Пуля

      Пистолет смотрел Изуку прямо в сердце. Неправильное движение — и его жизнь бы остановилась. Неожиданно для самого себя он превратился в мишень.       — А что будет с теми, кого вы любите? Что они подумают о вас? — всем своим видом он показывал, что не боится. Что не от чужого желания зависит, проснется ли он завтра. Одно крохотное движение пальцев, одна неправильная мысль, так мало требовалось для того, чтобы совершить непоправимую ошибку.       — У меня никого не осталось! Некому думать об этом!       — А ваши друзья?       — Переживут!       — Что насчет романтических чувств? — Изуку глядел на Кацуки проникновенно, пытаясь докопаться до той части, что еще не была поглощена гневом. Пытался создать подобие связи, что невидимым канатом протянулась бы между ними. Уязвимый и покоренный, он вглядывался в алые глаза, одним только взглядом передавая, что не представляет опасности. Что можно выдохнуть и расслабиться. Что Кацуки не один.       Тот чуть опустил оружие. Теперь, если бы пистолет выстрелил, то попал бы в руку или стул, но никак не в сердце.       — Есть ли человек, который важен вам? Чье мнение изменилось бы, если бы вы убили невиновного?       Гнев никогда не являлся основной эмоцией. Он был всего лишь первым слоем, за которым таилось более глубокое чувство, чаще всего страх. Страдание оттого, что у человека что-то отняли.       Лихорадочное пламя в глазах Кацуки немного поутихло. Тот вдох за вдохом находил путь обратно, маска шла трещинами, уголки губ опустились вниз. Изуку держал его внимание на себе, перетягивая внимание зрительным контактом. Нужно было перенаправить страх в сторону любви, воззвать к позитивным и теплым чувствам, чтобы те задавили ростки насилия. Если бы тот мог почувствовать любовь хоть на секунду, этого было бы достаточно.       — Важный для вас человек хотел бы, чтобы вы стали преступником?       Тот снова молчал, словно застряв на перепутье и запутавшись в противоречии чувств. Когда-то давно Изуку приходилось видеть на его лице похожее выражение.       Видение другого Кацуки — пятилетнего и широко улыбающегося — возникло перед глазами, видение его самодовольного друга с румяными щеками и восторженным блеском в глазах. Когда-то они с Кацуки — тогда еще Каччаном — проводили вместе почти все свободное время. Их родители дружили, а дома располагались напротив друг друга, что сделало их друзьями чуть ли не с пеленок. Тогда еще тот не был заносчив и груб, не кичился деньгами или силой, позволяя Изуку видеть себя настоящего. Еще до того, как тот осознал, насколько большая пропасть лежит между ними, насколько из разных миров происходят их семьи.       У Изуку была поношенная одежда, которая сильно отличалась от дизайнерских вещей Бакуго. Он был самым низким и слабым в классе, что сразу сделало его объектом для насмешек. Кацуки же наоборот оказался самым сильным и высоким, его отметки были лучшими в классе, и за что бы тот ни брался, все выходило превосходно. Очень быстро тот обзавелся кругом почитателей, которые следовали за ними по пятам, выполняя любое, даже самое бессмысленное поручение. Изуку же выкинули за ненадобностью, никто не хотел общаться с ним, а если такой человек все же находился, то прихвостни Бакуго делали так, чтобы тот присоединился к тем, кто его высмеивал. Сам же Кацуки никогда не заговаривал с Изуку, даже не смотрел в его сторону до самой средней школы, когда кто-то пустил слух о его нетрадиционной ориентации. Тогда то и начались потоки оскорблений и жестокие избиения, не проходило и дня без того, чтобы его не окунули в унитаз или не подвесили на крюк в спортивном зале.       Еще долгие годы после выпуска Изуку снились кошмары, в которых он задыхался, глотая вонючую сточную воду, или снова оказывался в темном переулке, где Бакуго и его прихвостни пинали его сжавшееся в комок тело.       Ему понадобилось достаточно много времени, чтобы перешагнуть через это, и теперь, глядя в хорошо знакомое лицо, он не чувствовал ничего, кроме желания помочь.       — Есть ли кто-то, кто вам небезразличен?       