Пуля

      Изуку предполагал, что Кацуки будет упорствовать, но вопреки всем опасениям тот лишь снова кивнул:       — Я сделаю все, как вы скажете, доктор. В конце концов, вы — второй человек, которому я могу доверять.       Стараясь передать, насколько ценит создавшееся между ними доверие, Изуку широко и солнечно улыбнулся. Это был огромный прогресс для всего лишь одного сеанса, даже удивительный, учитывая тяжесть душевной травмы. Слова прозвучали несколько двояко, создавая ложное впечатление, будто Кацуки уже давно доверяет ему — невозможно было представить, что все эти годы бывший одноклассник считал Изуку кем-то близким. В школе они, мягко говоря, не ладили, а расстались на весьма напряженной ноте.       Изуку помнил их выпускной так же хорошо, будто это произошло вчера. Праздничные кимоно девушек, что привлекали внимание своими цветочными расцветками, широкие хакама с оби, что издалека можно было принять за юбку, контрастирующие с ними, однотонные костюмы парней. В тот день мама арендовала ему такой — они не могли позволить себе подобную роскошь, — и Изуку чувствовал себя крайне неловко в этой дорогой, необычной для него одежде. Кажется, это был первый раз, когда он надел что-то подобное, а теперь не проходило и дня, который он не провел бы в пиджаке и брюках.       Самое яркое воспоминание о том дне полыхнуло в сознании. Цепкие пальцы, смявшие ткань арендованного костюма, алые глаза, что следили неотрывно и жадно, губы, произносившие уничижительные слова:       — Думаешь, принарядился и выглядишь достойным, а, Деку? Ты — такое же ничтожество, такой же кусок дерьма, — Кацуки вдавливал его в стенку туалета, наклонившись так близко, что чуть не касался носом. Через стенку продолжалась церемония вручения дипломов, и совсем скоро должна была подойти его очередь. Не то, чтобы Изуку думал, что сможет избежать экзекуции, но все же надеялся, что Бакуго ограничится парой ударов, а после ему будет позволено вернуться в зал. — Ты навсегда останешься бесполезным уродцем!       Тогда Кацуки сделал худшую вещь из возможных: со всей силы дернул его за пиджак, который он до смерти боялся испортить. Пуговицы оторвались от ткани с глухим треском и попадали на пол, покатились по керамическим плиткам, а Изуку глядел на них в абсолютном шоке, позабыв дышать. Одна из пуговиц исчезла за дверцей кабинки, другая — закружилась на месте и остановилась, похожая на маленькое грязное пятно.       — Что бы ты не делал, ты ничего не сможешь достигнуть! Помни это!       Помни это.       Это слова еще долго мешали Изуку обрести уверенность, найти путь к настоящему себе.       — Тогда вы не против, если оружие полежит у меня? — чуть склонив голову, спросил Изуку. Это был удобный момент, чтобы задать подобный вопрос — Кацуки упомянул о доверии. Пора было доказать это не только словами, но и действиями.       Тот посмотрел на пистолет с таким выражением, будто его попросили оставить правую руку, но все же ответил утвердительно:       — Хорошо.       Тогда Изуку взял оружие со стола и аккуратно положил его в верхний ящик — там оно точно не привлечет внимание. Потом он достал мобильный телефон, бумажник и ключи, и задвинул ящик обратно.       — Не волнуйтесь, здесь пистолет будет в безопасности. Я отдам его обратно, когда ваше состояние стабилизируется.       — Вы же понимаете, что я полицейский, верно? — на лице Кацуки появилась слабая ухмылка — первое позитивное проявление эмоций. — Я не могу надолго остаться без защиты.       — Я понимаю, — Изуку забрал свои вещи и направился к выходу из кабинета. — но вы упомянули, что верите мне, а я считаю, что вам стоит воздержаться от применения оружия. По крайней мере, пока.       Вместе они вышли в приемную и сразу наткнулись на вопросительный взгляд сидевшего в ней человека. Кажется, Иида слышал обрывки разговора — Кацуки был довольно громок в период агрессии, — а потому волновался. Изуку был благодарен ему за то, что не вмешался в сеанс: если бы кто-то нарушил возникший между ним и пациентом контакт, восстанавливать его было бы гораздо сложнее.       Секретарь уже закончил со своими делами и приготовил простой черный кейс, с которым приходил и уходил на работу. Сумка лежала на столе вместе с шарфом, сложенным так аккуратно, словно лот на витрине магазина. Наверняка тот ждал, чтобы они вместе пошли домой: оба жили неподалеку, и Изуку частенько подбрасывал его до квартиры, а иногда и оставался с ночевкой. Друг был очень одинок — ни семьи, оставшейся в другом городе, ни романтической связи. Тот всего себя посвящал бизнесу, деловым встречам и планированию того, как расширить их маленькую компанию. В следующем месяце они собирались нанять второго психолога, и Иида целыми днями просматривал резюме.       — Иида-сан. Могу я попросить вас закрыть офис? Мы с Бакуго-саном уйдем первыми.       