Проект: Тейват

Небольшое каменное помещение, где тьма таится по грязным, закопченным углам, а небольшой светильник лишь показывает все уродство полу сгнившего стульчика, чудом не обвалившегося от веса измученной фигуры, что трясется от ледяного ветра, несущего лишь неприятно металлический запах крови. Нашего долгожданного гостя. Редкие всхлипы лишь напоминают о потерянном рае блаженной жизни, приправленной зеркалом различных грехов. Жалеешь ли ты? Готов к последней исповеди, что положит начало грязному и тернистому болоту, называемым прощением? Гость лишь пытается смотреть на Сестер сквозь повязку, будто бы надеясь на милость посланников нашего любимого бога. Там, где чистым диском висит луна, звезды горят последними надеждами — там нет дела до нас. Там больше никого нет — гуляет одинокий ветер по полянам мертвых цветов. Что происходит? Неужто это просто сороконожка пробежала где-то в углу? Ее омерзительные ноги касаются черепов мученных предателей, желавших обвить свободу шипастой лозой — обратить ветер в вечную засуху. Насекомое действует тихо, незаметно, чтобы не разбудить других тварей этого жуткого гнезда. Каждый хочет посмотреть на нового обитателя гнилой чумы, созданной тяжестью атмосферы безмолвного ветра, что просто стоит во всех углах, улочках, сырых темницах города. Иногда он смотрит на нас своими убогими и серыми домишками с темными окнами, отражающими извечную скорбь жителей душных квартирок. Город никогда не спит, подпитываясь пьяными возгласами «свободных» людей. Сестры держат абсолютно равнодушный вид, даже не замечая ни сороконожек в углу, ни черепов, смотрящих своими пустыми глазницами на засохшую кровь грязных стен. Рядом с ушами неприятно жужжит омерзительная муха, прилетевшая на вездесущий запах мясных отходов. Возможно, нужно бежать, чтобы не оказаться очередной приманкой для роя голодных тварей. Но находится здесь — это важная часть исповеди, без которой ты навсегда останешься только греховным отражением на глади грязной воды. Собор Фавония, какого стать очередным черепом, замурованным в твоих каменных стенах? Гость пытается упасть, перевернуть стул, чтобы умереть сейчас, не видя острых ножей, ржавых гвоздей — вестников всей гнили свободы. Хочется просто закрыть глаза, чтобы просто проснуться в чистом озере, когда твое тело больше не тянет на дно. Когда весь мир застывает в объятьях боли, примешь ли ты только веру в Барбатоса? Гость лишь утвердительно кивает, скрашивая последние минуты теплой надеждой, что закована в багровые стены собора. Там, где умирает надежда — воют ветра, пропитанные запахом свежего винограда. Разлетаются семена одуванчиков, превращая все скупость города в цветочный фестиваль. Тогда и ты откроешь измученные глаза, поняв, что сейчас пред тобой предстает последний шанс в обличии монахинь великого Барбатоса. — Послушай, — говорит Розария, постукивая металлическими когтями по ржавой пиле, и кажется будто она покрылась не ржавчиной, а грязной аурой гибели Двалина, — Я читать проповеди тебе не буду, поэтому отвечай сразу — что ты делал у ее окна? Неужто ты как-то с преступной группировкой замешан, а? — Я-я, просто люблю нашу звездочку! — с отчаянием кричит Альберт, пытаясь отмыться от вездесущей грязи взглядов сороконожек и кусачих мух, что уже не могут дождаться своего обеда. Жужжание уже начинает действовать на нервы. Хочется просто поймать муху и съесть ее. — У меня не было ничего плохого на уме! Я-я люблю ее возвышенной, духовной любовью — она мой идол! — Хорошо, обвинения сняты — Розария убирает пилу, смотря на жизнью испытанную железную дверь. — Сейчас я позову Сестер, и они помогут дойти тебе до другой комнаты, где твои раны обработают, дадут выпить одуванчикового вина, как компенсация морального вреда, а я пойду в таверну, так как часы уже отбили рабочее время. — Сестра мысленно испытывает райский вкус вина, забывая обо всем, словно уже проваливаясь в ночную суету Доли Ангелов. На губах остается не кровь — остатки вина. Несмотря на небольшую слабость, в глазах Розарии всегда сияет темное, иногда даже пугающее равнодушие. Кто — то говорит, что ее глаза идеальный для костюмов на Хэллоуин, а другие