азизе. Первым делом, как только Азизе оселилась в доме, она принялась наводить здесь порядок, даже кое-какую мебель переставила. Труд давал облегчение и хотя бы на время избавлял от навязчивых мыслей. Внешне её жизнь всегда была наполнена шумом: заботой о сёстрах и брате, а потом и о собственных сыновьях с их жёнами и внуках, распоряжениями на фирме и дома. Окружающая её суета заглушала внутренний голос, который часто расходился с тем, что твердил ей ум. И всё же, за все свои годы Азизе никогда не была по-настоящему одна. Даже в самые чёрные дни, рядом всегда была чья-то живая душа. Бывало Азизе ловила себя на том, что замирает посреди комнаты, ожидая, что сейчас хотя бы зазвонит телефон, хлопнет дверь или кто-то из работников дома спросит её распоряжений. Иногда во время готовки Азизе включала радио, чтобы то заполняло гнетущую тишину дома своей болтовнёй новостей или музыкой. Её сон и без того был паршивым, а в пустом доме одной стал невозможным. Вместо того, чтобы видеть десятый сон, она то и дело прислушивалась к посторонним, непривычным звукам. Временами, когда пустота дома становилась невиносимой, она захаживала искать ответы на свои внутренние терзания в мечеть. Присутствие в той священной тишине, казалось, действовало на неё очищающе, делая ум яснее, а сердце спокойнее.***
В этот день небо над Мидьятом напоминало застиранное, серое полотно, которое провисло так низко, что, казалось, цеплялось за минареты и купола церквей. Уже с самого утра зарядил мелкий дождь, который к полудню превратился в тяжелый, липкий мокрый снег. Ветер, вырвавшийся из пустот Месопотамской равнины, не просто дул, он завывал в арках и узких проёмах, превращаясь в ледяные сквозняки, которые били в лицо колючей снежной крупой. Среди колючего мокрого снега и снующей по центральной площади серой толпы Азизе вдруг увидела знакомое лицо. Сонгюль, работающая в доме Шадоглу со своей матерью стояла с тяжелыми пакетами, но, завидев Азизе, почти подбежала к ней. Её широкая, искренняя улыбка на раскрасневшемся от холода лице была настолько неуместна среди недовольных лиц, что Азизе невольно замедлила шаг. — Ханым! — звонко произнесла девушка, переводя дух. — Я знала, что ещё встречу Вас здесь. То, что Вы здесь это многое значит. Азизе почувствовала, как внутри всё сжалось от непрошеной боли. Она не могла позволить себе выказывать свою слабость и выпрямив спину, ответила первое что пришло в голову. — Это ничего не значит, девочка. Я вернулась в родные края. Девушка не обиделась. Она лишь смиренно опустила голову, но таинственная улыбка так и не сошла с её губ. — Конечно. — мягко ответила она и вытянув из одного из пакетов небольшую, потертую тетрадь и протянула её Азизе. — Я всего лишь хотела отдать Вам кое-что. — Что это? — переспросила Азизе и даже не взглянув на обложку, всучила вещь обратно девушке. — Впрочем мне нет до этого никакого дела, забери. Она уже развернулась, чтобы уйти прочь, вглубь рынка, но тихий, настойчивый голос девушки заставил её остановиться. — Если Вам это неинтересно, возможно будет интересно Айше? Это имя пронзило Азизе с головы до ног. Прошлое, которое она так тщательно замуровывала в глубине души, вдруг вырвалось наружу одним коротким словом. Азизе замерла лишь на миг, а затем медленно обернулась. Её глаза, полные холодного недоумения и скрытой тревоги, встретились со взглядом Сонгюль. — Что… что ты сейчас сказала? — её голос сорвался на шепот. Но девушка больше не пускалась в объяснения. Она снова настойчиво протянула тетрадь, чуть ли не вложив его в замерзшие пальцы Азизе. — Возьмите. Простите, ханым, я очень спешу к подруге, она ждет меня! Торопливо извинившись, девушка развернулась и почти бегом скрылась в пелене мокрого снега, оставив Азизе одну посреди площади. Женщина стояла, глядя на потрёпанную тетрадь в своей руке. Почти в оцепенении, она раскрыла свою сумку и закинула тетрадь внутрь. Кутаясь в чёрное пальто, которое уже успело потяжелеть от сырости, Азизе направлялась в сторону городского рынка. Её путь лежал к офису адвоката, что вёл дело Насуха. Раздобыть его имя и местонахождение офиса ей удалось ещё в тюрьме. Каждый шаг давался с трудом: подошвы сапог скользили по обледеневшему известняку, а ледяная каша под ногами мгновенно превращала шаги в опасное испытание. Рынок встретил Азизе гулким, недобрым шепотом. Как только её высокая фигура с гордо поднятой головой появилась в торговых рядах, привычный шум стал затихать. Торговцы, которые ещё минуту назад громко зазывали покупателей, вдруг утыкались в свои весы или возвращались внутрь лавок. Женщины, накрытые тяжелыми шалями, резко отворачивались, прижимая к себе детей и уводя их вглубь лавок, словно мимо них проносилась сама чума. Те немногие, кто узнавал её в лицо, не спешили заговаривать с ней, но встречали с немым укором. Азизе понимала в чём их проблема. Кровавая месть всегда была понятна этим землям. Обычай чтит кровь за кровь. Если бы она, вдова, вырастившая своих детей, поднявшая и приумножившая семейное дело, просто выстрелила в Насуха, осмелившегося посягнуть на её честь, люди бы поняли её, сказав: «Азизе Асланбей отомстила за обиду, нанесённую её роду», и продолжили бы почтительно склонять головы перед её силой. Но став Азизе Шадоглу, она совершила в их глазах немыслимое — предала честь семьи, частью которой стала. Азизе имела право на месть ДО того как вышла замуж за Шадоглу. Насух точно знал, что делал, когда желая защитить свою семью, связал ей руки узами брака. А теперь, когда в глазах горожан их брак был для неё не попыткой помирится, а начать новую войну, такой поступок с заключением Насуха, даже по местным немилосердным устоям, унизил господина Шадоглу, который протянул руку мира. За такое презирали, ненавидели, плевали вслед…если не убивали. Наверное уже было совсем неважно докажет ли Азизе, что теперешнее положение Насуха не её рук дело. За то время, что она находилась в Мидьяте после своего недавнего возвращения из Карса, Азизе не единожды лично слышала разговоры женщин у мечети, на площади и на рынке. Одни говорили: «Аллах свидетель, её судьба была поднята высоко, когда вместо кровопролития, она вошла в дом Шадоглу как законная жена». Другие вторили первым: «Сердце женщины должно смягчаться в браке. Но её сердце — камень. Разве достойно это? Да если бы мой муж так ради мира поступил, я бы благодарила его всю жизнь.» Непогода усилилась и рынок стремительно пустел: люди спешили