Слова несли в себе скрытый намек о том, что подвезти его не получится, и сегодня ему придется добираться самому. Не то, чтобы друг не мог позволить себе собственный автомобиль, но после аварии панически боялся водить. Обожающий скорость и гонки, тогда тот лишь чудом остался в живых, а теперь не мог даже посмотреть на руль.       Иида перевел на него глаза, в которых читалось обещание расспросить обо всем позже:       — Да, конечно. Хорошего вам вечера, Мидория-сан, Бакуго-сан.       В последний раз оглядев светлые стены, мягкие диваны, на которых посетители ожидали приема, и кинув взгляд на аквариум с вуалехвостом, Изуку прощально махнул рукой:       — До завтра.       Они с Кацуки направились в гэнкан, где быстро оделись, прежде чем выйти на холодный декабрьский воздух. Каково же было удивление Изуку, когда он оказался на улице — с неба пушистыми хлопьями падал снег. Тот кружился и оседал на волосах, черной ткани пальто, касался лица, но сразу же таял, оставаясь на коже прозрачными каплями воды. Несколько снежинок упали на очки, когда Изуку запрокинул голову вверх, не в силах сопротивляться магии момента.       Небо уже стемнело, темное и глубокое, фонари желтым светом подсвечивали кружащиеся в воздухе хлопья, создавая иллюзию теплоты. Он глядел на них и глядел, на какое-то время потерявшись в собственных ощущениях. Ему всегда привлекало это явление природы, хоть и являлось логичным продолжением холода, потому что делало все чище и светлее, проводя четкую грань между осенью и зимой. Просто невероятно, как что-то настолько красивое могло существовать в реальности.       Это был первый раз, когда Изуку видел снег собственными глазами, и увиденное настолько поразило его, что он не сразу понял, что потерялся в мыслях. Старая привычка — бормотать вслух — снова взялась за свое, но Кацуки никак не прокомментировал его поведение. Только стоял и задумчиво разглядывал его. Скулы и нос покраснели от холода, изо рта вырывались облачка пара.       — Мы воспользуемся моим авто. Завтра я отвезу вас обратно, и вы сможете начать день, — сказал Изуку, когда они направились в сторону парковки, — договорились?       — А у меня есть выбор? — тот снова усмехнулся, и эта кривоватая усмешка совсем не напоминала самодовольный оскал, которым тот награждал его в детстве.       Изуку мягко рассмеялся в ответ:       — Никакого.       Машины показались вдали — припорошенные тонким слоем снега. Его тойота стояла рядом с би-эм-ви владельца пекарни — тот любил все большое, а потому выбрал икс севен: по сравнению с ним крохотный ярис казался игрушечным. Впрочем, это даже было забавно, как постоянные комментарии Кенты о том, что их автомобили выглядят как влюбленная пара. Сейчас у тойоты появилась фата, а у ее партнера — белый костюм, что странным образом напомнило о свадьбе.       Изуку даже огорчился тому, что не может сказать об этом пекарю: судя по всему, тот до сих пор не освободился.       Он разблокировал двери, фары приветливо мигнули.       — Я живу на окраине Накано. Пришлось потрудиться, чтобы найти частный дом. Этот район удобен для бизнеса, но крайне консервативен в плане жилья. Тот, кто вырос, гуляя по двору, никогда не смирится с ограниченностью квартир.       Прежде чем полностью залезть внутрь, он похлопал ботинками: не хотелось заносить снег внутрь салона. В машине было так же холодно, и Изуку первым делом включил подогрев сиденья — в последнее время он пользовался им каждый день, — а после сунул телефон и бумажник в отделение под магнитолой. Так ничего и не ответив, Кацуки сел рядом и пристегнулся.       Наверное, он безмолвно соглашался с ним: оба выросли на одной улице и имели примерно одинаковые представления о доме. Скорее всего, он снова вспомнил про своих родителей — на его лице опять появилось отстраненное выражение. Необходимо было срочно вовлечь его в разговор.       — Как вы считаете?       Дворники медленно елозили по стеклу, стирая остатки снега. Еще немного, и можно было отправляться.       — Что бы вы предпочли: частный дом или многоквартирный?       Тот посмотрел на него так, будто не умел видеть. Задумчивые алые глаза глядели насквозь, в пелену невеселых мыслей. В закрытом ото всех пространстве, в маленьком теплом салоне скорбь снова взяла верх.       Наверное, было бы лучше, если бы на месте Изуку оказался кто-то другой. Кто-то, кто был ему действительно близок, кто-то, кто представлял, на какие темы поговорить, о чем незначительном сообщить, чтобы улыбкой развеять тьму. Изуку знал, что совершает ошибку. Что в любом другом случае ни за что не предложил бы план с ночевкой, не стал бы стирать грань между клиентом и человеком, которого знал с детства. Они с Кацуки делили юность, череду долгих и сложных лет. Эта череда, тонкая невидимая нить, не давала Изуку расслабиться, вынуждала его беспокоиться о чужом благополучии. Как ему следовало себя вести? Теперь, когда они сидели в его машине? Поддерживать профессиональный тон или найти золотую середину?       