Come Home to Your Anchor

Несмотря на то, подобное клише из ромкомов больше похоже на жуткое поведение, Тео Рейкен, забирающийся в спальню Лиама на втором этаже дома Гейеров через окно, явление более распространенное, чем можно было бы предположить. Если бы Тео прокрался в комнату Лиама минут двадцать назад, он бы застал младшего за усердной работой над эссе по испанскому, какой-нибудь одностраничной статьей с огромными интервалами о его любимом хобби и о том, почему ему нравится этим заниматься, с дополнительным требованием, чтобы было использовано по крайней мере пять слов, связанных с банковской тематикой. Как бы то ни было, Лиам отказался от попыток направить свое внимание в какое-либо академическое русло — это раздражает даже в лучшие дни — и он лежит на спине, как морская звезда, на своей неубранной кровати, подбрасывая резиновый мячик в потолок, пока в его наушниках гремит Queen. Значит, именно запах, а не звук, как ни странно, предупреждает его о присутствии Тео. Пульс Лиама не подскакивает и не учащается; вместо этого он слегка приподнимает голову, его рука застывает на полпути броска, и он замечает помятую фигуру Тео в рваных джинсах с одной ногой, перекинутой через подоконник. Тео выглядит почти… удивленным. Или, вероятнее, застигнутым врасплох. Как будто он проделал весь путь сюда, откуда бы, черт возьми, это ни было, остановился в таинственных уголках Бейкон-Хиллз, взобрался по водосточной трубе и прополз по плоской крыше с той характерной тишиной, которая была вбита в него целой жизнью молчания, а затем открыл окно Лиама Данбара, не ожидая, что сам Лиам Данбар окажется здесь. На мгновение их взгляды встречаются. Тео с протертой подошвой своих конверсов в дюйме над ковром Лиама, одной рукой держась за оконную раму, а другой над головой на нижней части стекла, и Лиам с открытым ртом за секунду до того, как он захлопнулся, потому что шарик из резиновой ленты отскочил от потолка, и ему пришлось карабкаться, чтобы поймать его. — Ты странно пахнешь, — говорит Лиам. — Почему от тебя так странно пахнет? Тео не отвечает. Это, должно быть, первое, что наводит Лиама на подозрения — тот факт, что от Тео не слышно даже тени язвительного ответа — но Лиам все еще в замешательстве, впитывает резкий имбирный оттенок запаха Тео, смесь всех негативных эмоций, которые Лиам когда-либо ощущал, объединенных в одной закрытой комнате. Усталость. Страх. Отвращение. Тревога. Смирение. Лиам не может с уверенностью выделить что-то из этого с первого взгляда, будучи укушенным, а не рожденным оборотнем, у которого в Бикон-Хиллз несколько более высокие приоритеты, чем тренировка своего нюха. Но что его нутро мгновенно кричит ему, так это плохоплохоплохо. Только когда Тео пытается поставить обе ноги на ковер и вынужден остановиться на секунду, прежде чем двигаться, как будто он в прострации, Лиам действительно садится, насторожившись, подозревая, что химера может пострадать. Расстояние до кровати Лиама — самое большее два шага. Тео преодолевает его прежде, чем младший успевает подскочить и схватить его, или поддержать, или… сделать что-нибудь полезное в этом роде. Не произнося ни слова, Тео забирается сначала одним коленом на край матраса, затем вторым, и кровать прогибается и скрипит от их неравномерного веса, когда Тео тянется к углу одеяла Лиама, подтягивает его и проскальзывает под него. Лиам пристально смотрит. Тео игнорирует его, придвигается ближе к нему на кровати, все еще сжимая руками край одеяла. Он вздрагивает один раз, а затем исчезает под хлóпком. — Тео? — шепчет Лиам. Тео не отвечает. Макушка его головы едва видна над краем одеяла, пряди челки падают на ткань и шуршат от едва заметного движения во время неглубоких вдохов. Кажется, он готовится что-то сказать, наконец-то