сравнивают их с ножом идеального преступления. И чем-то они правы. — Что? — Альберт не может верить своим ушам, мозгу, обработавшему практически нереальное благословление, сошедшее вместе с умирающей в темных, ржавых водах сюрреалистичного искусства надеждой. В глазах гостя отражается свинцовые грозовые облака тяжелого неба пред главной битвой, сменяющиеся чистыми небесами небольшого проливного дождя, что смоет всю кровь недавних грехов. Дни сменяются неделями, месяца годами, а на старой поношенной куртке лишь пополняется палитра запахов из прошлого — от красного весеннего неба до зимней печали. Как и эти стены пропитались жирными пятнами ужасных битв, перемешанных с кровью минувших дней, молитвами, посвящёнными ветру, что нес за собой промышленную пыль зараженной мудрости. Розария знает, что невозможно заставить холодный ветер в знойную жару дуть в свою сторону. Даже если и заставишь, то ветер мгновенно будто закипит, желая тебе смерти на костре. Полностью игнорируя громкие безумные молитвы Альберта, Розария с трудом открывает дверь, подзывая к себе очередное жирное пятно этого собора, что прилипло по прочнее всех засохших багровых следов. Сестра Виктория — листочек сильного дерева, который решил не сопротивляться унёсшему его ветру, а обуздать его — возвести в идола. Остаться верной своей вере может потерявший путь странник, кидающий свой взор на заметенное беспечными снегами темное небо в надежде хоть раз в глупой жизни увидеть самую яркую звезду, и умереть спокойно. Просто заснуть, чтобы больше не ощущать звездную пыль мертвых судеб. Сестра Виктория — это тьма и свет молодого старца по имени Мондштадт, безликая кукла в маске на сожжённой сцене, откуда веет смрадом пепла, отходов и ненависти, но такие же куклы в зрительском зале лишены органов чувств, поэтому рано или поздно от них ничего не останется — они станут частью шоу ржавых трущоб. Бороться против этого бесполезно — пепел уже в твой душе, маска на обезличенной пародии, а чувства унесены ветром. Тебя больше не существует. В глазах Сестры читается лишь раздражение. Не нужно было допускать этого, но нам придется идти на такие меры — мы ангелы, снизошедшие на бренный мир вместе с воем ветров, дребезжанием молний и потрескиванием вековых гор. Мы — это милосердие, тяжелые тучи в засушливой изголодавшей деревни, где жители поднимают свои головы, всматриваясь в ясное небо палящего солнца. И только ветер несет за собой прохлады дождевых полей. Мы — ветер, что несет на своих крыльях очищение. Нас все порицают, но мы не даем им сгнить под палящими лучами знойной жары. Нас должны почитать — наши храмы горят в огне. Но ветер забирает свое. — Отведи его в комнату со шкафом, — Розария говорит неспешно, специально выделяя последнее слово — Пусть им свою ложь рассказывает. — Сестра Розария, вы же помните для кого предназначено это наказание? Мы не можем так просто переводить клопов! — Виктория всегда очень тщательно следила за ними, поэтому можно было их считать тоже прихожанами. Ничего страшного, Ноэлль новых разведет. Просто скажи ей, что это приблизит к ней орден рыцарства, светлого защитника нашего города. — Розария негромко рассмеялась, желая показать свое отношение к светлому дню. — Вы говорите это юной девочке уже года два, и она до сих пор верит, так что рано или поздно все наши клопы окажутся отравлены, да? Ноэлль, конечно, глупая, но я думаю, что когда-нибудь она догадается о вашей неискусной лжи. — Она не откажется от своей мечты, хоть и понимает, что здесь к ней обращаются как к мусору. Хотя, к кому тут обращаются не так? — Сестра! Когда вы отучитесь от этого дрянного хамства! — Виктория со всей силы отвесила Розарии пощечину, что осталось на белом лице красным следом — клеймом главной хамки собора. Розария даже ничего не предприняла, понимая — если она увернется, не дай Барситобас, ударит в ответную, то работы у псевдо-монахини станет в два раза больше, так что здесь лучше потерпеть. Чем больше боли, тем меньше работы. Даже в смерти есть плюсы, когда тебя назначили петь в церковном хоре. — Надеюсь, ты поняла, что делать, а я наконец пойду. — Да, я поняла, что ты — неблагодарная! Варка