скрыться в тепле своих домов, бросая напоследок на неё опасливые взгляды. В какой-то момент из тёмного проёма в массивной каменной стене вырвался сноп уютного золотистого света. Над входом в приземистое здание из потемневшего от вековой влаги камня тревожно раскачивался старый кованый фонарь, а за запотевшим окном угадывались тени развешанных под потолком связок сушёного перца и трав. Тяжелая дубовая дверь, обитая старой кожей, распахнулась и на улицу вместе с облаком пара, пахнущего жареным нутом и корицей, выкатился бодрый, хрипловатый голос. — Вай-вай, парон Карен, посмотри, какая гостья! А я-то всё утро гадал, отчего это мои старые кости ноют — они чуяли северный ветер из Карса! Неужели это сама госпожа Азизе так низко спрятала голову, что не видит старых друзей? — знакомый армянский говор, мягкий и тягучий, на мгновение перекрыл свист метели. На пороге вытирая руки полотенцем, стоял смуглый мужчина с густыми седыми бровями. — Джан…куда торопишься, дочка! Заходи скорее, пока окончательно не превратилась в сосульку на радость этим болтливым воробьям. — добавил он, отступая вглубь, приглашая её в свою лавку. Азизе шагнула через порог и тяжелая дверь с глухим стуком отсекла враждебный ропот улицы и ледяной свист ветра. В лавке время словно замирало в густом аромате поджаренных орехов, вяленых томатов, сушеного базилика и старой древесины. Внутри было тесно и удивительно уютно. Под низким сводчатым потолком, где скапливается теплый воздух от жаровни, покачивались сморщенные баклажаны, связки багряного перца и пучки горных трав, которые торговец заботливо привёз с севера. В глубоких деревянных ларях, выстланных сухой соломой и чистой мешковиной лежали гранаты, поздние яблоки, айва и ещё много всякого. На полках теснились пузатые стеклянные банки с янтарным мёдом, в котором плавали орехи и выстроились в ряд жестяные короба, доверху наполненные ароматным сумахом и золотистым шафраном. В углу негромко потрескивала маленькая печка-буржуйка, окутывая помещение жаром. На бледном, застывшем лице Азизе впервые за день промелькнула тень искренней радости. Она медленно расстегнула верхнюю пуговицу пальто и взглянув на старика, чуть ухмыльнулась. — Года идут, а ты всё так же болтлив, Карен-эфенди. — она присела на низкую табуретку, накрытую потёртой овечьей шкурой, которую для неё заботливо пододвинул хозяин лавки и тяжелый вздох вырвался из её груди. — Только боюсь, сейчас твоё расположение может сыграть тебе не на руку. Ты ведь не хуже меня знаешь о чём гудят горожане и что говорят обо мне. Торговец Карен в это время уже суетился у жаровни. Он ловко зарыл медную джезву в раскаленный песок. Услышав её слова, он остановился и обернулся. Его прищуренные глаза осветил отблеск углей, а губы тронула та самая лукавая, но бесконечно теплая улыбка. — Вай, джан-ханым…— старик мягко покачал головой. — На моей Родине говорят, что злой язык мир разоряет и его долг говорить добро. — он подошёл к Азизе, неся в руках маленькую чашку кофе, над которой поднимался густой пар с ароматом кардамона и предварительно убрав свою раскрытую со счетами тетрадь, поставил чашку. Рядом на расписном блюдце уже были приготовлены кусочки домашней пастилы и пара сушёных инжирин, начиненных миндалем. — Угощайся. — Карен заботливо протянул ей кофе своими чуть трясущимися руками. Под мерное потрескивание печки и пряный аромат кофе, Азизе прикрыла глаза и ей вспомнились те давние годы, когда они с Нихатом переехали в Карс. Тогда она, молодая супруга Асланбея, время от времени принималась надевать самое простое платье, туфельки минувшей моды и накидывать на волосы простой платок, чтобы стать «невидимкой». Азизе приходила в небольшую кофейню у рынка, неподалёку от лавки господина Карена и садясь в дальний угол, часами слушала, как местные женщины перемывают кости городской знати, в том числе и её семье, таким же образом она узнавала чем озабочены жители этого города. Уже тогда всезнающий взор торговца Карена заприметил её, разоблачив в простушке в поношенном платье женщину из знатной семьи. Но это совсем не мешало ему окружить её тёплым приятельством и историями о Карсе и его жителях. Дядюшка Керем, как его называли дети или те, кто ленился запоминать его армянское имя, никогда не выдавал её перед толпой, но всегда был рад видеть у себя и продавал в их дом одни из самых свежих и вкусных продуктов, советуя пару-тройку рецептов. В груди вдруг болезненно кольнуло, когда перед глазами всплыли образы маленьких сыновей. «Дядя Керем» всегда держал для них, взбалмошных сорванцов, полные карманы поджаренных семечек, которые Ахмет чистил для Мехмета до тех пор, пока тот сам не научился. Даже когда они повзрослели, торговец умудрялся передавать им свёртки с их любимой пастилой или орехами в сахаре, как будто они всё ещё были теми мальчишками, бегавшими по старинным улицам Карса. Азизе чувствовала, как тепло от буржуйки наконец возвращает чувствительность замерзшим пальцам. Ароматный пар от кофе щекотал ноздри и тяжесть в груди, копившаяся всё утро, немного отпустила. Она подняла глаза на старого друга и чуть прищурившись, иронично изогнула бровь. — Ну, рассказывай, Карен-эфенди, какими ветрами тебя занесло в наши края? — Азизе сделала небольшой глоток обжигающего напитка. — Неужели золотые горы Карса стали тебе тесны? Глядя на эту лавку, я начинаю думать, что ты тайно разбогател и решил построить торговую империю от Арарата до Месопотамии. Карен всплеснул руками, его лицо просияло. — Вай, джан! Наконец-то ты улыбнулась и озарила мою лавку искрами в твоих красивых глазах! — воскликнул он. Старик со смехом присел на край соседнего ларя, по-свойски сложив руки на коленях. — Какая империя, помилуй! Лавку в Карсе старшему сыну, моему льву, отдал. Он теперь занимается. А здесь у меня младшая дочка. Моя красавица Цахканушик замуж вышла за мидьятского парня, ассирийца. Вот я и перебрался поближе к внукам. Теперь зять мне тут помогает, парень толковый, хоть и молчаливый. — он обвёл рукой свои владения, указывая на мешки с перцем и корзины с орехами. — А торговля здесь не хуже, чем на севере. В Карсе полгода снег лежит, дороги закрыты, а здесь жизнь бурлит круглый год. Местный народ вечно жаждет праздника и люди готовы отдавать последние лиры за хороший кофе и правильные приправы к мясу. Так что старый Карен и здесь не пропадет. Если с такой погодой путь к офису адвоката станет для Азизе настоящим испытанием, то вернутся