ответить Лиаму, но проходят секунды, и становится ясно, что в ближайшее время с его уст не сорвется ни звука. Лиам закусывает губу, нахмурившись. Тео даже не потрудился снять ботинки и пнуть их в угол комнаты, как он делает каждый раз, когда залезает в окно Лиама, и они молчаливо решают, что он переночует здесь. Теперь, когда Лиам достаточно сильно сконцентрировался, он также может различить учащенное сердцебиение Тео, стучащее, как у бегущего кролика. Его собственный пульс учащается в такт с пульсом Тео. — Тео. Хей, — снова бормочет Лиам. Он наклоняется вперед и осторожно оттягивает одеяло, чтобы увидеть лицо химеры. Тео, должно быть, действительно не в себе, потому что он реагирует недостаточно быстро, чтобы прикрыть лицо тенью от одеяла. В ту долю секунды, когда свет лампы в комнате освещает черты его лица, Лиам может прочитать боль, запечатленную на нем. — Черт. Где ты ранен? Тео, ты должен мне ответить. На тебя напали? Это… это были охотники? Почему ты мне не позвонил? Пока безумные вопросы сыплются с его губ, Лиам высвобождает ноги из-под одеяла с другой стороны кровати и придвигается ближе, его кончики пальцев зависают прямо над плечом Тео, он не уверен, куда положить свою ладонь, чтобы не причинить боль старшему. Тео хмыкает. Сделав вдох, который больше похож на нечто среднее между хрипом и вздохом, он бормочет: — Нет. — Нет? — повторяет Лиам. Он изо всех сил старается, чтобы в его голосе не прозвучали истерические нотки. — Нет, что? Нет, как? Тео. Тео. Он довольствуется тем, что тычет Тео в щеку, поскольку это единственная различимая поверхность тела Тео в тусклом свете комнаты, которая определенно не пострадала. Тео ничего не объясняет. Вместо этого, после половины секунды пугающей тишины, он снова нащупывает одеяло и сползает по кровати, снова зарываясь под него. Лиам в замешательстве хмурит брови, пока секунду спустя не чувствует, как макушка Тео ударяется о его бедро. Растрепанные волосы Тео касаются обнаженной кожи Лиама чуть выше пояса его спортивных штанов, где его рубашка задралась в попытке сократить расстояние между ними. Только теперь Лиам находит в себе силы убедить себя в том, что если бы Тео действительно был ранен, то зловоние крови в воздухе уже было бы невыносимым. Он немного расслабляется, но все еще не может сдержать нотку беспокойства в своем голосе. — Тео, ты должен сказать мне, что случилось. Давление головы Тео на его бедро в ответ бесконечно увеличивается. Лиам повинуется своим инстинктам и позволяет своей руке коснуться головы Тео. В тот момент, когда его ладонь соприкасается с черепом парня, Лиама пронзает вспышка боли. Это настолько мощно и ослепляюще, что в течение минуты он может только сидеть, стиснув зубы и сдерживая проклятие за зубами. — Боже, — все равно ругается он на выдохе, когда их отпускает первая волна боли, и он может сморгнуть слезы и снова сосредоточиться. Он еще раз смотрит на Тео сверху вниз, понимая. — Боже, — снова шепчет он. — Тео, почему ты не сказал, что у тебя мигрень? Ответ занимает немного времени, но Лиам терпеливо ждет. Наконец, Тео пожимает плечами и говорит хриплым голосом: — Не в первый раз. — Ладно, это самое глупое оправдание, почему ты не рассказываешь о своей боли, которое я когда-либо слышал, — упрекает его Лиам. Он все еще крепко держит руку на затылке Тео, его пальцы зарылись в пряди мягких волос и двигаются, чтобы пригладить их. Напряжение покидает тело Тео, и его тело обмякает от облегчения, в то время как остальная боль постоянным потоком просачивается в организм Лиама. — Кто бы говорил, — невнятно произносит Тео в бедро Лиама. — И это ты… рассказываешь мне о глупости. — Да, и именно поэтому тебе действительно следует задаться вопросом, куда делись клетки твоего мозга прямо