тебя с колен поднял, а ты… Розария оставила все эти грозные высказывания в далеке, направляясь по узкому коридору к лестнице наружу. Все подземелье собора — это общежитие бедных монахинь, где на закопченных стенах развешаны оголенные фотки ветряных натур, несколько сбежавших племен клопов, создающих большие темны пятна, словно на полотне у криворукого художника, и несколько камер, пропитанных криками и багровыми следами, которые даже сильная метель не сокроет. Розария часто может угрожать людям «шкафом», чтобы поскорее сделать свою работу, потому что при первом упоминании этого волшебного пространства, где клопов на один квадратный метр, словно людей в Ли Юэ и студентов в Сумеру. Все дело в том, что оказаться в замкнутом пространстве с тысячами голодных клопов, когда тебя сопровождает лишь вездесущая тьма — это явно чей — то кошмар, а не пугающая реальность. Будто заживо хоронят… Ты борешься с бесконечными волнами беспокойного моря опасных тварей, пока не понимаешь, что все твои усилия лишь тревожат будоражную душу, кричащую от обилия страха в теперь уж хрупком теле. Кажется, будто в тебе больше нет ни уверенности, ни отваге, бушующей больше самых сильных волн, ведь ты — букашка. Букашка пред последней битвой, перед небом громовым. Ты будешь лишь бежать, пока от ножек ничего не останется, кроме обугленных кусков. Белая немного помятая блузка Розарии прочно впитала неприятный для многих запах дешевых сигарет, а черная юбка с сетчатыми колготками делали ее еще больше далекой от церкви — некоторые скажут: она жрица не Барбатоса, а любви. И душа ее не принадлежит беспечному ангелу ветров — в ней от одуванчикового вина для того места и нет. Свобода душит, пока на тебе есть цепи обязательств перед ней. Важно просто вовремя понять, что ветер уже несет лишь грязь и пепел. Розария выходит из подземелья в собор, мерцающий хрустальном светом луны, где — о святой Барситобас! — нет доставучих сестер, что вечно бегают, путаются под ногами, и, наверное, считают себя выше древних деревьев. К лавочкам в главном зале собора приставлены небольшие парты, мощный сломанный орган стоит во главе зала, словно тот самый хрустальный сервант. Розария садится на самую дальнюю лавочку, кладя на изрисованную парту– сделай вид, что это не моих рук дело — пачку сигарет, что раньше лежала в идеально ровно пришитом кармане. Удивительно, что абсолютно непрактичная юбка всего лишь за час кропотливой работы Ноэлль может стать мини рюкзачком для самого важного. С такой хоть на край света! Но только не в церковную школу — Розария там появляется только по праздникам с сигаретой, когда все рабочие дни превращаются в любовь каждого тунеядца. — Черт, даже и зажигалку не взяла, — негромко ругается Розария, зная, что в соборе уже нет ушей, ведь на лунной глади видно лишь таинственное одиночество. — Я-я принесла ее, сестра Розария! — мягкий женский голос разносится из первых рядов самых чистых парт рядом с могучим органом. Голос рушит идиллию одиночества, наполняя полумертвый собор крупицами мечтаний, что светятся звездами в зеленых глазах главной горничной. Жаль, конечно, что звезды постепенно становятся все тусклее и тусклее, ведь на теле видны лишь следы невыносимых тренировок, которые должны были давать спасительную влагу цветку, но теперь он лишь сохнет. Все это не про Ноэлль — хоть пройдет десять лет ее статуса горничной — в ее душе все равно будет гореть огонь надежды. Звезды взорвутся, но она найдет им замену. Точнее сделает. — Быстрее беги, а то я больше работать не хочу. — Розария хмыкает, чтобы Ноэлль поняла всю тяжесть работы Сестры. Ноэлль быстро оказывается около Розарии, пробегая по небольшому своеобразному коридору между неудобных, жестких лавочек и парт. Розария даже и не понимает, как сидеть на них целых два урока! Обычно после которых она и сбегает… Интересно, а у постоянных посетителей этого прекрасного места сохранилась чувствительность пятой точки? Или она подстроилась под местные условия? Э — эволюция. — Держите, — Ноэлль протягивает немного побитую зажигалку, осматривая одежды сестры на наличие новой работы для лучшей швеи всего Мондштадта. От бдительных глаз