обратно будет почти невозможно. Узкие, мощеные камнем улочки района Джевата-паши наверняка превратяться в опасные ловушки. Гладкий известняк, из которого выстроен весь старый город, под слоем подтаявшего снега и ледяной воды стал скользким, как намыленное стекло. Возвращаться в гору по обледеневшим каменным ступеням, которые заливает потоками грязного подтаявшего снега, будет почти невозможно. Дороги, ведущие к окраинам, превращались в кашу из глины и льда, в которой вязло всё живое. Машины в такие дни просто не рисковали заезжать в старые кварталы. Было бы сущим безумием пробираться в темноте сквозь ледяной лабиринт улиц. Пока не стемнело окончательно, Азизе решила вернуться домой. Дом Ханифе встретил её глухим молчанием и застоявшимся холодом. Сняв пальто, Азизе развесила его на спинке стула в гостинной, чтобы то чуть просохло. Она опустилась на колени перед маленькой печью и бережно уложила сухие щепки и бумагу, чиркнула спичкой и долго смотрела, как язык пламени пожирает древесину. Это как-то успокаивало. Когда огонь наконец разгорелся, Азизе почувствовала первое, слабое тепло. Пока разложив немного маслин в блюдце, она нарезала хлеб и сыр, на плите уже закипал медный чайник с водой и вскоре по дому разнёсся тёрпкий аромат чая. В маленькой гостиной стало наконец тепло. Печь негромко гудела, постреливая искрами, а на стене плясала длинная тень от керосиновой лампы. Азизе сидела у окна, глядя, как тьма окончательно поглощает улицу. Её взгляд безучастно скользнул по вещам и замер на собственной сумке, брошенной на том же стуле, где было развешано пальто. Из приоткрытого замка виднелся край чего-то темного и немного потёртого. Точно, тетрадь! Она едва не забыла о ней. Азизе открыла первую страницу наугад и переменилась в лице, когда поняла что в руках у неё был личный дневник покойной жены Насуха. Не веря собственным глазам, Азизе быстро пролистала пожелтевшие от времени листки и узрела различные короткие записи, где видимо были изложены самые потаённые мысли его владелицы, которыми она не могла ни с кем поделиться. Эту тетрадь, судя по всему Назлы начала вести как только вышла за Насуха. Вести дневник казалось Азизе глупой затеей. Она предпочитала доверять свои мысли лишь Всевышнему Аллаху. И зачем, спрашивается, ей было знать о жизни покойной жены Насуха? Охватившая волна внезапного раздражения едва на заставила её отбросить тетрадку, но Азизе поддалась любопытству и сев поудобнее, стала торопливо перелистывать страницы, знакомясь с жизнью Назлы, о которой знала мизерно мало. «До свадьбы Насух был весёлым, отзывчивым. Сейчас он совсем изменился. Словно его подменили. Иногда я даже боюсь его. Порой как посмотрит на меня так резко и сурово, что у меня холодеет внутри. Будто злится на меня за одно моё существование, за то, что перед ним я, а не та другая. Я так ждала этого брака, верила, что моя любовь согреет его, вылечит его раны… Не в такого Насуха я так отчаянно и долго была влюблена, не за такого мечтала выйти замуж.» «Сколько я спрашивала у него уродлива ли я, недостаточно ли хороша, что ему так сложно улыбнуться мне. В такие моменты ему и говорить не надо было с тем как его взгляд скользил по мне, как по неинтересному предмету мебели. Иногда мне кажется, я и вовсе противна ему. Быть нелюбимой тяжело, но быть терпимой из жалости это медленная смерть.» «Что я сделала такого, что человек о котором я мечтала и люблю, всё равно принадлежит не мне и не будет моим, даже если я душу за него отдам… Интересно, когда Всевышний отнимет мою душу, Насух хоть когда-нибудь вспомнит обо мне?» В дневнике Назлы было много чего, даже нечто слишком личное. «Говорят, что между мужчиной и женщиной, когда они остаются наедине, рождается тайна, которая делает их единым целым. Но в нашей спальне нас всегда трое. Я чувствую это кожей. Когда Насух берет меня за руку, его мысли не здесь. Его пальцы ищут другие линии, его глаза закрыты, будто, глядя на меня, он боится забыть тот образ, что выжжен внутри него. А вчера случилось то, чего я боялась больше всего…он позвал меня именем той женщины. Это имя прозвучало так нежно, с такой тоской, которой я не слышала от него за всё время нашего брака. Я почувствовала себя не просто униженной — я почувствовала себя воровкой, укравшей чужое место. Он даже не понял, что убил меня этим. Для него это был лишь вздох, а для меня приговор. Сколько бы детей я ни вырастила в этом доме, сколько бы лет ни проспала на этой подушке, я навсегда останусь лишь тенью, временным пристанищем для человека, чья душа навсегда осталась в огне вместе с другой женщиной. Разве любовь может быть такой?» В душе Азизе расползлось недоумение, а затем всё внутри заклокотало от негодования. Если всё, что пишет Назлы это правда, то возникал вопрос: Что же тогда случилось? Почему Насух ни разу не пришёл, не позвонил? На мгновение Азизе замерла. Может быть, Назлы всё это выдумала? Возможно это были лишь кошмары женщины, снедаемой ревностью? А с другой стороны, разве женщина, которая уверенна в том, что её любят, будет думать о таком? Или, может, со временем Насух определился, что его сердце лежало к ней, а не к Назлы и он ошибся, выбрав её… Но почему ни разу не предстал перед ней? Он хоть раз задавался вопросом как сложилась её судьба? И тут Азизе вдруг осенила мысль, от которой у неё перехватило дыхание. Её глаза расширились, уставившись в пустоту. Могло ли такое быть, что чтобы приспать бдительность Назлы, её убедили в том, что Айше мертва? Аллах, если Назлы могли такое сказать, то кто даст гарантию, что того же не сказали Насуху?! Азизе почувствовала, как по спине пробежал холод. Она молниеносно пролистнула страницы потрёпанной временем тетради. Сердце зашлось в безумном ритме, руки задрожали. «Материнство странное чувство… оно сделало меня взрослой за одну ночь. Я девчонка, которая не познала мук рождения, моё тело не знает, что значит дать жизнь другому человеку. Но когда я прижимаю этого мальчика к сердцу, мне кажется, что он пророс в мою душу глубже, чем если бы был моей плотью. Иногда я думаю о том, что Аллах послал мне этого ребёнка, чтобы я не сошла с ума от одиночества. Хазар — моё утешение в этом доме, полном тайн и чужого горя.» В конце в тетрадь были вложены страницы, которые были вырваны с другой тетради, что видимо велась в более поздние годы. «Неделю назад я видела женщину в городе. Всего на мгновение…возможно мне и вовсе показалось. Она была молода, красива