Внутри Кацуки что-то разжалось, во взгляде мелькнуло сильное чувство.       — Да, — хрипло и коротко ответил тот.       — Вы хотите, чтобы этот человек видел в вас убийцу?       Тот вдохнул так резко, будто нырнул под лед, рука с пистолетом перестала быть неподвижной. Его всего начало трясти, Кацуки больше не смотрел на Изуку, взгляд его расфокусировался, ошеломленный осознанием того, что натворил.       Оружие выпало из ослабевших пальцев.       В следующий миг тот и сам рухнул на колени, словно подкошенный. Сгорбил идеально прямую спину, сжался в комок, выглядя так, словно все силы покинули его, фуражка упала, покатившись по полу. Массивные ладони спрятали выражение глаз, но рыдания — глухие и отрывистые — выдали истинное положение дел. Плач звучал задушенно, надрывно, будто Кацуки впервые позволял себе делать это, проживал всю боль, что копилась внутри. Горе терзало его душу, вырывалось стонами и всхлипами.       В этих слезах смешались утрата и любовь, бесконечная печаль, одиночество, тоска и осознание, что ничего нельзя изменить. Ярость, которой Кацуки заглушал свои истинные чувства, наконец-то сдала позиции.       Сев рядом с ним на пол, Изуку без лишних слов прижал его к себе. Дрожь рыданий, что сотрясала мощное тело, передалась и ему, из глаз сами собой полились слезы. Это был первый раз после долгих лет, когда он видел друга детства плачущим. Подобное проявление доверия будто бы связало двух Кацуки воедино — того маленького, что вместе с ним восхищался Всемогущим, бегал по двору и строил песочные замки, и того незнакомого и серьезного, что пришел к нему на прием. Будто бы и не было всей их жизни, машина времени крутанула назад, возвращая их в точку невозврата — момент, когда они все еще были близки, но совсем скоро должны были потерять друг друга.       Изуку держал Кацуки в объятиях и вспоминал тетю Мицуки и дядю Масару, которые всегда были добры к нему. Тетю, которая любила гладить его волосы, и дядю, который готовил вкуснейший карри. Дни, когда они вместе жарили барбекю и праздновали дни Рождения. Дни, когда все четверо собирались за просмотром фильмов и спорили о мотивах героев. В такие моменты Изуку чувствовал себя частью большой и полной семьи, счастливые воспоминания об этом грели до сих пор.       Кацуки опустил лоб ему на плечо. Светлые мягкие пряди пощекотали щеку. Изуку легко погладил его по спине, вдыхая горьковатый аромат парфюма, похожий на жженую карамель.       — Деку, — вдруг прошептал тот, и ладонь Изуку замерла на лопатке. Старое прозвище, сказанное хриплым низким тембром, прошлось по позвоночнику мурашками. — Это я во всем виноват. Я должен был уберечь их.       Сердце сбилось с ритма, а разум наполнился тысячей вопросов, не связанных с ситуацией пациента. Значит, Кацуки все-таки помнил его? Помнил детство и школьные годы? Отчего-то этот факт сделал происходящее чем-то иным, нежели простое взаимодействие психолога с клиентом, а объятие — чем-то большим, чем обычная эмпатия. Когда-то они были друзьями, еще до того, как все изменилось, и Кацуки начал ненавидеть его, а теперь пришел к нему в самый сложный и тяжелый момент. Случайно ли тот выбрал его из всех специалистов этой области? Или пришел намеренно?       Должен ли был Изуку показать, что тоже помнит? Что дорожит прошлым, пускай и погребенным под другими, ранящими воспоминаниями?       Прошла минута, во время которой Кацуки отодвинулся и убрал ладони от лица. Зрелище покрасневших век и белков глаз, что делали радужку более темной и глубокой, и мокрых дорожек на щеках, показалось сюрреалистичным. Это лицо — совсем не похожее на лицо подростка, которого он когда-то знал, с правильными взрослыми чертами, принадлежащее несокрушимому человеку, который никогда и никому не показывал свою боль. Раньше Изуку доводилось видеть его презрительным, злым или брезгливым, наблюдать сосредоточенное выражение, когда тот отвечал на уроках, видеть улыбку Кацуки пятилетнего, слезы обид, но никогда — никогда он не видел его слабость.       