Ноэлль ничего не скроешь, поэтому Розарии не приходится каждый месяц покупать новую одежду. Девушка даже подставляется под взгляд горящих зеленых глаз, прежде чем взять спасительный дар. — Может вам еще чего — нибудь надо? — Чтобы ты убралась с глаз моих долой, — Розария закуривает сигарету, выпаривая дым прямо в лицо Ноэлль. Она даже не кривится, только делает более учтивый вид, понимая, что она в чем-то ошиблась — не нужно было быть такой навязчивой. — И сестре Виктории об этом не рассказывай, а то опять эта истеричка жизнь мою утяжелит. — Хорошо! Приятной вам ночи, Сестра Розария! Если что — зовите! — Ноэлль вновь прошла на своё место спереди, продолжая что-то писать в своей розовой тетрадке с котиком в рыцарской форме. Наверное, она опять делает домашнее задание. Розария выкидывает окурок прямо на чистейший пол, сверкающий всем великолепием Бартитобоса. Тянется за телефон в правом кармане, питая себя надеждами о хорошем собутыльнике, которого не будут прогонять за каждый вздох из ее любимой таверны. Проще уже пить самой, а не ждать, пока звезда на голову упадет. Розарии сегодня хочется отдохнуть под светом луны в хорошем заведении. Сестре искренне хочется, чтобы собор также купался в лунном свете, оставаясь в загадочном молчании одиночества. Хочется, чтобы он так и остался загадочным местом, где есть только луна и жесткие лавочки. Холодный телефон в руке мог бы отражать уставшее лицо Розарии, но он слишком сильно заляпан, поэтому в нем читается вся грязь этого места и рук Сестры. Экран загорается, отгоняя лунную тьму, и не знаешь лучше оставаться во мраке или быть ослепленной ярким светом? Ну, хоть где-то Розария просвещается. Надеюсь, что Виктория уже светится от счастья! «Детка, не хочешь прогуляться по ночному Монштадту?» — сообщение от Худшего собутыльника. 3:23 Розария кидает заинтересованный взгляд на экран телефона — неужто Кэйя прочитал ее мысли? Этот недо — пират всегда был местным аналогом сердцеедов стереотипных романов из Фонтейна, которые видят сердце — нет препятствий. Розария смотрит вдаль, размышляя о заманчивом предложении со стороны «Худшего собутыльника», упавшее на голову Сестры, словно молнии на дождливую Инадзуму в самые худшие времена. Может быть, отправится в эпицентр молний, чтобы взглянуть на пьяных бардов в компании таких же пьянюг? Даже если молнии и нагонят, то Розария — не просто букашка. Сестра печатает сообщение, морщась от липкости экрана, что больше похож на телефон неаккуратного слизня. Днем на улице теплый ветер последнего месяца весны разносит приятный запах только расцветшей сирени, а ночью по земле гуляет свежая прохлада — дух великих Океанидов. Весной все цветет, превращая Монштадт в Сумеру до эпохи империи каэнрии. Хочется просто закрыть глаза, чтобы прочувствовать приятный холод подле Сидорового озера, где стрекочут сверчки и летают отгоняющие мрак светлячки. Они будто говорят: «не прикасайся к ним своими томными руками, наполняющими взгляд тьмой истомы, а тело россыпью мурашек. Не веди ты их плохой дорогой незнания, душу растлевающую. Просто знай, что они под защитой моих хрупких крыльев». Но отгоняют они тьму, оставляя Розарию один на один с крестом света, что смотрит, выжидает, чтобы подтолкнуть к дороге прямой грешную душу, но та идет своей дорогой по темным, непросветным лесным чащам. Следует душа на волчий зов, не замечая ни взмаха крыльев светлых, ни пения прекрасных нимф. «Погоди, я вспомнила, что сегодня у меня небольшие дела» «Какие?» — Плохой собутыльник отправил желтый смайлик с высунутым языком. «Мне нужно помочь одному неудачнику. Сегодня он мне написал, что потерял своего друга, а я ему сказала, чтобы он ждал меня на входе собора. И зачем ему Барбара мой номер дала?» «Оу, а почему он к Ноэлль не пошел?» Сообщение остается непрочитанным, ведь Розария тягостно вздыхает от понимания сложности своей работы, потому что помогать Беннету — это подставлять себя под удар молний, неожиданных камней и лавин прямо в летнем городе. Но становится все интереснее — в последнее время пропавших становится все больше и больше, и Розария точно уверена, что за этим стоит кто-то очень большой… и сильный.