той холодной, пугающей красотой, которую сложно забыть. Это было лицо, которое я видела на старом фото Насуха, которое тот до сих пор хранит у себя. Но это невозможно! Такого ведь никак не могло быть, да? Наверное я сама уже схожу с ума, а это лишь мираж моих волнений. Однако, с того дня я не сплю. Каждый раз, когда Насух возвращается домой, я всматриваюсь в его лицо и не могу не думать: не встретил ли он её? Если он увидит её, как пить дать, забудет и меня, и этот дом, и всё, что мы строили годами. А Хазар? Как бы я объяснила сыну, что его «погибшая» мать всё это время была где-то рядом, но не искала его? Это убьёт его.» Время буквально остановилось. Нетронутый чай давно остыл, щепки в печи прогорели до углей. Азизе выронила дневник и тот упал на пол, раскрывшись где-то на середине. Азизе чувствовала, как в груди разверзлась пропасть. Весь её мир, построенный на обиде, ненависти, смятении и уверенности в предательстве Насуха, рухнул в одну секунду. Хазар… её маленький мальчик, которого она считала погибшим в огне, всё это время рос, считай у неё под боком…с чужой женщиной при живой матери. Насух ни на мгновение не отказывался от неё и сына, напротив, вырастил их ребёнка и всю жизнь оплакивал её саму. В доме стало невыносимо тесно, душно, как будто стены могли тот час раздавить её. Виски трещали, звенело в ушах, ком сдавливал горло. Азизе вскочила, случайно опрокинув стул. Она схватила пальто и не застегиваясь, выбежала в морозную ночь. Пытаясь как можно скорее преодолеть путь к дому Шадоглу, Азизе торопливо перебирала ногами, стараясь не подскользнутся и не свалиться в ближайший сугроб. В голове вертелась только одна мысль. Насух имеет право знать что как он не виновен в гибели Айше в пожаре, так и Хазар не убивал Мехмета. Пусть только солнце поднимется из-за горизонта и Азизе тут же отправится в тюрьму к Насуху, тем более, что с него должны были уже снять дисциплинарное наказание. Он должен знать, что мать его сына жива! Также и Хазар имеет право обрести мать, свою родную мать. Кровь пульсировала в висках, сердце колотилось так сильно, что даже в расстёгнутом пальто становилось невыносимо душно. Оказавшись за порогом особняка, она первым делом скинула пальто, позволив ледяному воздуху коснуться её кожи. Благо ещё у неё имелся свой ключ от боковой калитки, который она не забыла прихватить из сумки, когда уходила из дома Ханифе. В опустевшем доме царил густой, почти осязаемый мрак. Желая спрятаться в этой темноте, Азизе не стала ни включать свет, ни пытаться зажечь камин или печь на кухне. Тишину нарушало тиканье старых часов и завывание ветра за окном. Азизе неспеша поднялась наверх и нерешительно застыла у двери комнаты, принадлежавшей Хазару. С его отъездом из особняка комнату никто не занимал, однако, та по прежнему оставалась незапертой. Внутри комнаты возвышался тяжелый шкаф из темного ореха с резными дверцами, широкая кровать с изголовьем, украшенным чеканкой. Всё в этой комнате дышало мужской сдержанностью и основательностью. Рядом с кроватью хранился кассетный магнитофон и пара кассет с современными песнями. Сбоку на настенной полке аккуратно расставленны старые книги, название которых Азизе и не надеялась разглядеть в полумраке комнаты, освещаемой лишь лунным светом. На дубовом столе рядом с керосиновой лампой (которую держали на случай отключения электричества) в строгом порядке лежали тетради, несколько книг по агрономии и какие-то чертежи. Холодный лунный свет упал на небольшую рамку, стоявшую чуть поодаль от остальных вещей. Азизе протянула руку, её пальцы коснулись холодного дерева рамки. На снимке был запечатлён Хазар, который будучи подростком, с тем же открытым взглядом и волевым подбородком, крепко обнимал за плечи маленького Джихана. Младший братец смеялся, закинув голову, а Хазар улыбался сдержанно, но с нескрываемой гордостью. Азизе смотрела на это фото и впервые видела не «сына врага, мальчишку занявшего место её сына», а своего ребёнка, которого она не качала на руках, не провожала в школу, не утешала в моменты первых неудач, не радовалась за него, когда он успешно закончил школу. За все года как же она ни разу не могла не почувствовать его? Как её материнское сердце ни разу не почувствовало дыхание сына на этой земле?! Однако, не лица мальчиков заставили сердце Азизе пропустить удар. На заднем плане, залитая мягким солнечным светом, высилась загородная усадьба, та самая, что когда-то была их с Насухом раем, а потом стала их общим адом. И самое удивительное, по краям кадра густо цвели деревья боярышника. Те же, что они с Насухом сажали вдвоём в юности, мечтая, что под их кронами будут играть их дети. Азизе невольно усмехнулась с долей горечи и болезненного тепла. Надо же! Из всех моментов своей жизни Хазар выбрал именно этот. Ей стало по-настоящему любопытно почему он поставил именно это фото, какие воспоминания отсюда дороги его сердцу. Узнает ли она об этом когда-нибудь? Всю жизнь Азизе не могла перестать думать о том, каким бы был её мальчик, если бы выжил, чем бы интересовался и о чём мечтал. Едва ли она сможет узнать обо всём этом теперь, не потому что его жизнь трагически оборвалась. А потому, что она стала в его жизни чужой. Все предметы в этой комнате и в этом доме это годы жизни, которые она пропустила. Азизе вдруг ощутила себя лишней в этой комнате. Кто она такая, чтобы возвращаться в жизнь ребёнка, которого она полжизни ненавидела… Нужна ли этому мальчику, так скоро ставшему мужчиной, мать? Тем более теперь, когда со своим приходом она принесла одни лишь беды в их дом. Бережно поставив фото на место, стараясь не нарушить тот идеальный угол, под которым Хазар привык видеть этот снимок, Азизе вышла из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь. Затем женщина зашла в их с Насухом спальню и медленно обвела её взглядом. В темноте очертания мебели казалась застывшими стражами их с Насухом недолгой и непростой, но такой живительной совместной жизни. Азизе присела на край постели и провела рукой по покрывалу. До того, как она переехала в комнату Насуха, та имела абсолютно другой вид. На массивной кровати рядом с одеялом Насуха теперь лежали подушки в бархатных наволочках глубокого изумрудного цвета. Азизе вдруг вспомнила, как Насух, этот консервативный человек, привыкший к лаконичному быту, сначала ворчал на их «излишнюю мягкость», но потом сам же поправлял их для неё, когда она засыпала раньше него. На полу