сейчас, — парирует Лиам с тихой яростью. Ему почти хочется сжать руки в кулаки и разбить их обо что-нибудь — согнуть что-нибудь невозможное или сломать, пока это что-то не разлетится вдребезги у его ног, — но потом он вспоминает, что это Тео, а Тео вырос среди острых краев зазубренных зубов и колющих игл, и последнее, что прямо сейчас нужно, чтобы еще один человек не смог быть нежным с ним. Итак, Лиам делает глубокие вдохи — жадно вдыхает запах Тео вместе с воздухом и находит небольшое облегчение в том факте, что химера теперь пахнет просто усталостью и комфортом — и он расслабляет костяшки пальцев на черепе Тео. Вместо этого он начинает беспорядочно перебирать пальцами его волосы. Линейные штрихи превращаются в завитки, а затем в восьмерки. Он чувствует, что его мозолистые пальцы слишком неуклюжи, чтобы доверить им подобную задачу, но затем он снова опускает взгляд на Тео, наблюдает, как тени танцуют на его скулах, как трепещут его темные ресницы, а губы приоткрываются с более ровными вздохами, и Лиам думает — это нормально. Это в самый раз. Довольно скоро он уже рисует разные предметы под локонами Тео, проходя пятью пальцами по всему пространству от затылка до обнаженной кожи виска и обратно. Тео моргает, медленно и удовлетворенно, и слегка шмыгает носом, когда перемещается так, что его щека теперь покоится на одном из скрещенных бедер Лиама. — Ты только что нарисовал клюшку для лакросса у меня на голове? — спрашивает он. — Заткнись, — шепчет Лиам в ответ. — Заткнись, нет, я этого не делал. — Ты сделал, — выдыхает Тео. — И… это рыбья голова? — Волчья, придурок, — бормочет Лиам. Тео хмыкает, его губы растягиваются в самодовольной ухмылке, которая говорит Лиаму, что он даже не считает нужным признавать нелепость ответа. Лиам чувствует, как что-то разжимается в его груди, что-то обмякает и… возвращается на место, думает он. С Тео все в порядке. С ним все нормально. Или, по крайней мере, он пришел сюда, потому что знал, что здесь с ним все будет в порядке, и он доверяет Лиаму настолько, что позволяет прикоснуться к нему и исцелить. Когда Тео сгибается еще сильнее, так, что его колени оказываются на одном уровне с икрами Лиама, бета с испугом замечает, что рука Тео вцепилась в ткань его спортивных штанов. Он, вероятно, мог бы посмеяться над ним по этому поводу. Подшутить над редким проявлением детской привязанности. Но Лиам этого не делает. Вместо этого он позволяет своей свободной руке скользнуть вниз, чтобы накрыть руку Тео, и давить вниз, вниз с легким нажимом, пока тепло его ладони полностью не окутает знакомый и вездесущий холод кожи Тео. В ответ из груди Тео вырывается низкий рокот. — Ты знаешь, что вызвало мигрень? — осмеливается спросить Лиам. Тео пожимает плечами, насколько это возможно в его свернувшемся калачиком положении. — Ты сказал, что это не в первый раз. Когда… когда она началась? Глаза Тео моргают, открываясь, и невидяще опускаются куда-то на колено Лиама. — Когда мне было девять, — отвечает он, и Лиаму не нужны дальнейшие объяснения, чтобы сложить кусочки воедино. Он бы указал на то, что оборотни обладают сверхъестественными способностями к исцелению. Что оборотни должны быть невосприимчивы к физическим недугам. Но с помощью единственной фразы Тео он вспоминает, что этот парень — вовсе не настоящий оборотень. Он предполагает, что если сделать ему надрез и ввести Бог знает, какие псевдонаучные вещества, у чудесного превращения будет по крайней мере один неприятный побочный эффект. — Она была у тебя с тех пор, как ты вернулся в Бикон-Хиллз? Тео утвердительно хмыкает. — Почему ты мне не сказал? Тео снова пожимает плечами. — Сегодня было просто очень плохо, — шепчет он. На самом деле это не ответ сам по себе, потому что все еще возникает вопрос, почему Тео