И тогда он решился:       — Каччан, — выдохнул он так тихо, что едва себя услышал. Другим, непрофессиональным тоном, потому что прозвище — мягкое и доброе — трогало что-то в душе, заставляя тембр звучать иначе, более интимно. Изуку так давно не говорил эти два слога, что почти забыл, как нежно они звучали.       Взгляд Кацуки мгновенно потеплел. Тот очевидно понял, что прошлое все еще существовало в их общих воспоминаниях, а Изуку неожиданно почувствовал себя неловко. Показалось, что он выходит за рамки, что действует неправильно, хотя в общем-то не сделал ничего такого: тактильная помощь вроде похлопывания по ладони, плечу или объятий сильно помогала в подобные моменты. Только вот эти объятия затянулись дольше положенного, а зрительный контакт нельзя было назвать просто поддерживающим.       Потому что Изуку вглядывался в человека напротив, пытаясь найти подтверждение собственных чувств. Прозвища связали их снова, делая людьми, которые когда-то были близки, что-то незримое натянулось между ними, отозвавшись забытым и недосказанным, ласково кольнуло под ребрами.       — Вы ни в чем не виноваты, — в конце концов, сказал он мягким, но нейтральным тоном. — И вы это знаете. Когда вы последний раз отдыхали?       — Позавчера? Не знаю. Не помню.       — Вам нужно поспать, — Изуку в последний раз провел ладонью по широкой спине и аккуратно разорвал объятия. — Хотя бы пару часов. Тогда вы сможете взглянуть на произошедшее свежим взглядом.       Кацуки тяжело вздохнул и с усилием потер лицо, избавляясь от следов слез, и вновь взглянул на него: знакомый и незнакомый одновременно. Первым поднялся с пола и поднял фуражку, машинальным движением надевая ее на голову и скрывая торчащие во все стороны, светлые колючки волос. Повел плечами, будто пытаясь сбросить лежащий на них груз:       — Не думаю, что смогу. В любом случае, — тот махнул рукой на часы, что висели над окном, — мое время вышло.       Изуку поглядел на циферблат, с удивлением ловя себя на мысли, что совсем потерял счет времени, и тоже поднялся. Медленно отряхнул брюки от несуществующей пыли, чтобы дать себе время на правильный ответ.       Брошенное оружие продолжало лежать на полу, поблескивая черным боком и походя на огромное уродливое насекомое. Взгляд Кацуки тоже опустился вниз, и сердце Изуку похолодело: нельзя было позволить тому забрать оружие. Агрессия могла легко вернуться, и тогда тот наворотил бы непоправимых дел. Как Изуку должен был оградить Кацуки от подобного? Должен ли был соблюдать дистанцию или подпустить чуточку ближе? Возможно все-таки стоило передать его другому специалисту, не столь вовлеченному, но думать об этом было уже поздно.       — Вы уверены, что готовы уйти? Готовы пойти домой?       — Не уверен.       — Вы живете один?       Тот коротко кивнул.       — Есть ли кто-то, кому вы доверяете? К кому вы можете пойти?       — Мой друг. Он посоветовал прийти к вам. Но сейчас он на работе и наверняка не освободится раньше десяти часов. Ничего страшного, я просто пойду к себе.       Сделав шаг влево, Изуку наклонился и осторожно подобрал пистолет. Корпус оказался холодным и гладким, и лег на ладонь так удобно, будто он пользовался им всю жизнь. Это была опасная и убийственная вещь — предохранитель все еще был снят, и малейшее нажатие на курок привело бы к выстрелу. Не медля ни секунды, Изуку аккуратно поставил его обратно, а затем положил оружие себе на стол.       Кацуки молча наблюдал за его действиями. Выброс адреналина закончился, усталость постепенно брала свое.       — Вам нельзя сейчас оставаться одному, — спокойно и мягко возразил Изуку, — и нельзя брать в руки оружие. Знаю, вы — полицейский, но это мое предписание. Послушайте, — он сделал небольшую паузу, в последний раз взвешивая все «за» и «против», спрашивая себя снова, правильно ли поступает, — вы можете переночевать в моем доме. У меня есть гостевая комната, так что вы точно меня не стесните. Пожалуйста, соглашайтесь.       Изуку предполагал, что Кацуки будет упорствовать, но вопреки опасениям тот лишь снова кивнул:       — Я сделаю все, как вы скажете, доктор. В конце концов, вы - второй человек, которому я могу доверять.