воцарился огромный, старинный шерстянной ковёр, с настолько густым ворсом, что шаги Насуха стали почти бесшумными. Она сменила грубые занавески на портьеры и установила лампу с мягким абажуром тёплого песочного цвета на его прикроватную тумбочку. Раньше Насух читал при беспощадном свете люстры. Теперь же комната по вечерам тонула в теплом, обволакивающем полумраке и они с Насухом могли часами сидеть, опираясь на подушки и вести тихие, мирные беседы или просто отдыхать в обьятиях друг друга. Азизе прижала ладони к лицу и горячие слезы всё-таки просочились сквозь пальцы. Как можно было поверить, что человек, который доверил ей, пришедшей врагом в этот дом, свою душу, этот дом, сон, свою тишину и свой покой, мог бы с ней так поступить?! Она и в этот раз поверила чужой клевете больше, чем своему сердцу. Когда его доверие к ней было бескрайним, как могло её доверие к нему рассыпаться от первого же дуновения лжи?! Сейчас, когда они построили здесь пристанище для них двоих, её недавняя готовность поверить в его предательство, собственные гнев и бегство теперь казались кощунством. Как сильно надо было возненавидеть Насуха, их прошлое и себя саму, что злоба затопила её душу и заслепила. По итогу ведь предательницей оказалась она… Эгоистичной, озлобленной и жалкой. Полжизни считала Насуха трусом, а в итоге сама оказалась жалкой трусихой, которая без оглядки переступала через всё то светлое, что ей даровала судьба. Ради чего…? Полжизни несла в своём сердце ненависть к невинным. Столько лет сгорело в том пожаре, в этих обидах и злобе. Кого теперь винить в том, что они провели полжизни вдали от друг друга. В том что жила с нелюбимым, пряча тоску по Насуху даже от самой себя. Что сын вырос, называя другую женщину мамой и ничего хорошего о ней не знает. Кого винить в этом, с кого спрашивать? Давно покоящуюся Гюль-ханым, Назлы или может себя за то, что поверила в подобное, поддалась своей гордыне, вместо того чтобы встретиться с правдой…даже если бы она действительно оказалась горькой. Долгие годы Азизе мечтала, чтобы Насух горел в огне той же боли, что и она. За что Всевышний, наверное, и послал ей такие тяжести, надеясь призвать к смирению. В то время, как через горе потерь Он призывал её остановиться, она становилась только злее, когда должна была бы задуматься. Непроходимый гнев стал ей испытанием, которое она не прошла. Азизе не могла не забрести в убежище Насуха. Она замерла перед дверью старой мастерской. Обычно женщина старалась не заходить туда и бывала там крайне изредка, зная, что каждому человеку нужен свой уголок, где он может побыть наедине со своими мыслями. Но сегодня, ведомая невидимой нитью, она зашла внутрь. Внутри мастерской стоял застывший холод. Свет луны, процеженный сквозь ажурную решетку окна, расчертил пол на ровные квадраты, между которыми дрожали разноцветные блики от витражных ламп. Те самые лампы, которым она когда-то дала вторую жизнь, теперь смотрели на неё тусклыми глазами. Азизе медленно опустилась на ту самую подушку, где когда-то сидела рядом с Насухом. Здесь, в тишине этой комнаты, её пронзило осознание, которое оказалось тяжелее всех прошлых обид. Насух сделал то, на что у неё самой не хватило духу. Он отпустил Айше. Не забыл, не предал, а именно отпустил. Он, который долгие годы носил в себе выжженную пустыню, уже нашел в себе силы жить дальше. И не просто жить дальше. Насух полюбил её заново, не из-за памяти юных лет, а ту, кем она была сейчас, со всеми её грехами и ранами. Позволил Азизе стать его исцелением. Ради неё преодолел свою вечную скорбь. Представить только какой ужас он пережил, когда усадьба загорелась вновь. Азизе прижала ладони к груди. Её обжигала мысль о том, каких титанических усилий стоило Насуху это доверие. Он узнав её холодной коварной Азизе Асланбей, вопреки логике, вопреки законам крови и кланов, открыл ей своё израненное сердце. Может он не узнал её в лицо, но узнал её душу. Снова полюбил её, не подозревая, что они знакомы всю свою жизнь и он уже потерял её однажды. У них был шанс прожить новую любовь, новые дни, но и это обречено провал. Из-за неё обречено… Азизе собственными руками бросила этот шанс в огонь. Своих близких сделала себе врагами. Лучше бы она не выжила в том пожаре. В какой-то миг, когда тишина комнаты стала почти невыносимой, снизу донесся резкий, оглушительный звон разбитого стекла. Азизе замерла, почти не дыша. Кровь застыла в жилах. Скользнув к двери, она бесшумно спустилась на несколько ступеней, прижимаясь к холодной каменной стене. Один из мужчин, худощавый и резкий в движениях, сбрасывал картины со стен. Те с грохотом падали на пол. Узорчатые сундуки стояли распахнутыми, их содержимое в виде расшитых полотенец и праздничной скатерти было растоптано грязной обувью. Двое грабителей переворачивали низкие столики, вытряхивали содержимое из ниш в стенах, надеясь найти тайники с драгоценностями или хоть что-нибудь, что можно выгодно продать. Вдруг один из них вскинул голову и встретился взглядом с Азизе. — Эй, слышь! Там кто-то есть! — рявкнул он другому. Азизе не стала ждать. Она развернулась и бросилась обратно вверх по лестнице. Позади уже гремели тяжёлые шаги преследователя. Сама не помня как, повинуясь инстинкту, она рванула дверь кабинета Насуха и заперлась изнутри. Азизе ринулась к рабочему столу. Рука привычно нырнула в потайной ящик под столешницей, где Насух всегда держал свой пистолет. Пусто. Она лихорадочно обшарила полки, заглянула за карту земель на стене и тоже ничего. Видимо, Насух на всякий случай переложил свой пистолет, когда внуки приезжали в гости. Дверь кабинета содрогнулась под ударом плеча. Замок не выдержал и дерево с треском поддалось. В проёме вырос мужчина. Свет луны упал на его лицо и Азизе почувствовала, как по спине пробежал холод. Возраст сделал его лицо суше, злее, вытравил остатки человечности, но эти бегающие, жадные глаза она не забыла бы никогда. — Эрхан? — судорожно выдохнула она, попятившись назад. Это был верный пёс Нихата. Человек, который годами следил за каждым её шагом, доносил Нихату о каждом её вздохе. После смерти Нихата она вышвырнула этого скользкого типа на улицу без единого гроша (благо грешков у того хватало, чтобы наконец избавиться от него). — Давненько не виделись, Азизе-ханым. — прошипел он, прищурившись и недобро оскалился. — Надо же, какая удача! За дверью слышалось, как дружок Эрхана внизу продолжает крушить дом, рыскать по комнатам: глухой удар, звон разбитой посуды, треск выламываемой дверцы шкафа, шарканье по ящикам. — Ты хоть знаешь, в чей дом ты влез?! — голос Азизе, несмотря на леденящий ужас, прозвучал резко, словно щелчок кнута. — Ты соображаешь, что сделает с тобой хозяин этого дома, когда вернётся? Эрхан замер на мгновение, но не от страха, а от омерзения. — Тебе бы о своей шкуре подумать. — его губы скривились в усмешке, полной презрения к этой бессмысленной браваде. Азизе в его глазах всегда была глупой женщиной, бросающейся прямиком в пламя. Азизе пятилась, не сводя глаз с Эрхана. Почувствовав спиной дверную ручку, она толкнула дверь, надеясь на спасение, но оказалась в западне. Она вышла на террасу. Бежать не было смысла. Под ногами всё было покрыто льдом. Если она и попытается бежать, то десять раз свалится и ей очень повезёт, если при этом не переломает себе руки и ноги. Холод улицы колол кожу, сковывая кости. — Я всё понять не могу, — продолжал Эрхан, выходя следом за ней. — зачем ты окрутила этого бедолагу Шадоглу? Действительно ради бабок? Или всё же… неужели ты настолько больная, что ради мести прыгнула к нему в койку? Эрхан сделал шаг, затем ещё один, его тяжёлые сапоги уверенно вгрызались в ледяную корку, пока Азизе пыталась удержать равновесие. Он двигался, как охотник за дичью, наслаждаясь её беспомощностью. — Перед тобой я ещё не отчитывалась! — отрезала Азизе. В глубине её сознания всё еще теплилась безумная уверенность, что Эрхан просто не посмеет её тронуть. Но иллюзия, что он не переступит грань, рухнула, когда он навалился всем весом, вдавливая её в низкое ограждение. Азизе была вынуждена прогнуться назад и её позвоночник затрещал, принимая на себя тяжесть собственного тела и натиск этого подонка. Она чувствовала, как каменный край балюстрады впивается в поясницу, становясь единственной точкой опоры над бездной. Эрхан нависал над ней, как стервятник, всё сильнее перегибая её через край. Азизе до боли вцепилась онемевшими от холода пальцами в камень, пытаясь удержаться. — А бедняга похоже клюнул, втрескался, — глумливое лицо оказалось в сантиметрах от её лица. От него так несло алкоголем и ещё какой-то дрянью вроде дешёвых тяжелых сигарет, что хотелось в ту же секунду умыться. — Только теперь за свою любовь баланду ест и на шконке спит. — заметив её недоумение он добавил. — Судьба так раскинула, что пришлось нам на одной хате чалиться. — Насух…он прислал тебя сюда? — она сама испугалась слов которые выронила. Тем более Насух же не мог знать, что она именно сегодня будет здесь…или мог? Неужели его гнев в самом деле был так велик, что он решил свести с ней счёты руками своего сокамерника? — Пришёл час, когда кара Всевышнего тебя наконец притянула. — в глазах Эрхана вспыхнуло то самое дикое, мстительное удовлетворение, которое было присуще ему ещё при Нихате. Он жаждал не только золота, но и расплаты. — За то, что мы вытрем эту грязь с имени Шадоглу, он не пожалеет той мелочи, которую мы возьмём. Этому миру на одну бесчестную дышать легче станет! Когда он приподнял её, отрывая ступни от скользкого пола, чтобы одним рывком перекинуть через перила в бездну двора, Азизе поняла что обречена. Это был конец. Видимо пора вернутся туда, откуда Всевышний вернул её неблагодарную душу. Кажется она и так зажилась на этом свете. Закрыв глаза, Азизе вдруг вспомнила о своих внуках, о выросшем сыне с которым так и не познакомилась, о Насухе и мысленно взмолилась Всевышнему. Вряд ли у неё есть надежда на спасение, возможно, удастся замолить хоть один грех в надежде, что Аллах примет её душу и воссоединит с погибшими родными. Азизе почувствовала, как хватка Эрхана внезапно ослабла, его тело дёрнулось и завалилось в сторону. Ей на миг даже показалось, что она падает в пустоту. Но вместо холодного камня двора её подхватили крепкие, до боли знакомые руки. Открыв глаза, она увидела широкую непоколебимую спину Насуха, который оттащил Эрхана от неё. Все её силы испарились. Азизе осела на колени прямо в рыхлый, колючий снег, наметаемый ветром на край террасы. Пальцы рук, которыми она мгновение назад судорожно цеплялась за ледяную балюстраду, окончательно онемели, превратившись в непослушные крючья. Ёе лёгкие домашние туфли, в которые она переобулась как только вошла в особняк, успели зачерпнуть снега. От чего пробирающий до костей холод, казалось, высасывал из неё последние капли жизни. Азизе попыталась что-то сказать, позвать Насуха, но челюсть свело судорогой. Вместо слов из горла вырывался лишь сиплый, надломленный хрип, утонувший в завывании ветра. Насух обернулся лишь на долю секунды. Его острый тёмный взгляд скользнул по её побелевшему лицу и дрожащим плечам. Затем не проронив ни звука, он метнулся к Эрхану, который пытался подняться с пола. Вперемешку с руганью раздался сухой, страшный треск. Насух сломал мерзавцу обе руки. Эрхан захлебнулся криком, когда он швырнул его на пол, а затем, схватив за шиворот, буквально протащил его по лестнице вниз, как кусок никчемного хлама. Вылазка Насуха из тюрьмы больше напоминала тайную военную операцию, чем временное освобождение или наглый побег. Ему очень повезло, что он был на хорошем счету у руководства и потому ему удалось договориться с начальником тюрьмы за «небольшое пожертвование на нужды учреждения» об освобождении на одну ночь. Насух вышел за ворота в сумерках, сопровождаемый Муратом — молодым конвоиром в помятом гражданском пиджаке, который то и дело поправлял кобуру под мышкой, явно нервничая из-за незаконности происходящего. Узнав от Юсуфа, что Азизе осела где-то в районе Джевата-паши, дальше не составило труда разузнать у местных не поселился ли там кто-то новый и в каком доме. Полтора часа они просидели в старой машине Мурата, вглядываясь в тёмные окна маленького дома. Сердце Насуха и без того было не на месте. Им ничего не оставалось как вернуться обратно…ни с чем. Однако, перед этим Насух попросил сделать крюк и проехать мимо их особняка. Когда машина свернула на знакомую улицу, Насух встрепенулся. В окнах второго этажа, там, где был его кабинет, горел свет. Зная, что дом заперт и прислугу распустили по домам, Насух решил проверить кто там может быть. Они с Муратом вошли через боковую дверь, двигаясь как тени. В гостиной царил хаос. Мурат тут же перехватил чужака, который с жадным азартом вытряхивал содержимое комода. Но Насуху уже было не до подлеца, когда у входа в дом он узрел сапоги Азизе и её пальто, брошенное на