не доверяет Лиаму настолько, чтобы рассказать о проблеме с самого начала. Тогда Лиам вспоминает, что доверие для Тео так же чуждо, как слово в любом иностранном языке. Вместо этого он меняет тактику: — Ты должен что-нибудь съесть. Запах Тео портится. Сначала Лиам не может этого понять. Как бы Тео ни ругал Лиама за то, что он глотает пищу так, словно это его последний обед, сам химера никогда бы не отказался от еды. — Ага. — Тео. — Ладно. Возня Лиама его волосами приостанавливается. Он мягко дергает за пряди, заставляя Тео снова открыть глаза и посмотреть на него. Лиам удивляется, почему он вдруг боится спросить слова, которые вертятся у него на кончике языка, и все же он больше не может их избегать: — Ты что-нибудь ел? Тео твердо и упрямо встречает его взгляд. Не потому, что у него есть ответ, который Лиам хочет услышать, а потому, что оборонительность сделала его вызывающим даже в его молчании. Когда губы Тео сжимаются в линию, Лиам знает ответ. — Я уже говорил тебе, — говорит Лиам, чувствуя, как что-то в нем снова ломается, — тебе здесь всегда рады. И не только для того, чтобы залезть в окно моей спальни в любой момент, когда хочешь сорваться, — он делает паузу, чтобы успокоить легкие после судорожного вдоха. — Тебе всегда рады. Что-то в выражении лица Тео рушится при этих словах. Он прячет лицо на коленях Лиама, зарываясь поглубже и теснее прижимаясь к оборотню. Иногда Лиама поражает, как Тео может стоять так высоко и наполнять комнату своим присутствием, когда он на ногах, но в такие моменты, как этот, как сейчас, когда правда о том, как он дрейфует без дома или цели, встает перед ним, он замыкается в себе, как будто он не больше, чем девятилетний мальчик, похищенный Ужасными докторами. Если подумать, у него не было дома последние десять лет. Неудивительно, что теперь он отшатывается от перемен, думает Лиам, и осознание этого поражает его, как удар грома. — Знаешь, это не обязательно должно быть что-то целое, — тихо говорит ему Лиам. — Это не должно быть чем-то большим. Нет, если ты этого не позволишь. Он делает паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, гадая, понял ли Тео метафору. То, что он проник в окно его спальни и осмелился залезть под одеяло Лиама в поисках утешения, тоже не должно было быть большой проблемой. Потому что он был одинок и испытывал боль, и ему некуда было идти, кроме как следовать своему инстинкту и возвращаться домой к своему якорю, когда он в нем нуждался. Тео долго не отвечает, но что-то изменилось в ритме его дыхания: стало тяжелее, каким-то образом, намеренно. Он лежит там, медленно моргая и вдыхая и выдыхая, воздух веером разлетается над коленом Лиама. А затем медленно, неуверенно, он поднимает руку, чтобы вцепиться в руку Лиама, где она зарывается в пряди его волос. Это неуклюже, эта первая попытка взяться за руки; ни один из них не может быть уверен, что это действительно то, чем кажется, за исключением того факта, что, когда пальцы Тео соскальзывают, он пытается вцепиться в костяшки пальцев Лиама для большей прочности. И Лиам — он отвечает без промедления, и он поднимает сначала один палец, а затем другой, чтобы переплести их с Тео, прижимаясь к теплу кожи головы химеры, и он сжимает ее, чтобы убедить его во всем остальном недосказанном, когда слова подводят. Тео смотрит на него снизу вверх, его глаза кажутся одновременно золотыми и серебряными в свете лампы и луны, и он шепчет: — Хорошо. — Хорошо? — выдыхает Лиам. Тео кивает. Его губы скользят по бедру Лиама, обтянутому тканью, с таким движением, как будто случайно, по универсальному замыслу, часть его души пытается поцеловать Лиама. — Хорошо. Лиама переполняет нежность, такая сладкая, что это причиняет боль. Его ухмылка глупая, мягкая и ослепляющая. — Хорошо.