Глядит лисой, пахнет волком.

— Маленькая девочка… со взглядом волчицы… Лезвие в руках было маленьким и бликовало от жёлтого света лампы. Ванная казалась меньше, чем она была на самом деле — но это только из-за того, что всё моё внимание лучом сошлось на отражении, где Лайла Росси держала в пальцах крошечную острую железку. Или это сталь? — Я тоже когда-то… был самоубийцей. В моей прошлой, — какой же она была хорошей! — жизни были моменты, когда я хотела умереть. Наложить на себя руки. Всегда останавливала банальная брезгливость: после смерти-то сфинктеры расслабляются, и под тобой оказывается лужа всего того, что до этого удерживал твой кишечник. Это же фу. От одной мысли тошнить начинает. А когда кто-нибудь тебя найдёт в этой вони? В этом дерьме, которое ты оставишь после себя? Только дерьмо и останется, больше ничего. В этом плане моему прадеду повезло — он умер на туалете. Чистенько всё вышло, даже квартиру убирать после не пришлось. Только задницу подтереть, как ребёнку. Все мы становимся детьми в глубокой старости, словно пытаясь вернуться в утробу наших кармических родителей. Эй, мама, папа, примите обратно своего ребёнка. Он наигрался и нагулялся в этой отвратительной реальности. Он больше не может. — Я тоже лежал… в окровавленной ванной. Проблема — в квартире Росси не было ванны. Только душевая кабина. Так что вены не порежешь. Лезвие было тонким-тонким, бликовало от света. Посередине — выемка для бритвы. Лезвие было красивым и очень острым. — И мо-олча вкушал… дым… Дверь за моей спиной распахнулась. От неожиданности я вздрогнула, пальцы расслабились, и лезвие упало в раковину. В трубу оно не ушло из-за сетки, так что позорное подтверждение моей слабости можно было увидеть. Он и увидел. Когда Феликс подошёл ко мне со спины, — за его хищными кошачьими движениями я следила через отражение, — то лицо у него из перекошенного от гнева медленно расслаблялось до равнодушного спокойствия. Когда Феликс встал за мной так близко, что спиной я чувствовала жар его тела, то серые глаза сразу выхватили блики лезвия. Лампочка была жёлтой. Металл бликовал тем же жёлтым. Феликс был высоким, даже выше Адриана. Выше меня уж точно, сантиметров на двадцать. Настоящая каланча. Он обогнул рукой моё тело и выхватил из раковины жёлтое бликование с выемкой посередине. Затем, ничего не говоря, жёстко схватил меня за плечо и выволок из ванной на кухню — такую же маленькую, как и всё в квартире Росси. Одной рукой обхватив за талию, Феликс усадил меня на кухонную тумбу, как ребёнка. Легко задрал подол юбки, обнажая бедро, и приставил к коже лезвие, выхваченное из раковины. Склонившись ко мне, уперевшись лбом в мой лоб, Феликс уставился в мои глаза и медленно провёл лезвием по коже. Я вцепилась парню в плечи. Боли сначала не было; она появилась потом: пульсирующая, ноющая, нарастающая с каждой секундой. Ноге быстро стало мокро из-за крови. На глазах у меня выступили слёзы, переливающиеся через нижнее веко. — Самоубиться захотела, а? — зашипел Феликс практически мне в губы; его глаза налились зелёным, а зрачки вытянулись, как у кота. — Уже боли не боишься, а?! Рубашка на его рукавах задралась, и, когда я посмотрела вниз, — боже мой, сколько красного; это всё моя кровь? — то я увидела на чужих запястьях ровный частокол старых шрамов. Белые полосы шли одна за другой, с педантично-ровным расстоянием между ними. Феликс отнял лезвие и сразу же приставил его к другому месту на ноге — чуть ниже первого пореза. Нажал, проколол кожу, но не успел провести, оставляя новый след — его руку я оттолкнула. — Н-не надо! Губы у меня сводило так, что я едва могла говорить. Да и дышалось с трудом. — Не надо? Тогда какого хрена я слышу твои суицидальные песенки, а потом нахожу с лезвием в руке?! — П-п-прости-и-и… Феликс отбросил лезвие в сторону, рухнул на колени и подтащил меня к краю тумбы. Затем широким мазком лизнул порез. Сглотнул. Посмотрел на меня снизу вверх. Кожа вокруг рта у него была вся измазана в крови — неправдоподобно яркой, словно это простая краска. Он вылизывал рану, пока я давилась рыданиями и пыталась справиться с истерикой. Когда царапина под его языком растворилась, словно её и не было, Феликс встал и притянул меня к себе, скрывая от мира за горячими жёсткими руками. — Дура, — прошептал он, сжимая меня в странном, почти болезненном объятии. — А если бы я не решил тебя проверить? — Г-говорят, у котов… хорошая инт-туиция… — Дура, — повторил Феликс, утыкаясь носом в мои волосы и пачкая их моей же кровью. — Не смей меня оставлять.