кресле. Его сердце пропустило удар. Мужчина взлетел по лестнице, почти не касаясь перил, ведомый лишь ослепляющим безумием. Он схватил Эрхана за шиворот и буквально отшвырнул его от едва не рухнувшей вниз Азизе. Пальцы Насуха сомкнулись на горле мерзавца с такой силой, что в глазах того отразился первобытный ужас. В ту секунду Насух действительно не заметил бы, как свернул бы ему шею…он был в шаге от того, чтобы стать убийцей и только вид Азизе, безвольно опустившейся на обледенелые плиты, заставил его остановиться за секунду до непоправимого. Сквозь пелену безумия вдобавок пробился холодный, расчетливый голос разума. Насух понимал, что если он убьёт подонка здесь, то не только найдёт новые беды на свою голову, но и подставит всех, кто пошёл ему на встречу в этой вылазке. Убить он его не мог, но отпустить невредимым было выше его сил. После того как Мурат увёл обоих шакалов, Насух вернулся наверх. В висках всё ещё пульсировал животный страх, который он не мог заглушить даже яростью. Сердце по прежнему трепыхалось в груди так, что мутнело в глазах. Выйдя на террасу, Насух обомлел. Азизе, пугающе неподвижная всё так же сидела в снегу. Её голова бессильно откинулась на холодный камень балюстрады, глаза были закрыты, а бледное лицо в лунном свете казалось вырезанным из того же льда, что покрывал террасу. В этот миг Насуху почудилось, что она даже не дышит. — Азизе… — дрожащий шепот сорвался с его губ. Он опустился перед ней на колени прямо в снег. Его руки лихорадочно, почти в бреду начали ощупывать её плечи, руки и ноги. Насух обхватил её лицо, заставляя поднять голову — Что этот урод сделал?! Через силу Азизе медленно приоткрыла затуманенные глаза. Взгляд её был блуждающим, подернутым пеленой неверия. Она слабо, почти незаметно качнула головой. — Ничего. Всё… в порядке… — едва слышно прошелестела она надтреснутым от мороза голосом. Насух подхватил её на руки, прижимая к своей груди. Даже через слои одежды он чувствовал какой холодной была Азизе и как мелко, непрерывно она дрожала. Её голова упала ему на плечо. Весь путь по зеркальному льду террасы обратно в дом стал для Насуха пыткой. Он до боли сжимал Азизе в объятиях, впиваясь пальцами в ткань её одежды, изо всех сил стараясь не шлёпнуться и не уронить её. Едва не задевая опрокинутые стулья в гостинной, он шёл напролом. Под ногами хрустели обломки какой-то вазы, валялись выпотрошенные ящики и растоптанные вещи, осколки посуды. Когда он опустил Азизе на диван и скинул туфли с её промокших ледяных ног, она сжалась в комок и обхватила себя руками. Она вдруг окинула мутным взглядом разгромленную комнату. — Куда ты дел этих двоих? — Отправил их туда, где им самое место! — отрезал Насух. Азизе, охваченная внезапным ужасом, нашла в себе силы привстать на локтях. Её глаза расширились. Заметив этот неприкрытый страх в её взгляде, Насух на мгновение смягчил тон, хотя желваки на его лице всё ещё ходили ходуном. — Да не убил я их! Насух снова метнулся наверх. Тишина в особняке теперь казалась неестественно звонкой, разрезаемой лишь тяжелыми, порывистыми звуками сверху. Азизе сидела на диване, вслушиваясь в то, как Насух гремит ящиками в их спальне, как с глухим стуком распахиваются дверцы шкафов. Она снова окинула взглядом разрушенную гостинную, вид которой отзывался ноющей болью в сердце. Не выдержав, Азизе поднялась. Ноги всё еще были ватными, а пальцы чужими и непослушными, но она упрямо наклонилась к полу. Мир перед глазами плыл из-за, слёз, что теперь хлынули неудержимым потоком, обжигая щеки. Она хватала всё подряд: сорванные занавески, смятые скатерти. Азизе пыталась расставить вещи на их прежние места. Лишь бы это всё не лежало разбросано и сломано как их с Насухом жизнь… Её пальцы коснулись чего-то острого и гладкого. Это были старые виниловые пластинки Насуха, которые достались ему от отца. Теперь они лежали на ковре черными осколками, безжалостно растоптанные грязными ботинками грабителей. Азизе принялась аккуратно собирать уцелевшие пластинки, складывая их на стол дрожащей стопкой. Тяжелые, размеренные шаги спускающегося Насуха заставили её вздрогнуть. В руках он держал свой большой серый махровый халат. — Оставь ты этот хлам в покое. — голос его прогремел непривычно резко, с какой-то пугающей пустотой. Дорожа когда-то каждым углом дома, что хранит память об его усопших предках, теперь он назвал это хламом. Казалось, если этот дом прямо сейчас рухнет ему на голову, ему будет всё равно. Насух бросил халат на спинку дивана и кивнув на промокшую от снега одежду Азизе, буквально приказал. — Снимай это всё. Азизе застыла. Она не узнавала этого человека перед собой. Даже в самом начале их брака, Насух не был таким. Тогда его гнев был горячим, понятным, предсказуемым. Сейчас его движения были отрывистыми, нервными. В каждом его жесте: как он сцепил зубы, как сейчас грубо швырял дрова в камин, как сжал кулаки сквозила сокрушительная, почти осязаемая ярость. Азизе буквально кожей чувствовала исходящий от него жар, тяжёлую волну гнева, которая заполняла пространство гостиной, вытесняя морозный воздух. Ей казалось, что Насуха буквально трясет изнутри. Этот внутренний гул передавался и ей, заставляя сердце биться в горле. Его холодный, злой взгляд жалил больнее любого упрёка. Она смотрела на его спину и чувствовала себя бесконечно виноватой. Азизе опустила голову. У неё совсем не осталось сил. Ещё полчаса назад она готова была принять смерть. Вся её жизнь сейчас казалась ей такой же растоптанной, как эти виниловые пластинки под ногами. Пока Насух методично оживлял пламя в камине, за своей спиной он слышал возню.