Оставив стены офиса, Изуку ступил на неизведанную дорогу, в которой личное и работа смешались в одно.       — В частном доме можно завести животное, — ответил он на собственный вопрос. — Выйти во двор и посадить цветы. У меня живет кошка, ее зовут Хару. Вот вы любите животных?       Его взгляд стал более осмысленным:       — Да.       — Отлично! — воскликнул Изуку, довольный, что наконец-то сумел завладеть его вниманием. Они уже выезжали с парковки, и ему пришлось пропустить серый седан перед тем, как повернуть на улицу. — Хару умеет лечить. Наверное, это прозвучит невероятно, но однажды она забрала мою боль.       — Говорят, — заметил Кацуки задумчиво, — животные похожи на своих хозяев.       — Честно сказать, она принадлежит не мне, а…       Изуку прервала негромкая мелодия телефона. Он даже забыл о том, что беззвучный режим перестал действовать и изумленно уставился на гаджет. Обычно звонки отключались во время работы, чтобы не беспокоить естественный ход сеансов, но в его подсознании последний из них действовал до сих пор, а принятый им клиент все еще был рядом и выжидающе глядел на него. Плавные аккорды продолжали литься, любимый ноктюрн Шопена наполнял тишину успокаивающими нотами фортепиано.       — Простите, — зачем-то извинился Изуку, хотя имел полное право на частный звонок. Кацуки наблюдал, как он берет телефон и смотрит на имя абонента — Хитоши. Словно почувствовав, что разговор зашел именно о нем, тот решил набрать его первым.       — Да.       — Зуку? Алло?       — Тоши, — говоря это, Изуку перевел глаза на дорогу. Машин было так много, что они почти сразу застряли в пробке, — ты уже дома?       — Нет, я звоню, чтобы сказать, что задержусь. В отделе полный завал, и на меня повесили еще одно дело. Еду опрашивать свидетеля, буду нескоро.       Голос Тоши звучал отстраненно, предельно официально. Когда тот находился на службе, то не допускал лишних эмоций. Однажды, будучи внештатным консультантом, Изуку пришлось работать под его началом, и тогда Хитоши Шинсо являлся строго его коллегой, который ни словом, ни взглядом не обмолвился о том, что они состояли в интимной связи. Пожалуй, так было даже лучше: ему не пришлось объяснять то, почему на роль помощника выбрали именно его. В полиции считали, что выбор пал случайно, что отдел производил тщательный отбор. На деле же, пусть и талантливый психолог Мидория Изуку получил место из-за того, что спал с одним из лейтенантов.       — Понял, — ответил он. — Береги себя.       — Конечно.       Связь оборвалась.       Изуку убрал телефон и негромко вздохнул — подобное происходило почти каждый день: Тоши задерживался, а Изуку желал ему удачи. Не то, чтобы он устал от этого, скорее не мог успокоиться. Убийство означало гуляющего на свободе преступника, а опрос — потенциальную жертву, либо самого убийцу. Ему хотелось быть более вовлеченным, загородить Хитоши в момент, когда тому вновь прилетит пуля. Понимание, что беспокойство никак не поможет, совсем не решало проблему, поэтому Изуку собирался нагрузить себя тренировкой. Дома, в оборудованной тренажерами комнате, он смог бы сбросить накопившееся напряжение.       — Прошу прощения, — снова извинился он, кидая взгляд на Кацуки. Казалось, алые глаза ни на секунду не покидали его лицо. — Мне пришлось отвлечься, и…       — Вы не должны извиняться, — грубо перебил его тот. — Я благодарен вам за то, что вы до сих пор возитесь со мной. Это ваша личная жизнь, и вам не нужно ничего объяснять.       И снова противоречие кольнуло грудную клетку. До боли знакомые жесткие нотки странным образом сочетались с новым, уважающим его границы Бакуго Кацуки. Он изменился до неузнаваемости, а Изуку забывал об этом всякий раз, когда представлял старую реакцию: неравнодушие к каждому шагу, граничащее с одержимостью, которую тот демонстрировал в средней школе. Этот Кацуки был другим, и отчего-то Изуку хотелось узнать его. Быть может, поэтому он готов был стереть грань между ними? Возвращался назад, чтобы встретиться посередине и найти что-то, что до сих пор связывало их?       Прорабатывая собственные чувства, он разобрал их на составляющие и осознал, что кроме обиды и боли испытывал восхищение. Вопреки всему, что тогдашний Каччан сотворил с ним, Изуку продолжал тянуться к его несокрушимому и властному образу, к человеку, который готов был победить несмотря ни на что. Он признавался себе, что отчасти помешательство было взаимным, и возможно, именно Кацуки был его первой влюбленностью. Человеком, благодаря которому он осознал свои предпочтения.       Кацуки невозможно было не восхищаться и невозможно было игнорировать. Клубок из эмоций, что связывал их тогда, сидел в сердце Изуку очень долго. Кажется, какая-то его часть все еще хранилась глубоко внутри.       — Да, — улыбнулся он. Машина перед ними сдвинулась, и они снова начали движение, — вы правы.