Тихий, болезненный стон сорвался с губ Азизе, когда она начала стягивать через голову промокший чёрный свитер. Видимо теперь к её онемевшим рукам чувствительность возвращалась жгучим жаром, разгоняющим кровь по телу и превращая каждое движение в пытку. Затем донесся шорох накидываемого на плечи халата. Память Насуха, вопреки его воле, услужливо подкинула картинку из их другой, мирной жизни. Он вспомнил, как Азизе, вечно мерзнущая даже в прогретом доме, частенько отбирала у него этот самый халат. Она накидывала его на себя и буквально тонула в его необъятных складках. Насух тогда, посмеиваясь, предлагал купить ей точно такой же, её размера, но она лишь упрямо качала головой, приговаривая что никакой другой её не согреет так, как этот, хранящий тепло своего обладателя. Тогда она казалась ему в этом халате удивительно хрупкой, беззащитной и по-настоящему домашней. Его руки тогда сами собой заползали под тяжелую ткань, находя её мягкую талию, обнимая и прижимая к себе, чтобы напитать «ледяную ханым» своим теплом до самого сердца. — Как ты тут оказался? — разбил безмолвие гостинной голос Азизе. — Я здесь ненадолго. — Эрхан сказал, что это ты…ты послал его за мной. — она подняла на него глаза, полные искреннего, мучительного непонимания. Другое обьяснение как Насух оказался здесь тогда же, когда и она, ей сложно было найти. После всего она готова была выслушать любую правду. Набрав в лёгкие побольше воздуха, женщина на одном дыхании добавила. — Зачем ты послал этих людей, а потом спас меня? Кочерга в руке Насуха звякнула о каменный пол. На его лице отразилось изумление, сменившееся дикой, острой обидой. Слова Азизе звучали для него как пощёчина. После всего, что между ними было, она всё ещё допускает такие мысли?! Выходит так и не узнала его, раз верит что он способен расквитаться с женщиной, да ещё и в такой омерзительный способ…из всех вариантов склонялась именно к этому. Он медленно развернулся к ней. — Азизе, я никого не посылал! Азизе не знала как выдержит этот груз вины на своём сердце, как жить с таким. Что уже говорить о Насухе… — Тогда почему ты спас меня? Почему не дал Эрхану совершить начатое? — тихо спросила она и отведя взор, горько усмехнулась. — Тебе бы даже руки не пришлось марать, чтобы очистить честь своей семьи. Насух окончательно вышёл из себя. Он двинулся на неё широким шагом, сокращая дистанцию до тех пор, пока Азизе не столкнулась со стеной за своей спиной. Его тень накрыла её целиком. — По-твоему, я должен был стоять и ничего не делать?! Значит, считаешь, умрёшь и всё закончится? Такое оно исцеление? — Насух наклонился ближе и его прерывистое дыхание коснулось её лица. — Если бы всё было так легко, если бы это спасало, тогда бы убила меня сразу как я женился на тебе. Гляди, может, и сыновья твои встали бы из могил. Азизе смотрела в его обезумевшие глаза, но в её душе не было страха, а только беспредельное отчаяние и растерянность. Она была истощена правдой, которую узнала и ложью, в которой жила половину своей жизни. — Чего же ты тогда хочешь? Вместо ответа его ладонь скользнула к щеке Азизе и в следующее мгновение он жадно приник к её губам. Ему необходимо было почувствовать, убедиться, что она жива. В одном обжигающем соприкосновении прорвалось всё то, что ему так и не удалось спрятать. Поцелуй оборвался так же внезапно, как начался. Изнеможение лишило Азизе воли и она даже не успела ответить Насуху так, как жаждала всё это время. Насух отстранился, его лоб на секунду прижался к её лбу. Азизе замерла, не в силах даже вдохнуть и в эту секунду прямо возле её уха раздался резкий, сухой треск. Рука Насуха, непроизвольно ища выход для бушующей внутри силы, метнулась к нише в стене, чуть выше головы Азизе. Там стояла единственная уцелевшая ваза. Его пальцы сомкнулись на холодном фарфоре с такой силой, что сосуд не выдержал и с хрустом лопнул в его кулаке, осыпаясь на пол. Ему повезло, что ваза, лопнув на несколько крупных, тупых кусков, не изрезала его грубую ладонь. Пыл схлынул также быстро, как и зародился. Комната снова наполнилась гулким тиканьем часов. Подойдя к креслу, Насух пододвинул его ближе к камину, где жар был наиболее ощутимым. — Садись. — бросил он через плечо. — Так быстрее согреешься. Насух снова опустился перед камином и принялся ворочать кочергой раскаленные угли, заставляя снопы искр взмывать вверх по дымоходу. Когда он увидел Азизе на террасе дома, вся его холодная решимость разбилась об её потерянное лицо. Он не знал чего ожидал, когда планировал предстать перед ней, устроив эту вылазку. Но рассчитывал увидеть перед собой ту злорадствующую, полную гнева Азизе, которая предстала перед ним в начале их брака. И даже от неё такой было сложно отказаться так легко… Но перед собой он видел всё ту же Азизе, всё такую же безащитную и мягкую. Внутри него выла буря. Дом, где каждый камень дышал памятью его предков едва не обнесли какие-то шакалы. Насух буквально сгорал, потому что какой-то мерзавец имел наглость прикасаться своими грязными руками к его жене, едва не лишив её жизни. Если бы он задержался в тюрьме или вовсе не смог провернуть вылазку, если бы Мурат заставил его просидеть в машине чуть дольше, если бы не почувствовал зов беды… От осознания того, что он мог опоздать на какие-то считанные секунды, Насуха буквально трясло. Мельчашее его колебание и Азизе сейчас не стояла бы позади него. Отыскав среди разбросанных вещей уцелевшую подушку, Азизе положила её на ковёр, прямо рядом с Насухом, что всё ещё сосредоточенно возился с кочергой. Поколебавшись немного, она сторожно, почти невесомо, склонила голову, прижимаясь к его крепкому плечу. Руки нерешительно скользнули по его груди, обвивая торс. Азизе обняла его со спины, прижавшись всем телом к его обволакивающему теплу. Насух замер. Кочерга застыла в его руке, а дыхание перехватило. Он почувствовал, как горячие, беззвучные слёзы Азизе пропитывали его свитер, обжигая сердце. Неужели все те головокружительные поцелуи и обьятия могли быть его заблуждением, плодом собственного ума? Разве эта женщина могла предать его? А её теперешние слёзы это тоже ложь? Если её вины нет, почему она ни слова не сказала в свою защиту, ни разу хоть вскользь не попыталась объяснить? Она даже готова была умереть, только бы не обьясняться перед ним… Насух не знал сколько прошло времени, когда дыхание Азизе стало глубже, а голова, до этого лишь слегка касавшаяся его плеча, потяжелела. Он замер, боясь пошевелиться. В предутреннем сумраке, когда первый сизый свет начал прокрадываться сквозь щели закрытых штор, Насух наконец позволил себе заглянуть в её заплаканное измученное лицо. Насух видел каждую мелкую морщинку у её глаз, оставленную годами боли и залегшие под ресницами тени. Дрожащей рукой он медленно, почти невесомо потянулся к её разрумянившимся от тепла щекам. Но стоило Азизе пошевелиться во сне, ища более удобное положение, а её ресницам дрогнуть, как Насух мгновенно окаменел. Его рука застыла в воздухе, а затем медленно опустилась на собственное колено. Спина давно затекла, руки и ноги ныли, но он по прежнему сидел неподвижно, глядя в окно, где неумолимо разгоралось утро.
Примечания:
О вспоминаемой Фирузе подвеске, по которой она заподозрила в Азизе Айше, впервые упоминается в третьей главе.
